Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 78 (всего у книги 206 страниц)
На вторые сутки после возвращения Потапова и Клима с ледника к Большой зарубке снова прилетел самолёт. На этот раз облака не мешали пилоту увидеть лагерь. Он сделал круг над площадкой и сбросил вымпел.
Фёдор и Клим с волнением следили, как всё ниже и ниже спускался белый парашютик, пока Потапов не поймал его рукой.
Самолёт сделал ещё круг и сбросил второй, большой парашют. К нему был привешен мешок. Увлекаемый тяжёлым грузом, парашют упал в пропасть.
– Растяпы! – воскликнул сидевший у шалаша связанный по рукам и ногам Сорокин.
Потапов извлёк из небольшого металлического патрона письмо. Он прочёл его про себя и, наклонившись к Климу, сказал:
– Пишут, чтобы мы держались до весны. Лётчик на днях ещё сбросит нам продукты. До весны совсем недолго осталось ждать.
Фёдор сказал это тихо, самым спокойным тоном и так же тихо добавил:
– А в мешке-то консервы, лук, сахар и хлеб...
Весна обещала быть ранней. Даже здесь, у Большой зарубки, на высоте почти трёх тысяч метров, чувствовалось приближение весны. Днём таял снег, сугробы, окружавшие лагерь, заметно осели, и всё чаще грохотали в горах лавины. Огромная глыба снега нависла и над «Пятачком-ветродуем», где Потапов и Османов поочередно стояли на посту, охраняя границу. Она могла и не сорваться, эта снежная глыба, и Фёдор успокаивал себя этой надеждой.
Несчастье случилось в тот самый момент, когда Потапов высекал на скале сто пятьдесят восьмую зарубку. Чудовищный грохот, волна упругого воздуха и облако снежной пыли, долетевшие до лагеря, не оставили сомнений – это была лавина.
Клим лежал у костра на краю площадки. Он вздрогнул и невольно зажмурил глаза, а сержант сразу схватил лопату, подбежал к нему и сказал:
– Стереги нарушителей. Я – на «Пятачок». На вот тебе ещё мой наган.
И убежал, тотчас скрывшись в снежной пыли.
Клим попытался подползти поближе к костру – и не смог.
«Что это? Не теряю ли я от боли сознание? – взглянув на горы, подумал Клим. Ему показалось, что они то приближаются, то исчезают, сливаясь с облаками.
Матиссен, которого пограничники считали больным, наблюдал в это время за часовым, приподняв полог чума. Увидев, что Клим не двигается, «учёный» тихо окликнул его.
Клим не отвечал.
– Кузнецов! – повторил Матиссен уже громче.
И опять никакого ответа.
Выждав минуту, Матиссен, отталкиваясь коленями, выполз из чума, с трудом поднялся и, подпрыгивая, добрался до костра. Нечаянно задел котелок. Котелок со звоном упал. Матиссен замер, но Клим не подавал никаких признаков жизни. Тогда Матиссен повалился на бок, подкатился как можно ближе к костру, выгнул связанные руки и поднёс к огню верёвку. Затем стал перетирать обгоревшую верёвку о край острого камня, наконец освободил руки, развязал ноги и быстро вскочил.
Клим очнулся, услышав какой-то шум. Открыв глаза, он не сразу поверил, что видит Матиссена наяву. Сон?.. Нет!..
В волнении Клим выстрелил из нагана три раза подряд и не попал.
– Назад! – крикнул он, наставляя на Матиссена пляшущее дуло нагана. «Выходит, этот учёный совсем не больной!..»
Матиссен отскочил в сторону. Клим выстрелил ещё два раза и опять промахнулся.
– Назад, к чуму! – повторил Клим, мельком оглянувшись на шалаш, из которого выполз Сорокин.
– Камнем его, камнем! – злобно крикнул Сорокин Матиссену, спрятавшемуся за выступом скалы.
– Слушай, ты... ты плохой снайпер... – заговорил вдруг Матиссен по-русски. – У твоего барабан остался два патрон. Если ты есть мужчина, оставляй одну пуля для своё сердце.
– Только шагни – и она будет в твоей башке!.. – ответил Клим.
Спеша на выстрелы, Потапов успел передумать всё самое худшее. Пока он добрался до «Пятачка-ветродуя» и откопал из-под снега оглушённого Закира, прошло не менее часа.
Вот и площадка. Первым Потапов увидел Клима. Тот лежал у костра, сжимая наган. У входа в чум громко стонал раненный в ногу Матиссен.
– Всё в порядке, товарищ сержант! – прошептал Клим и, превозмогая боль, улыбнулся.
ЯБЛОНИ В ЦВЕТУ
1– Зима у нас длинная – девять месяцев в году, – сказал садовод-опытник Парфёнов. – Бывает и так: на дворе – июнь, а копнёшь под мхом – еще лёд. Кругом заболоченные сопки да камни. Летом прохладно, часто дожди идут. Мы ведь живём почти на одной широте с полюсом холода!
Подполковник огляделся вокруг:
– И поверить невозможно!
– Хотите верьте, хотите нет, – улыбнулся Парфёнов.
Они стояли в большом саду. Невысокие яблони были в цвету, и нежное благоухание наполняло прозрачный предвечерний воздух...
– И они дадут плоды? – недоверчиво спросил подполковник.
– Плодоносят седьмой год: мы разбили этот сад незадолго перед войной.
– И крупные яблоки?
– Граммов по триста-четыреста.
– Каждое? – изумился подполковник. – Что же это за сорт? Откуда он к вам переселился?
– Это, собственно, не один сорт, вернее, теперь-то один, но создан он из двух сортов. У него очень любопытная история. Вам известны работы Мичурина по скрещиванию и последующему воспитанию растений? Суровая природа не пускала на север садовые культуры, перед тундрой отступала даже карликовая, лопарская берёза. Вы, наверное, видели её по дороге к нам.
– Такая корявая, метра в три?
– Она самая, – подтвердил Парфёнов. Садовод и подполковник вышли из сада.
Перед их глазами до самого горизонта высились сопки. В долине раскинулся город, на окраине которого дымили заводские трубы.
– Этот город возник всего на год раньше нашего сада, – сказал Парфёнов. – А там,– указал он влево, где что-то переливалось на солнце, – там овощной совхоз, большое парниковое хозяйство. Это парниковые рамы блестят.
За обедом Парфёнов рассказал подполковнику историю сада, где он работает почти десять лет.
– Теперь ваша очередь что-нибудь рассказать, – шутливо потребовал он. – Вы, наверное, на многих границах служили, во многих боях и схватках участвовали. Шпионов ловили, контрабандистов.
– Приходилось,– односложно ответил подполковник.– Но особенно интересного, такого, о чём пишут в приключенческих романах, со мной не случалось. Впрочем, одна история была, пожалуй, любопытная. Это случилось лет семнадцать назад. Я служил тогда в горах Тянь-Шаня, на границе с Синь-Цзянем.
– Там, кажется, было много басмачей? – поинтересовался Парфёнов.
– Были и басмачи... – Подполковник задумался. – Да что басмачи! Я лучше о другом расскажу.
2– В Н-ске вас ждет самолёт, – сказал начальник заставы. – Вы должны поспеть туда послезавтра к утру. Обязательно к утру. Самолётов не будет до весны. Теперь всё зависит от вас!..
Начальник сказал ещё, что если испортится погода, Бочкарёв и Юдин не должны сразу возвращаться на заставу, непогоду следует переждать в комендатуре.
Он пожал им на прощанье руки. Николай Бочкарёв и Иван Юдин вскочили на коней и поскакали по каменистой тропе, сырой от осеннего тумана. Несмотря на ранний час, все оставшиеся на заставе пограничники вышли провожать товарищей и смотрели вслед всадникам до тех пор, пока они не скрылись за утёсом.
В ленинской комнате только и было разговоров, что о Бочкарёве и Юдине. Им предстоит преодолеть Северный хребет (средняя высота его равна высочайшей вершине Альп Монблану!), спуститься в Чёрное ущелье и добраться по нему до выхода в долину. Редкий горец отважился бы проделать этот путь осенью, в пору, когда начинались дожди и вот-вот могли обрушиться снегопады. Совсем недавно в Чёрном ущелье сшибло обвалом трёх контрабандистов, тайком пробиравшихся из Синь-Цзяня. Больше километра падали они вниз, увлекаемые лавиной камней, прежде чем их изуродованные тела достигли отлогого ската, где и были найдены пограничным нарядом.
Отъехав от заставы километров четырнадцать, Бочкарёв и Юдин вынуждены были спешиться и вести коней на поводу: путь оказался загромождённым обломками камней – результат нового обвала.
С каждым шагом горы становились всё круче и всё теснее сжимали долину. Что-то грозное было в этих каменных громадах, вздымавших острые снеговые вершины к сумрачному осеннему небу.
Николай двигался первым. Иван – следом за ним, прихрамывая на правую ногу: поскользнувшись, он зашиб её о камень.
Пограничники молчали, и только цоканье подков нарушало суровую тишину гор.
Иван посмотрел на лошадь Бочкарёва, к седлу которой был прикреплён длинный свёрток, тщательно завязанный в плотную мешковину.
Подумать только, что именно им, Бочкарёву и Юдину, выпала честь доставить свёрток в Н-ск!.. Мысль эта заглушила чувство усталости, показалось даже, что и нога ноет не так сильно.
Высоко на скале сидел снежный гриф. Он медленно поворачивал вслед за пограничниками лысую, приплюснутую голову, будто раздумывая, куда и зачем идут эти люди; из-за камней вдруг выскочил горный баран и спугнул безобразную птицу. Гриф взмахнул крыльями и стал парить над ущельем.
– Чем он питается? – спросил Иван. – Неужели, в самом деле, падалью?
– Гриф? – переспросил Николай.– Падалью.
Вот, наконец, они преодолели полосу каменной россыпи, и Бочкарёв скомандовал:
– По коням!..
Но недолго ехали они верхом. Минут через сорок им пришлось опять спешиться: перебирались через нижнее течение ледника Катыльчек, сплошь покрытого толстым слоем морен. И странно было видеть рядом с ледником стройную, будто подстриженную садовником, серебристую тяньшанскую ель и корявую, низкую яблоньку.
Целый день Бочкарёв и Юдин поднимались на хребет по крутым тропам. С трудом миновали снежный завал, из-под которого, пенясь и шумя, вырывался мутный ручей. На бурых склонах не было уже ни елей, ни диких яблонек, только приземистая арча всё ещё не хотела сдаваться холоду и тянулась к вершине хребта, тесно прижимаясь к скалам узловатыми ветвями.
Тучи висели в несколько этажей: и внизу, скрывая долину, и над головой, осыпая путников то снежной крупой, то бусинками крупного дождя, то промозглой туманной изморозью. Редкими порывами налетал свежий ветер. Всадники промёрзли, несмотря на то, что были одеты в короткие дублёные полушубки и стёганые ватные брюки.
Левее тропы блеснуло небольшое озерцо. Юркий ручеёк вытекал из него, устремляясь вниз. Может быть, это исток какой-нибудь большой реки?
Дышать становилось всё труднее, а до перевальной точки нужно подниматься ещё метров четыреста.
– Слезай! – скомандовал Бочкарёв. – Лошадям невмоготу.
Они соскочили с лошадей и пошли рядом, держась за стремена.
Иван всё чаще и шире раскрывал рот. Ноги стали какими-то ватными. А Николаю всё нипочём: идёт, будто по ровному лугу, только чаще шагать стал.
– Передохнём минутку,– предложил вдруг Бочкарёв. Он оглянулся, и Иван увидел: лицо у товарища бледнее бледного и дышит он тоже с трудом.
– Вот он какой, Северный хребет! – виновато улыбнулся Николай.
– А ты держись... Скоро книзу полезем... Там легче станет, – подбодрил Иван, хотя только что хотел просить у Николая разрешения прилечь минут на пять и не мог без передышки произнести подряд несколько слов.
Бочкарёв помрачнел:
– Успеть бы сегодня перевалить через гребень.
Ветер дул всё яростнее. Казалось, опрокинься назад – и не упадёшь: ветер удержит тебя – такую он набрал силу. Гривы у лошадей вставали дыбом; и тучи, похожие на клочья густого тумана, неслись так быстро, словно их кто-то подстёгивал.
Опасения Бочкарёва оправдались: пришлось заночевать, не достигнув гребня хребта, потому что налетела метель и снеговая пелена закрыла всё вокруг.
Друзья укрылись под выступом скалы, прижавшись друг к другу и прикрыв собой снятый с Воронка свёрток.
Наутро, когда ветер прогнал все тучи, снова тронулись в путь. Последние двести метров, оставшиеся до гребня хребта, пробирались по узкому обледенелому карнизу. Через каждые десять-пятнадцать метров останавливались отдыхать. Первым поднимался Николай, за ним Иван. Потом они подтягивали на верёвках лошадей. Особенно много хлопот доставлял свёрток. Длинный и тяжёлый, он стеснял движения, и друзья по очереди взваливали его на спину.
– Ну, вот и всё! – выпрямляясь, воскликнул Николай.
Они были на гребне хребта.
Иван, тяжело дыша, встал рядом с товарищем, державшим на руках, будто ребенка, упакованный в плотную мешковину свёрток.
Всюду, куда ни кинь взор, виднелись покрытые вечными льдами хребты. На западе голубел Адалай, на востоке синели кряжи сурового Мус-Даг-Дау, в самом центре которого, словно гигантская сторожевая башня, гордо вздымался к небу высочайший пик.
Отроги восточного хребта зажглись оранжевыми огнями, потом вершины заголубели, а когда брызнули первые солнечные лучи, на восточных склонах Адалая заполыхал пожар. Голубые вершины превратились в изумрудно-зелёные, на смену зелёным тонам вспыхнули фиолетовые и красные, всех оттенков – от пурпурно-багряных до яркоалых, словно на вершинах гор проступала кровь земли.
Глядя на величественную картину, Иван невольно подумал, что даже у самых неприветливых гор есть своя неповторимая красота.
– Надеть очки, – негромко сказал Бочкарёв, и эти слова вывели Юдина из состояния восторженности. – Начнём спускаться! – добавил Николай. Ему было не до величественной панорамы: восход солнца не обрадовал его, напомнив о неумолимом беге времени и о том, что они могут опоздать в Н-ск. Метель задержала их на хребте на целых пять часов, а впереди ещё большая часть пути.
Они надели дымчатые очки, чтобы лёд и снег не слепили глаза, и начали спускаться вниз, к Чёрному ущелью, которое казалось сверху тоненькой извилистой трещиной.
– Если мы не приедем в Н-ск завтра утром, то самолёт улетит, – неожиданно сказал Бочкарёв: – Лётчик не сможет больше ждать. Это последний рейс. До мая не будет самолёта.
Весь день они спускались с хребта и доехали до горловины ущелья только к ночи.
Они знали, что с наступлением темноты по этому ущелью никогда еще не проезжал ни один, даже самый отважный охотник, и всё-таки поехали.
Бочкарёв проверил, хорошо ли прикреплён к седлу свёрток, и сказал:
– Поезжай, Ваня, первым. За повод не держись.
Чёрное ущелье рассекало горы двумя гигантскими ступенчатыми сбросами. Всадники ехали гуськом по нависшей над пропастью тропе, такой узкой, что двоим на ней не разминуться. Непроницаемая тьма царила вокруг, пришлось, опустив поводья, целиком довериться инстинкту коней. Один неосторожный, неверный шаг, одно лишнее движение, и ты вместе с лошадью полетишь в пропасть.
Но как ни осторожно ступали кони, выбирая дорогу, а иногда из-под копыт с шумом срывались вниз камни.
Прислушиваясь к этим быстро умирающим звукам, Иван чувствовал, как всё холодеет у него внутри. Скоро ли взойдёт луна? Не скроют ли её тучи?
В пути хорошо думается, мыслям становится просторно, они возникают одна за другой, и ничто не мешает им. Иван любил думать в дороге. Чего только не вспомнишь, покачиваясь в седле, о чём только не помечтаешь!..
Но в эту ночь Иван не мог думать ни о чём другом, кроме самого главного: завтра утром он с Бочкарёвым должен быть в Н-ске.
Звёздочка вдруг оступилась и в испуге шарахнулась назад. В то же мгновенье шагавщий следом за ней Воронок Бочкарёва встал на дыбы и попятился обратно. Бочкарёв обхватил обеими руками шею коня, и, когда тот, дрожа всем телом, остановился, Николай почувствовал: свёртка у седла нет.
Видимо, стремительно вздыбившись, Воронок порвал верёвки о скалу.
«Главное – берегите свёрток, теперь всё зависит от вас», – вспомнил Бочкарёв напутствие начальника заставы.
«Постой, милый, стой смирненько!» Успокоив коня, Николай стал ощупывать седло.
– Чего ты там? – испуганно прошептал Юдин.
– Свёрток... – шёпотом ответил Бочкарёв.
Он спешился, держась за луку седла, нагнулся и пролез под брюхо Воронка на узкую обледенелую тропу.
Конь прижался левым боком к скале и тяжело вздымал бока.
– Потерял? – ещё тише спросил Иван. Николай не ответил. «Неужели свёрток упал в ущелье?» – с ужасом подумал он, шаря вокруг руками.
– Оторвался? – встревоженно переспросил Иван.
– У тебя где верёвка? – вопросом на вопрос ответил Николай.
Иван снял с плеча бухту крепкой верёвки. Нащупав левой рукой гриву Звёздочки, он ухватился за неё, откинулся назад, протянул верёвку товарищу и только сейчас услышал приглушённый расстоянием шум: глубоко внизу ревел на камнях горный поток.
– Размахнись сильнее, – подсказал Бочкарёв.
Иван нагнулся ещё ниже и, размотав верёвку, раскачал её конец.
– Поймал! – сказал Николай.
– Что ты там собираешься делать? – спросил Иван, хотя и догадывался о затее товарища. «Неужели это мыслимо? Да ещё в такую темень?..»
– Я вниз полезу, – подтвердил Николай.
– За что верёвку крепить будем? – глухо спросил Иван.
Бочкарёв связал свою верёвку с верёвкой Юдина крепким морским узлом, потом они сделали на обоих концах петли; одну Иван надел на шею Звездочки, другую Николай закрепил у себя подмышками.
– Удержишь?
– Удержим, – сказал Иван. Он спешился и стоял рядом с лошадью.
«Может, зря мы это затеяли ночью? Обождать бы до утра». Только на одно мгновенье возникла эта мысль, но тотчас вспомнилось: «Самолёта не будет до мая...»
– Опускай понемногу, – скомандовал Бочкарёв.
Иван ничего больше не спрашивал.
– Полезай!
«Хватит ли верёвки?..» Спускаясь в пропасть, Бочкарёв думал только об этом.
Луна появилась среди туч как-то вся сразу. Она озарила ущелье и превратила крутые скалы в глыбы искрящегося льда. Ветви арчи, темневшей в расщелине, напоминали рога каких-то древних чудищ.
Николай ухватился за эти «рога» и облегчённо вздохнул: «Теперь Иван сможет передохнуть».
Луна медленно взбиралась всё выше и выше, и в свете её туманная пыль так же медленно двигалась к мерцающим звёздам. Теперь Николай спускался более уверенно, отталкиваясь полусогнутыми ногами от замшелой скалы.
«Осторожнее, Коля, осторожнее»,– шептал Иван, обратясь в слух и напрягая всю силу, чтобы удержать скользкую верёвку.
...Мутный рассвет застал их в долине. Тропа отлого сбегала вниз, и Юдин – он скакал первым – увидел небольшой, сжатый скалами аэродром и белеющий на старте самолёт.
– Ждёт!..
– Что это за драгоценность вы привезли?– спросил лётчик, укладывая в фюзеляж длинный, тщательно упакованный свёрток.
– А ты прочитай адрес, – гордо сказал Бочкарёв.
И лётчик прочитал: «Город Козлов. И. В. Мичурину».
– Мичурину? Что же это такое вы можете отсюда Мичурину послать? – удивился лётчик, с любопытством оглядывая пограничников.
Они стояли рядом, в изодранной одежде. Лица обоих были в ссадинах и кровоподтёках, но они улыбались, словно только что подняли со дна морского «золотое руно»...
Александр Лукин. Дмитрий Поляновский
Сотрудник ЧК
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВОССТАНИЕ ФРОНТОВИКОВ
Весна в Херсоне наступает рано. Уже в начале марта подсыхает земля, а к концу месяца появляется первая зелень. В это время небо над городом становится выше и синей и солнце заметно припекает.
Но в памятную весну тысяча девятьсот восемнадцатого года март выдался на редкость серый и ненастный. Ветер с Днепра задувал пронзительно, трепал над домами дождевые облака, носил по улицам обрывки плакатов, зашарканные листки прокламаций, гнилую прошлогоднюю листву. Никто этого мусора не убирал, и он собирался под заборами, у рекламных тумб, в подворотнях, путался под ногами.
Шли грозные времена. Дороги Украины топтали тяжелые, щедро подкованные немецкие и австрийские сапоги, пахло бензиновым перегаром военных автомашин…
В Херсоне только и разговоров было, что о немцах. Их ждали со дня на день. Газеты выходили с тревожными заголовками: «Что слышно в Одессе?»
В Одессе были немцы. Были они и в Николаеве. Газеты сообщали о расстрелах на Пересыпи, о трупах, висящих на столбах, о заводах, возвращенных прежним владельцам. Все это у одних херсонцев вызывало радость, в других вселяло страх, а третьих – большинство – заставляло сжимать кулаки…
И вдруг, как громовой удар, разнеслась весть, что эсеро-меньшевистская городская дума отправила в Николаев делегацию просить австро-немецкое командование не медлить и прислать в Херсон войска для «наведения порядка».
Союз бывших фронтовиков – а их в Херсоне насчитывалось больше двух тысяч, – возглавляемый большевиками, объявил, что с этих пор не признает власти городской думы и не допустит, чтобы пролетарский Херсон стал немецким. Разоружив боевые дружины городской думы – обывателей, гимназистов и отряды милиции, – фронтовики начали укреплять на городской окраине остатки старинной крепости, которые херсонцы называли «валы». Сюда стали стекаться вооруженные рабочие отряды.
Город спешно готовился к обороне.
Днем девятнадцатого марта в Херсон явились немцы, сопровождаемые гайдамаками гетмана Скоропадского. На длинных грузовиках со щелистыми капотами, напоминавшими оскаленные звериные морды, окруженные толпой возбужденных, откровенно ликующих обывателей, они проследовали в городскую думу и тотчас же послали парламентеров на «валы», требуя, чтобы фронтовики сложили оружие….
ЛЕШКА МИХАЛЕВ
В окнах дома Союза фронтовиков только в верхнем этаже уцелели стекла. В нижнем окна были забиты досками; сквозь щели сочился желтый, дымящийся в ночном тумане свет. У входа маячили часовые.
В низких комнатах Союза вдоль стен тянулись дощатые нары, над жестяными буржуйками змеились черные дымоходные трубы. Здесь пахло незатейливым солдатским варевом, горели развешанные по стенам керосиновые лампы, в коридорах, в комнатах, на лестницах толпились фронтовики в серых, обожженных у походных костров шинелях и мятых папахах, давно утративших свою первоначальную форму.
На втором этаже в одной из комнат располагался Совет Союза фронтовиков. В широком квадратном зале возле этой комнаты было особенно многолюдно. Ожидая распоряжений, фронтовики толклись у двери, дымили цигарками, переговаривались. В воздухе стоял сдержанный гул голосов.
Рябой солдат с короткой кавалерийской винтовкой на ремне говорил, жуя козью ножку:
– …Я, к примеру, три года в окопах отбыл и скажу тебе так: немец к концу войны не мечтал по России ходить. Думал только, как шкуру уберечь. А тут – на тебе: пришел и за горло берет. Справедливо это? А? Справедливо?
– Справедливости захотел? – насмешливо сказал другой фронтовик, бородатый, в нахлобученной до глаз папахе. – У немца одна справедливость: отломить кусок пожирней. Люди из деревень приходят, говорят, начисто немец хлеб сгреб. Скотину угоняет до последней телушки. Справедливость! Ищи ветра!..
Быстроглазый низкорослый фронтовичок, сидевший на корточках возле стены, заговорил привставая:
– Мужики-то чешутся! Раньше нос воротили: нам што! Земля нынче, слава богу, есть. То, мол, Киевской Раде треба, щоб нимцы бильшевиков прикончилы, а наша хата с краю, хай воны хоть головы друг дружке поотгрызают… А зараз, як старые паны до их земли объявились, другое говорят…
– Факт! – вздохнул бородатый. – Продали Украину буржуи, им революция вон где сидит. Народа боятся. Видал, немец заявление прислал, чтобы оружие сдавать? Не то – расстрел.
Вокруг зашумели:
– Добрый, видать!
– Как же, сейчас и понесем. Утречком он всю нашу оружию получит, будет доволен!
– Это точно!.. Жалиться не пойдет!..
А быстроглазый фронтовичок погладил ладонью темное винтовочное ложе:
– Ни-и, брат, мне ще вона самому згодится! Ва-ажные у ей будут дела!..
Стоя возле двери за спинами фронтовиков, к этим разговорам прислушивался паренек лет шестнадцати-семнадцати в старой гимназической шинели, из которой он уже изрядно вырос. По-юношески долговязый и угловатый, он привставал на носки и смотрел в лицо каждому говорившему серыми удивленными глазами. Над пухлым мальчишеским ртом его и на щеках возле ушей темнел пушок. Светлые волосы, курчавясь, выбивались из-под форменной фуражки и жестким чубом налезали на лоб. Видно было, что каждое слово фронтовиков, людей бывалых, полно для паренька особого значения…
Из комнаты Совета вышел один из его членов, Силин, человек рослый и очень широкий в плечах. На круглой стриженой голове волосы стояли ежиком. Под распахнутой шинелью на поясе висел наган.
Ему тотчас же придвинули табурет. Силин влез на него.
Когда установилась тишина, он заговорил ровным негромким басом, взмахивая зажатым в кулаке листом бумаги:
– Согласно общего постановления, а также Совета Союза фронтовиков, с утра будем выбивать немцев с нашего пролетарского Херсона!
Фронтовики возбужденно зашумели, придвинулись ближе. Силин поднял руку:
– Тихо! Митинги отменяются! Все! Поговорили! Договорились до немца!..
Послышались голоса:
– Правильно!
– Кончать надо говорильню!
– Пора делать дело!..
– Так, – продолжал Силин, – связь с рабочим классом у нас есть. Наше дело начать, они поддержат. Объявляется особое положение. Ежели какая-нибудь недисциплина, будем рассматривать как измену революции и пролетарскому классу, и по закону военного времени – налево без разговору! Понятно?
– Чего не понять!
– Правильно!
– Теперь слушать команду. Ротам Иваненко и Маренина идти к городской думе сейчас же и занять позицию. Так… Рота Линькова – к вокзалу. Остальные пойдут оцеплять город по берегу. Командирам указания есть… Общая картина будет такая. Начнут Маренин и Иваненко у думы. До них чтобы ни единого выстрела! А как они начнут, тогда всем действовать по сложившейся боевой обстановке. Ясно?.. Которым отрядам есть задание, выполнять! Остальным разойтись по своим местам и ждать приказов, какие поступят. Всё!..
Раздались слова команды;
– Становись!..
– Отряд Павлова, ко мне!..
Силин соскочил с табурета, поискал глазами, крикнул:
– Лешка!
Паренек в гимназической шинели подскочил к нему:
– Я тут!
– Вот тебе записка, отнесешь Виговскому на Забалку, в районный штаб, знаешь?
– Еще бы!
– Принесешь ответ. Пробирайся осторожно, на немцев не нарвись.
Лешка побежал к выходу.
Лешка Михалев, долговязый паренек в гимназической шинели, стал связным Силина совсем недавно, всего несколько часов назад.
Сначала, когда от своего закадычного друга Пантелея Дымова (в просторечии – Пантюшки), отец которого командовал рабочей дружиной на табачной фабрике Лермана, Лешка узнал о готовящемся восстании, он вместе с приятелем попытался пристроиться в дружину Пантюшкиного отца. Но ребят сразу постигла неудача. Пантюшкин отец даже разговаривать с ними не стал и велел убираться с глаз долой, пока греха не вышло. Пришлось уйти ни с чем.
Впрочем, Пантюшка надежды не терял.
– Ты как хочешь, Леш, а я останусь, – сказал он. – Сейчас пойду к бате и при всех скажу: что же ты сына до революции не допускаешь! Пусть попробует не взять, я его на весь город ославлю! Ты, Леш, не обижайся, я пойду, дело, сам понимаешь, какое…
Лешка понимал. Дело было не шуточное: революция! Это слово – «революция» – с детства ходило рядом с Лешкой…
Матери Лешка не знал: она умерла от родов. Самой значительной фигурой в его жизни был отец, работавший мастером на верфях Вадона. В Лешкином представлении он был образцом человека сильного, сурового и справедливого. В начале германской войны отца взяли на фронт, а когда грянула революция, стало известно, что он состоит в партии большевиков и находится в Петрограде, чем-то там командует…
Для Лешки это не было неожиданностью. С детства он знал, что отец – революционер. К отцу тайком ходили рабочие со всех херсонских предприятий. Случалось, что в их квартире подолгу жили незнакомые люди, о которых никому нельзя было рассказывать. Отец прятал их в тайнике, вырытом во дворе, под сараем. По ночам в чулане за кухней Николай Семенович (так звали отца) вел с ними долгие разговоры о царе, о заводчиках, о революции, и Лешка рано начал разбираться в таких вещах, о каких его сверстники и понятия не имели.
Иногда отец давал ему несложные поручения: сходить туда-то, найти такого-то человека, сказать такие-то слова. Слова были неожиданные и часто непонятные. Их надо было зазубривать, как стихи: «К Степану Петровичу приходили гости, хорошо выпили и разошлись, с чем пришли» или «Семен Васильевич поздравляет с христовым воскресеньем и просит прислать просфорочку»… Лешка с малолетства привык к тайне, к тому, что с людьми следует обходиться осторожно, а язык крепко держать на привязи. Он рос крепким, упрямым и неразговорчивым пареньком – немногословность вообще была семейным качеством Михалевых. Учился в гимназии, где чувствовал себя белой вороной среди обеспеченных сынков херсонских чиновников, адвокатов, торговцев и врачей с частной практикой.
Когда отец ушел на фронт, Лешка остался с сестрой Екатериной, существом безгласным и добрым. Их тетка Вера Порфирьевна, акушерка, выдала ее замуж за приказчика из магазина готового платья Павла Никодимыча Глущенко, человека «положительного и с будущим»: он копил деньги на собственное «дело» по продаже готового платья. Самодовольный, упитанный, с сытеньким брюшком и ранней плешью, он завел в доме свои порядки, «как в интеллигентных семьях». Лешка сразу и навсегда смертельно невзлюбил его. Каждая стычка с Глущенко слезами отливалась сестре, и Лешка научился отмалчиваться, не замечать зятя. Он еще больше ушел в себя. В глазах у него появился холодный пристальный блеск, точно в светлой, почти прозрачной их глубине мерцали крохотные чешуйки слюды. Екатерина, замечая этот блеск, вздыхала:
– Совсем ты, Леша, на папу стал похож, даже страшно до чего!
Лешка в письмах слезно просил отца взять его к себе в Питер, потому что он, Лешка, до последней капли крови за мировую революцию!. Отец отшучивался, велел ждать. Видно, представлял его таким же маленьким двенадцатилетним пацаном, каким оставил, уходя на германский фронт. Посмотрел бы он, в какого детину вымахал сейчас его сынок!..
В это время и появился Силин.
Он пришел однажды утром, когда Глущенко не было дома, и сразу, на пороге еще сказал:
– Ага, ты, должно, и есть сынок Николая? Узнаю, похож. Ну, здоров. Привет тебе привез от бати и письмо.
– Вы с ним служили, наверно? – спросил Лешка, с уважением глядя на фронтовую шинель и папаху гостя.
– Служил, – усмехнулся Силин. – Зимний мы с ним вместе брали, такая у нас была служба…
Лешка провел его в комнату, хотел напоить чаем. Силин от чая отказался. Не раздеваясь, присел к столу и стал рассказывать про отца:
– …Скоро его не ждите. Дела, брат, завариваются не шуточные. Воевать, видно, придется. Контра нашему брату, рабочему, Россию за здорово живешь не отдаст…
Он был разговорчив, как все бывшие фронтовики, после долгого отсутствия возвратившиеся в родные места.
– Николая метили назначить частью командовать, – говорил Силин, – он башковитый, батя твой. А меня, значит, сюда прислали…
– Кто послал?
– Кто… Партия послала. Большевистская партия, слышал про такую? Твой-то батя ведь большевик, ты это, брат, помни.
– А почему вас сюда, а отец там? – чуть не с обидой спросил Лешка.
– Каждому свое… Здесь дела много, там – еще больше. Люди всюду нужны…
Силин рассказал о себе. Родом он из-под Херсона. Воевал в Карпатах. Потом попал под полевой суд за большевистскую агитацию, ушел из-под расстрела, добрался до Питера и там встретился с Николаем Семеновичем, Лешкиным отцом. Рассказал, как брали Зимний дворец, как Ленина слушали на II съезде Советов.
