Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Насибов

Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 168 (всего у книги 206 страниц)

41. ГРОЗА СОБИРАЕТСЯ

Низко над городом висели тяжелые темные облака. Было безветренно, листва на деревьях замерла в напряженном ожидании. Издалека, из-за потемневшей серой реки и черной полосы соснового бора, доносились глухие раскаты грома.

Обливаясь потом, прихлебывая газированную воду из стеклянной банки, сидела в вестибюле больницы дежурная санитарка Клава Рукавишникова. Шел восьмой час вечера.

«Хоть бы какого ни на есть дождичка», – подумала Клава вслух и подошла к окну. Выглянув на центральную аллею, она увидела знакомого старика, которого только сегодня утром провожала до ворот.

Старик вошел в вестибюль и поздоровался с Клавой, в глазах его было неподдельное волнение и тревога.

– Ну, как наш Степан Федорович? – с надеждой спросил старик. – Все без сознания?

– Чем так, лучше бы без сознания! – оказала она, махнула рукой и шепотом, доверительно добавила: – Память у него начисто отшибло – как его зовут, не может вспомнить.

Старик даже присел от огорчения, и Клава пожалела, что сказала правду.

– Хоть бы посмотреть на него, – тоскливо произнес он и добавил. – Одним бы глазком, а?

Клаве стало жалко, и она согласилась:

– Ладно, пойдемте, только тихо. – Санитарка пошла вперед по длинному коридору, а следом за ней Гуляев. Около палаты № 7 они остановились – дверь в палату была немного приоткрыта и из-за двери доносился голос.

– Там дежурный врач, – шепотом сказала Клава, – пошли назад!

– Сестричка, миленькая, я только в щелочку на него гляну, а? – взмолился старик. Клава вздохнула, женское сердце – не камень, и согласилась, а старик и не дожидался ее согласия, он жадно приник к щели…

Никитин лежал на спине, смотря вперед бессмысленным, невидящим взглядом. Около него сидел дежурный врач. Врач был молодой, случай ретроградной амнезии был первым в его, пока еще недолгой практике, и его чрезвычайно интересовало течение этой редкой болезни.

– Вы меня слышите? – спрашивал он больного.

– Да…

– Вас зовут Степан Федорович? Я говорю, Степан Федорович, не так ли? – настаивал врач.

– Да…

– Вы, Степан Федорович, женаты? – и после паузы: – Как ваша фамилия?

– Доктор, я устал… спать хочу, – вяло сказал больной.

Резко отодвинув стул, доктор встал, а старик отскочил от двери и, увлекая за собой Клаву, на цыпочках, с необыкновенной для его возраста прытью, помчался по коридору.

На этот раз провожать старика до ворот не было необходимости: он мужественно переносил несчастье своего друга и бодро вышел из больницы.

Около больницы старик взял такси и поехал в центр. Здесь, не отпуская машину, он зашел в гастроном, купил бутылку шампанского и поехал на окраину, где в маленьком домике родителей жены жил Саша Елагин.

Не доезжая двух кварталов до домика Елагина, Гуляев расплатился с шофером и пошел пешком.

Елагина дома не оказалось, словоохотливая соседка сообщила старику все новости:

– Варю сегодня утром отвезли в родильный, а Саша сам не свой, очень волнуется и все около родильного петляет…

Поблагодарив соседку за сведения, старик направился к родильному дому. Совсем стемнело. Порывом налетел ветер и затих. Где-то далеко-далеко мелькали редкие вспышки молний.

Было восемь часов вечера, когда в палату № 7 с большим пухлым портфелем в руке вошел главврач больницы. Дежурная сестра, задремавшая в кресле подле больного, вскочила испуганная и долгое время не могла понять того, что говорил ей Станислав Николаевич:

– Да вы что, матушка, того-этого, белены объелись, что ли?! В третий раз я вам говорю: пойдите в коридор, сядьте у двери и никого не пускайте в палату, я хочу осмотреть больного. Понятно?

– Понятно… – виновато проронила сестра и вышла в коридор.

Закрыв дверь испытанным способом, засунув ножку стула в дверную ручку, Станислав Николаевич достал из портфеля одежду и обувь Никитина и шепотом сказал:

– Ну, батенька, девятый час, торопитесь.

Никитин оделся в течение нескольких минут, сердечно пожал руку старого врача, поблагодарив его за помощь, погасил свет в палате, открыл окно и легко выпрыгнул в парк.

Станислав Николаевич, убедившись в том, что его «пациент» благополучно выбрался, тихо закрыл окно. По совету Никитина засунул в опустевший портфель подушку и, не зажигая свет, вышел в коридор. Дежурной сестре он сказал:

– Больной в тяжелом состоянии. Сидите здесь и никого не пропускайте в палату. Ваша фамилия Анисимова? Так вот, товарищ Анисимова, персонально вы отвечаете за жизнь больного. Полный, того-этого, покой. Да-с, покой и изоляция, – закончил главврач и удалился к себе в кабинет.

Сначала Сашу Елагина попросили вежливо уйти из родильного дома, потом он всем так надоел своим нетерпеливым волнением, что его, не стесняясь, выгнали.

Елагин постоял, подумал и медленно побрел в сторону ближайшей закусочной выпить кружку-другую пива. А спустя несколько минут в родильный дом пришел Гуляев.

Узнав, что Елагин не так давно ушел, и решив, что они в этой непроглядной тьме разминулись, он опять пошел к дому Елагина. Соседка, сидевшая на скамейке, узнала его. В окнах дома было попрежнему темно, за воротами овчарка, учуяв чужого, подняла неистовый лай.

Старик попросил соседку передать Саше Елагину бутылку вина вместе с его поздравлением:

– Пусть выпьет за здоровье новорожденного! – сказал он и пошел прочь.

Охватившее его беспокойство заставило двигаться быстрее, он очень торопился и через пятнадцать минут уже подходил к своему дому на Вольной улице.

У Бодягиной было повышенное кровяное давление, поэтому с мокрыми компрессами на голове и на сердце, отодвинув к стене бумажные цветы, она лежала на кровати, точно покойница, убранная цветами ядовитых расцветок.

– Анитра Лукьяновна, – сказал старик, – я заболел, у меня, очевидно, лихорадка – озноб такой, что не могу согреться. Я затоплю печь.

В середине июля, в такой душный день, когда вот-вот разразится гроза и даже птицы изнемогают от зноя, топить печь было безумием, но Бодягиной сейчас было все равно, она махнула рукой, и старик поднялся на мезонин.

На этот раз ставни в окнах мезонина были закрыты наглухо. Весь дом, погруженный во тьму, покосившийся и потемневший от времени, выглядел зловеще. Вдруг из трубы вырвался сноп искр и повалил густой дым.

Через полчаса старик с чемоданом в руке спустился по лестнице и вышел на улицу. Осмотревшись по сторонам, он быстро пошел вниз к реке.

Трудно было что-либо различить в окружающей темноте, но, напрягая зрение, старик пристально всматривался вперед, часто останавливался, прислушиваясь, и быстро шел опять.

Услышав позади себя шаги, он остановился и сел на чемодан, обмахиваясь платком. В вспышке молнии Гуляев увидел идущего человека. Человек прошел мимо. Старик подождал, пока шаги его удаляясь не затихли, и медленно, чтобы не нагнать незнакомца, направился в том же направлении.

Мария Сергеевна была одна. Мишка гостил у тетки Ксении, а Петра полчаса тому назад вызвали в управление. Перед уходом краткий разговор по телефону заметно встревожил Шаброва. Беспокойство мужа передалось Марии.

Она сидела за своим рабочим столом. В мягком свете зеленого абажура настольной лампы лежал перед ней томик Лермонтова. Глаза ее скользили по строчкам стиха, но мысли были далеко.

В тревожном предчувствии Мария прислушивалась к редким шумам с улицы. Вот кто-то быстро прошел мимо окна. Протяжный, мелодичный гудок пассажирского пароходика прозвучал где-то далеко внизу на реке. Урча и громыхая кузовом, прошла грузовая машина, вместе с ней пронеслась мимо песня – звонкие девичьи голоса пели «Молодежную». Это дневную смену с «Красного металлиста» отвозили в заводской городок. «Стало быть, десятый час, – думает Мария, – а на улице темень такая, что хоть глаз выколи».

Тихо. Слышно, как в комнате громко тикает будильник. И беспричинная тревога Марии сливается воедино с этой настороженной тишиной.

Вот опять шаги, их слышно издалека, позвякивает железная подковка на каблуках идущего, ближе, еще ближе, и шаги затихли у дома. Когда Мария встала и набросила на голову косынку, раздался легкий стук, в дверь.

Марию Сергеевну срочно вызывали в ОСУ.

Когда Мария свернула с Первомайской улицы на Гвардейскую, где помещалось управление, на противоположном углу она увидела, как ей показалось, мужа – он курил, и папироса в непроницаемой тьме вспыхивала красным колючим огоньком. Шабров не курил, поэтому было мало вероятно, чтобы человек с папиросой был именно он. Кроме того, кто же, как не муж, мог вызвать ее в ОСУ?

Открыв дверь кабинета полковника Шаброва, Мария увидела незнакомого полковника, седого человека в очках. Он поднялся ей навстречу и, протянув руку, представился:

– Полковник Барыбин. – И добавил, разглядывая ее внимательным, участливым взглядом: – Садитесь, Мария Сергеевна.

Мария села в предложенное кресло. Полковник открыл папку, на которой Мария успела прочесть: «Дело начальника ОСУ полковника Шаброва П. М.».

– Вы, Мария Сергеевна, написали письмо в Городской комитет партии, – начал полковник. – Это письмо было направлено в парткомиссию политотдела окружного военного стройуправления. Комиссия поручила мне разобраться в этом деле.

Мария почувствовала, как краска горячей волной заливает ее лицо. Она думала, что, получив ее письмо, Роман Тимофеевич вызовет Шаброва, побеседует с ним, развенчает Вербова, поможет ей оторвать мужа от этого пошляка, внесшего разлад и беспокойство в их дружную, спаянную семью, а получилось… «Дело полковника Шаброва».

Точно прочитав ее мысли, полковник заметил:

– Вы не думайте, Мария Сергеевна, что мой приезд связан только с вашим письмом. Парткомиссия политотдела имела несколько сигналов партийной организации о неблагополучии в управлении, о доверчивости и самоуспокоенности начальника ОСУ.

– Я люблю мужа, – сказала Мария и, разглядывая пестрый узор косынки, как бы увидев его впервые, добавила: – Петр Михайлович – сильный человек, и не знаю… Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что у него хватит и силы и мужества…

– Мне думается, что мужества у полковника Шаброва хватит. Труднее… – начал было полковник и нерешительно замолчал. Но, почувствовав на себе пытливый и тревожный взгляд Марии, закончил: – Труднее будет ему правильно оценить ваш поступок.

– Я не только жена. Прежде всего я член партии. Наконец мое письмо не было направлено против мужа. Я боролась за человека, за отца моего ребенка, которого люблю и уважаю.

– Сумеет ли он понять?

– Сумеет! – уверенно ответила Мария. Но где-то в глубине ее сознания поднялось еще едва ощутимое, все растущее чувство тревоги.

Беседа с полковником Барыбиным была непродолжительной. У дверей кабинета, уже прощаясь, Мария спросила:

– Как вы думаете, товарищ полковник, что ждет мужа?

– Есть приказ начальника военно-строительного управления округа о снятии полковника Шаброва с должности начальника ОСУ. По партийной линии – не знаю. Думаю, что если партийная комиссия вынесет ему строгий выговор с занесением в личное дело, это будет не суровое решение.

Пока Мария спускалась по лестнице, пока шла длинным, пустынным двором, одна и та же мысль неотступно преследовала ее: «Как отнесется к ней муж? Сумеет ли он разобраться в тех искренних чувствах, которые руководили ею при написании письма? Как все это повлияет на их жизнь, сплотит ли еще крепче их дружную когда-то семью или…»

Шабров ждал Марию на улице. Он молча взял ее под руку, и они, не торопясь, точно гуляя, пошли к дому. Мария прижала его руку к себе и, ощутив ответное пожатие, улыбнулась своему счастью.

42. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Свинцовосерая, лежала река у деревянных мостков. Глухо звенели причальные цепи лодок, пахло смолой и гнилым деревом. Даже здесь, у реки, не чувствовалось прохлады.

Старик прислушался: было тихо, безветренно. Он ждал вспышки молнии, чтобы осмотреться, но как назло молнии не было, черные грозовые облака, космами свисая вниз, были недвижимы.

Он нагнулся, пошарил по земле руками и нашел то, что искал – крупные камни. Открыв чемодан, он положил в него несколько камней и, тщательно закрыв на замок крышку, с трудом поднял чемодан, влез в лодку, пробрался на корму и, напрягая все силы, осторожно перевалив чемодан через борт, опустил его в воду. Почти одновременно вспыхнула молния и раздался негромкий всплеск.

Некоторое время старик еще пробыл в лодке. Он сидел на корме и всматривался в окружающую его темноту. Потом вылез на мостик и стал подниматься в гору.

Прошло десяток минут. Из-за сложенного штабеля леса вышел человек, его движения были быстрыми и точными. Человек разделся, оставив свои вещи прямо здесь, на берегу, влез в лодку, прошел на корму и осторожно, не издав даже всплеска, опустился в воду… Он долго был под водой, вынырнул, часто дыша, держась за борт лодки, отдохнул и снова ушел под воду. Затем показался, уже держа в руке что-то тяжелое. Так, перехватывая одной рукой борт лодки, он подобрался к причальным мосткам, попытался поднять на мостки уже знакомый нам чемодан, но не смог; тогда, держа чемодан одной рукой в воде, а другой уцепившись за доски настила, он взобрался на мостки и после этого с трудом поднял чемодан наверх.

Человек открыл крышку чемодана, вынул камни и, тщательно спрятав чемодан между бревен, быстро оделся и бросился вверх по узкой тропинке, ведущей кратким путем через парк прямо к центру.

Сегодня предстояла трудная ночь, поэтому, сняв пиджак, полковник Каширин прилег отдохнуть на диван. Окно было закрыто и портьера задвинута. В этой гнетущей духоте он не мог уснуть и долго лежал на спине, положив под голову руки.

Раздался резкий телефонный звонок. Он вскочил, ища в этом незнакомом для себя кабинете кнопку выключателя. Нашел, включил свет и снял трубку.

Выслушав донесение, положил трубку и открыл дверь в приемную, где, сидя в жестком кресле, дремал капитан Гаев. Тут окно было открыто, но душно было так же, как в кабинете.

Почувствовав на себе взгляд, Гаев открыл глаза и спросил, точно продолжая длинную беседу:

– Что-нибудь новое?

– Да, – скупо ответил полковник и добавил. – Здесь окно открыто, пойдем в кабинет.

Когда они вошли в кабинет и Гаев плотно закрыл дверь, полковник сказал:

– В 21.30 он жег бумаги и, судя по запаху, – пленку, а в 22 часа бросил в речку чемодан, в котором оказались: пишущая машинка, рация образца сорокового года фирмы «Телефункен», соломенная шляпа, чесучевый китель и темные очки. Что скажешь?

– У зверя чутье острое, чует недоброе, заметает следы и готовится к отлету, – сказал в раздумье капитан Гаев.

– Распорядись, капитан, перенести операцию на ноль тридцать. Боюсь, что тянуть нельзя, этой ночью он может скрыться.

Гаев вышел из кабинета. Полковник посмотрел на часы: было 22 часа 15 минут. Времени оставалось достаточно, Каширин выключил свет и лег на диван.

А Саша Елагин сидел на ступеньках входа в родильный дом, охватив голову руками, прислушиваясь к каждому шороху, каждому крику. Он то и дело облизывал пересыхающие от волнения губы и ждал.

Сегодня был день тревог и волнений. В шесть часов утра он вызвал скорую помощь и отвез жену в родильный дом: у нее уже начались схватки. Всю дорогу она, сжимая его руку, стонала сквозь плотно сжатые зубы. Саша помнит этот стон, слышит его еще и сейчас, видит ее глаза, полные боли и ужаса.

Потом… потом… встреча с полковником Кашириным, ложь, стыд и позор разоблачения, неизвестность будущего.

Потом Московская улица, дом тридцать два, Таня Кузовлева. Он узнал ее еще во дворе – маленькая, голубоглазая девчурка с льняными косичками. Он поманил ее, и она доверчиво пошла к нему. Саша помнит ощущение радости, охватившее его, он прижал к себе эту маленькую девочку, которую считал погибшей по своей вине… По своей?! – подумал Елагин, и недоброе чувство проснулось у него к Гуляеву.

Но Елагин не мог сосредоточиться ни на ком, кроме своей жены. До него долетел глухой и протяжный крик, и он опять перенесся к ней, в муках дающей жизнь его ребенку.

В это время дверь родильного дома открылась, и выглянувшая акушерка спросила:

– Это вы Елагин?

– Я Александр Елагин… – едва выговорил он от волнения.

– Поздравляю вас с рождением сына. Нормальный, хорошо развитый мальчик, похож на вас.

– А она, она-то как? – все больше волнуясь, спросил Елагин.

– Чувствует себя отлично, спит. Вы хорошо сделаете, если тоже пойдете спать: двенадцатый час ночи, – закончила она и закрыла дверь.

Елагин постоял на пороге, улыбнулся, отошел на противоположную сторону улицы, зачем-то посмотрел на окна родильного дома, как будто он мог что-нибудь там увидеть, и быстро пошел к дому.

Полковник Каширин спал целый час. Проснувшись, не сразу сообразил, где он. Несколько минут еще лежал, отдаваясь ощущению тишины и полного покоя, затем под унылый аккомпанемент пружин старого дивана встал и включил свет. Почти одновременно в дверь постучали.

На пороге кабинета стоял Гаев.

– Товарищ полковник, Роман Тимофеевич ждет вас с двадцати трех часов! – доложил Гаев.

– Почему не разбудили?! – недовольно опросил Каширин.

– Капитан не виноват, – вмешался входивший Горбунов. – Я не разрешил вас будить. Вам предстоит нелегкая ночь, и не хотелось нарушать ваш отдых. У меня к вам, Сергей Васильевич, дело.

– Прошу, заходите, садитесь, – предложил Каширин.

– Знаю, что времени у вас мало, поэтому перейду прямо к делу, – сказал Горбунов, усаживаясь в кресло. – Сегодня вечером был у меня Кузовлев-средний. Надо сказать, что на одном из наших заводов работает целая династия Кузовлевых: дед, сын и два внука. Все они знатные люди, застрельщики большинства передовых начинаний, а средний Кузовлев, Борис Федорович, даже лауреат Сталинской премии. Говорю это вам к тому, чтобы вы поняли, что все то, что исходит от династии Кузовлевых, действительно заслуживает внимания – это почти всегда замечательные ростки нового. Та самая Таня, которую тридцатого апреля сбил на шоссе водитель машины 10–88, это четвертое поколение, любимица всей многочисленной семьи Кузовлевых. Вам, очевидно, понятно, какое настроение было в этой семье, начиная с тридцатого апреля?

– Представляю себе, – заметил Каширин. – Сегодня шофер Елагин был у Кузовлевых. Уже через час Пелагея Ивановна Кузовлева пошла к Варе Елагиной в родильный дом, принесла ей вино и мандарины, а вечером пришел ко мне и сам Борис Федорович. Саша Елагин был солдатом, говорит Кузовлев, хорошо воевал, награжден медалями солдатской славы, вернулся домой, честно и хорошо работал, совершил ошибку, но глубоко осознал ее и искренне раскаялся. Нельзя ли учесть все это и сохранить человека? Он так и сказал: «Человек – это самое дорогое, самое ценное, что есть в жизни».

– Ошибка Саши Елагина не исчерпывается случаем на шоссе тридцатого апреля. Эта ошибка, как вам известно, Роман Тимофеевич, привела к более серьезным последствиям, – возразил Каширин.

– Знаю, поэтому я и пришел к вам, Сергей Васильевич. Не собираюсь оказывать давление на вашу точку зрения, но прошу учесть, что к ходатайству Кузовлевых и я присоединяю свой голос. Разумеется, шофер Елагин должен понести наказание, но в каждом отдельном случае, определяя величину преступления и степень наказания, мне думается, мы должны руководствоваться соображениями гуманизма, нашего советского, горьковского гуманизма, утверждающего Человека с большой буквы.

А в это время Саша Елагин, судьба которого в какой-то мере решалась в этой беседе, вернулся домой. Он зажег свет, взял полотенце, вышел в сени и хотел было умыться, как вдруг в окно постучали. Удивляясь тому, кто бы это мог быть, Елагин открыл дверь: на пороге, держа за спиной руки, стояла соседка.

– Ну что, как Варя? – спросила она.

– Сын! Родила мне сына!! Будет теперь у нас Ленька! Леонид Александрович Елагин! – с гордостью сказал он.

Соседка поздравила его и рассказала о том, что два раза приходил Гуляев поздравить с новорожденным и, не застав его, оставил бутылку шампанского.

Елагин легко отстранил соседку в сторону и, взяв бутылку за горлышко, как берет боец в руки гранату перед решительной схваткой, оставив открытой дверь своего дома, быстро исчез в темноте.

Елагин шел, и мысли одна за другой поднимались из глубины его сознания, нагромождаясь одна на другую, как громоздится лед в половодье на широкой, могучей реке.

Почему теперь, именно теперь, когда жена ему подарила сына, когда в его дом вошло большое, настоящее счастье, он должен пожертвовать всем, подвергнуть себя и свою семью позору и лишениям?! Он ясно представлял себе суд, глаза своей жены, полные слез. В нем поднимался и рос гнев. Тут только он заметил бутылку в своей руке. Эту бутылку принес ему Гуляев!

– Гадина! – крикнул Елагин и, разбив бутылку о столб, почувствовал резкую боль в руке. Осколки впились в его ладонь, и эта физическая боль дала ясное направление его гневу: Гуляев, вот кто виновник его несчастий, вот кто толкнул его на путь лжи и обмана! И во имя чего? Девочка жива, здорова, а он два месяца, мучимый укорами своей совести, не находил себе места!

Так, в полном смятении, медленно, шаг за шагом он поднимался по Обозной улице на Зеленую Горку, и с каждой минутой его гнев нарастал и ширился.

Каширин остановил машину, за квартал не доезжая дома. Здесь их уже поджидала другая машина и в ней четыре человека. Наблюдающий за домом доложил, что Гуляев вернулся в 22 часа 20 минут и с тех пор из дома не выходил.

Поднялся сильный ветер, он точно сорвался с цепи. Зашумели деревья, в просветы туч, побежавших по небу, проглянула луна, по реке покатились белые барашки волн, и первые крупные капли дождя упали на землю. Стало сразу легче дышать.

Никитин расставил людей, вместе с полковником и капитаном подошел к дому и постучал в дверь.

Едва заметная, узкая щель света на мезонине мгновенно погасла. Наступила продолжительная пауза, в доме не было слышно никакого движения.

Никитин постучал вновь. После долгого ожидания они услышали, как открылась внутренняя дверь, раздались тихие шаркающие шаги, и Бодягина испуганно спросила:

– Кто там?

– Анитра Лукьяновна, откройте, к вам по делу! – ответил ей капитан Гаев.

Бодягина открыла дверь на ширину цепочки, Увидев несколько человек, она перепугалась и хотела захлопнуть дверь, но капитан успел вставить ногу в образовавшуюся щель и сильно надавил плечом. Цепочка вырвалась из гнезда, и дверь распахнулась. Бодягина с криком бросилась к внутренней двери, но не успела даже войти в комнату; ее опередил Никитин. Он вбежал первый и рванулся к лестнице на мезонин. В это мгновение за дверью мезонина раздались один за другим три выстрела. Пули прошили дверь, и одна из них ранила капитана Гаева.

Когда Саша Елагин подходил к дому, где жил Гуляев, он услышал эти три выстрела, а затем увидел, как распахнулось окно мезонина и Гуляев с пистолетом в руке выскочил на крышу, легко перепрыгнул на соседнюю крышу дома Сергеевой и, пробежав по ее краю вдоль водосточного желоба, спрыгнул вниз, где в тени дома стоял Елагин.

^{В это мгновение за дверью мезонина раздались один за другим три выстрела. Пули прошили дверь.}

В яркой вспышке молнии они увидели друг друга.

– Посчитаемся чуток! – угрожающе сказал Елагин, но Гуляев нажал гашетку пистолета, он стрелял в упор…

С ловкостью, казалось, несвойственной его большому телу, Елагин рванулся вперед и схватил старика за горло. Гуляеву удалось выстрелить еще два раза…

Когда Никитин и Каширин прибежали на звук выстрелов, они с большим трудом вырвали из рук раненого Елагина полузадушенного, потерявшего сознание Гуляева.

* * *

Десять лет тому назад в гестаповском застенке на Смоленщине пытали партизана Сергея Гуляева. Карателям нужны были сведения о партизанском стане.

Любовь к Родине и ненависть к врагу помогли мужественному партизану. Самые страшные, изощренные пытки не могли сломить этого человека. Ничего, кроме проклятий, не добились от него каратели. Они не могли лишить Сергея Гуляева чести, но они отняли у него жизнь. Но и этого им показалось мало, они завладели его чистым именем.

Десять лет таился враг под чужим именем, но вот он перед нами – без имени, без чести, без родины!

г. Москва, 1953 г.