Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 153 (всего у книги 206 страниц)
XVI. ПОКУШЕНИЕ
Пришла новая техника.
Эшелон подали на запасной путь станции. За восемь часов нужно было вывезти десятки огромных контейнеров.
Командир базы, озабоченный, суетливый, как клушка возле своих цыплят, бегал за каждой машиной, пока тягач благополучно не спускался с помоста у железнодорожной насыпи.
У всех, от командира до рядового солдата, настроение было приподнятое, праздничное. Новая техника – новые горизонты! Впереди была борьба за преодоление звукового барьера, за дальность полета и свободу маневра на больших высотах, предстояло новое, захватывающее движение вперед.
Начались хлопотливые дни. Летчики были заняты обычными полетами и освоением новых машин. Особенно доставалось техникам и механикам. Кроме учебы и подготовки самолетов к плановым полетам, они занимались сборкой новых сверхскоростных машин. Днем и ночью шла на аэродроме напряженная работа.
Однажды – было это на третий день после прибытия эшелона с техникой, – Данченко приехал на аэродром с попутной машиной, вылез из кабины, словно нырнув в чернильную гущу, осмотрел небо и невольно проронил вслух:
– Кажется, гоголевский черт украл луну, прихватив кстати и всю звездную мелочь.
Астахов правой рукой нанес сильный удар
Мигал красный луч светомаяка. Ровные светлые ограничительные огоньки взлетно-посадочной полосы упирались в видимый горизонт.
Данченко постоял на месте, пока не привыкли глаза к темноте, затем направился к стоянке, ориентируясь на зелено-красные бортовые огни самолетов.
Разрезая тьму огненным мечом, на большой скорости над аэродромом промчался самолет с включенным форсажем.
Шли тренировочные полеты на перехват условного противника во взаимодействии с зенитно-прожекторной группой.
Вдруг впереди Данченко на траву лег яркий блик. Он обернулся и увидел в окне домика материально-технической части слепящую вспышку света и силуэт человека.
«Электросварочных работ в домике производить не могли, следовательно…» – подумал Данченко.
Яркая вспышка погасла, из окна лился обычный электрический свет. Заинтересованный, Данченко направился в сторону маленького, стандартного домика, занимаемого МТЧ. Внезапно свет в окне погас, человек в комбинезоне вышел из дома и, пересекая поле, направился к стоянке самолетов.
Некоторое время Данченко выждал, затем быстро пробежал оставшееся расстояние, вошел в домик и, включив карманный фонарик, осмотрел комнату. Ничего примечательного он не увидел, только из стоящего на столе поршня, служившего пепельницей, поднималась тонкая струйка дыма. С мыслью «Магний!» он перевернул поршень, из него выпала недокуренная, еще горящая сигарета «Астра».
«Евсюков дежурил в боевом звене до восьми часов вечера, на аэродроме его не было. Кто же побывал сейчас здесь, в каптерке?» – с этой мыслью Данченко вышел из домика.
Словно рыбу, пронзенную трезубой острогой, три прожектора держали самолет. От их света ночная тьма казалась насыщенной тонкой серебристой пылью. В этом призрачном свете на полпути к стоянке Данченко увидел силуэт человека. Когда прожекторы погасли, пользуясь наступившей темнотой, Данченко побежал вперед. Он бежал, думая о том, что за это время человек может раньше него достигнуть стоянки, смешаться с группой техников и механиков. Тогда его не опознать.
Но человек был на месте, он словно поджидал здесь Данченко. Вспыхнул огонек спички. Неизвестный закурил и, не торопясь, пошел к стоянке.
К хвостовому оперению подготовленного к запуску самолета подошла машина аэродромного питания. Электрик подключил кабель. Человек прошел в блеклом свете задней фары и скрылся с правой стороны фюзеляжа.
– Есть пламя! – услышал Данченко рапорт смотрящего.
«Пускач», быстро отвалив от хвоста, отъехал в сторону. Пересекая упругую, жаркую струю из выхлопного сопла, Данченко перешел по правую сторону самолета. Ориентиром для него служил огонек сигареты. Но когда он обошел правую плоскость, человек, словно растворившись во тьме, исчез. Сделав еще несколько осторожных шагов вперед, Данченко осмотрелся. Пилот машины, около которой он стоял, дав полные обороты, опробовал двигатель. Данченко показалось, что преследуемый им человек находится по левую сторону машины, что их разделяет только поднятая грудь самолета. Данченко сделал еще несколько шагов вперед, и в это мгновенье кто-то сзади нанес ему сильный удар в спину. Инстинктивно, стремясь удержаться на ногах, Данченко уперся левой рукой в фюзеляж, едва не оказавшись прямо против втяжного сопла самолета. Отбежав в сторону, он дал дорогу самолету, выруливавшему к старту, и оглянулся, но никого не увидел.
«Что же это? Хулиганство или покушение?» – подумал он.
Год или два тому назад – точно Данченко не знал – на одном из аэродромов был такой случай с человекам, случайно оказавшимся вблизи втяжного сопла самолета. Компрессорная тяга сопла – такой страшной силы, что, когда через несколько минут выключили двигатель, то вытащили из сопла обескровленный мешок костей.
Данченко не был трусом, но, как всякий человек, обладающий сильным воображением, представив себе угрожавшую ему опасность, остановился среди поля и вытер со лба холодный пот. Еще сильнее было чувство обиды: в этой смертельной схватке с врагом он остался жив, но проиграл без всякой надежды отыграться. Пока человек идет по следу хищного, сильного зверя – все преимущества на стороне человека, но как только след потерян и зверь обнаружил преследование – на каждом шагу человека подстерегает опасность.
Где же он совершил ошибку?
Стремясь удержаться на ногах, Данченко уперся левой рукой в фюзеляж
Данченко опустился на траву и, обхватив голову руками, пытался восстановить в памяти все события этих дней. Чем больше он думал, тем меньше, казалось, было причин сомневаться в своих действиях. Но враг убил Михаила Родина потому, что техник угрожал ему разоблачением; он покушался на жизнь Данченко потому, что где-то, в чем-то Данченко себя обнаружил, как говорят криминалисты, раскололся. Но где? В чем? Когда?
Состояние нервного возбуждения прошло, и на смену ему пришла слабость. Хотелось в эти минуты хоть на время уйти из этого мира борьбы и непрерывного напряжения сил.
«Чтобы жизнь прошла, как… мчится скорый поезд мимо полустаночных огней?! – вспомнил Данченко забытые строфы. – Черта с два! – неожиданно заключил он. – И ничего-то в жизни не проходит бесследно, без борьбы! Так-то, Максим Фадеевич!» – закончил Данченко, вскочил на ноги, обобрал с брюк приставший репейник и быстро зашагал к гарнизонному городку.
Когда, открыв дверь, он вошел в кабинет, подполковник поднялся к нему навстречу.
– Что случилось?
– Случилось непоправимое, – сказал Данченко, махнув рукой.
– Расскажите все по порядку! – проникаясь его волнением, потребовал Жилин.
– Максим Данченко «раскололся», но как, при каких обстоятельствах? Ума не приложу! – и он подробно рассказал Жилину о покушении.
– Что же мог фотографировать этот человек в каптерке? – с недоумением спросил Жилин.
– Ничего. Все было сделано для того, чтобы подвести меня к соплу самолета. Подобная смерть не вызвала бы никаких подозрений. Я попался, как карась на приманку!
– Вы были на волосок от гибели. Как говорят летчики, родились вновь, и мне понятно ваше состояние, но…
– Где я совершил просчет? Как ему удалось меня обнаружить? Помогите мне, Василий Михайлович, разобраться. – Данченко ходил по кабинету, мучительно напрягая память, анализируя каждый свой поступок, каждый день и каждый час работы.
– В котором часу все это произошло? – спросил Жилин.
– В двадцать один пятнадцать, – ответил Данченко. – Интересно было бы знать, что в это время делал Евсюков? Мне кажется, мы, Василий Михайлович, недооцениваем эту фигуру. Уже не первый день ведем наблюдение за Евсюковым и ничего не можем обнаружить.
– Вы правильно квалифицируете Евсюкова как «фигуру». В этой «партии» его переставляют по шахматной доске, как фигуру, а противник наш умнее и опытнее. Мы с вами, товарищ капитан, теряем время…
– Да, время работает против нас, – согласился Данченко, – а тут еще мой провал… Какая неудача!
– «Провал… Неудачи…» – повторил подполковник, усмехнулся и с присущим ему спокойствием сказал: – Английский писатель Пристли, большой мастер авантюрно-приключенческого романа, в своей книге «Затемнение в Гретли» устами Оствика, сотрудника английской контрразведки, говорит: «В нашем деле очень много значит удача…» Я позволю себе не согласиться с Джоном Пристли и Максимом Данченко. Что такое удача или неудача? Случайность! Мы должны работать так, чтобы для случайности не оставалось места. Случайность не является закономерностью развития явлений, хотя и имеет свою причину. Причина данной случайности, или, как вы говорите, неудачи – ваша ошибка, ваш просчет. Стоит вам найти свою ошибку, и все встанет на место.
– Понимаю, Василий Михайлович, отлично понимаю, но я анализировал буквально каждый свой шаг и не мог найти ошибку…
– А ошибка есть, – перебил его Жилин. – Ошибка уже дважды едва не стоила вам жизни… Я думаю… За последние сутки вы не спали?..
– Спать я все равно не могу, не до сна…
– Отправляйтесь домой, примите таблетку снотворного и ложитесь спать. Утром, восстановив в памяти, подробно запишите день за днем и час за часом каждый свой шаг. С этой записью будьте в отделе к десяти часам утра.
Но когда на следующий день утром Данченко явился в отдел, он по выражению лица Жилина увидел, что за это время произошли какие-то новые события, существенно влияющие на весь ход следствия.
– Ну что же, товарищ капитан, я должен вас поздравить с успехом! – сказал подполковник, пожимая ему руку. – Сегодня получено два интересных сообщения. Одно из Петрозаводской областной прокуратуры. – Подполковник прочел: – «В ответ на ваш запрос сообщаем, что девятого января с. г. из проруби озера железнодорожной станции Малые Реболы был извлечен труп неизвестного мужчины со следом пулевого отверстия в правом предплечье. По заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть неизвестного наступила от отравления соком семян строфантуса…» – Подполковник отложил сообщение из Петрозаводска и, вручая Данченко конверт, сказал: – А это письмо полковника медицинской службы Хлынова, прочтите сами.
Данченко с интересом развернул письмо:
«Уважаемый Василий Михайлович! – писал Хлынов. – Вы, очевидно, знаете о существовании Всесоюзного научного общества судебных медиков и криминалистов. В повестке дня заседаний Московского отделения, как обычно, последним вопросом ставится информация о деятельности отделений общества по Советскому Союзу. И вот, на последнем заседании мы заслушали информацию о деятельности Петрозаводского общества. Думаю, что для вас это представляет значительный интерес. Повестку дня привожу дословно: «РЕДКИЙ СЛУЧАЙ УБИЙСТВА ПРИ ПОМОЩИ ПУЛИ, ОТРАВЛЕННОЙ СОКОМ СЕМЯН СТРОФАНТУСА. ДОКЛАД ДЕЛАЕТ СТАРШИЙ научный сотрудник петрозаводской СМЭ А. В. ЧЕСНОКОВ». Я написал в Петрозаводск и просил выслать стенограмму доклада, но уверен, что Вы раньше меня будете знать все обстоятельства дела.
С приветом, уважающий Вас Хлынов».
– Просмотр личных дел в связи с запиской, переданной Евсюковым, я проведу сам, а вы, товарищ капитан, на моей машине выезжайте в округ, получите командировочное предписание и – в Петрозаводск! Помните, дорога каждая минута! – сказал подполковник. – Чуть не забыл. Тут вам есть еще одно письмо. Кажется, личное. – Жилин передал ему конверт и, сделав вид, что не заметил, как покраснел Данченко, добавил: – Через пятнадцать минут машина заедет за вами в Нижние Липки. Идите собирайтесь.
XVII. НА КРИТИЧЕСКИХ УГЛАХ
Еще накануне синоптики предупредили, что летной погоды не будет. Комов перестроил план работы и назначил с утра доклад о боевых традициях части.
Замполит был и остался летчиком. Воздух, стремительный полет, виртуозное мастерство маневра не были для него холодными формулами начетчика. Он говорил, и боевые эпизоды, захватывающие, мужественные и суровые в своей простоте, оживали перед слушателями, будили в них чувство гордости. Слушая Комова, офицеры как бы принимали боевую эстафету старшего поколения. Комов чувствовал аудиторию. Невидимые, но прочные нити протянулись между ним и слушателями.
После окончания доклада майор задержал Бушуева и Николаева, предложив им зайти к секретарю партийного бюро. Разговор состоялся об Астахове.
– Не хочется повторять избитые истины, – сказал замполит. – От частых заклинаний эти истины зачастую утрачивают свою силу воздействия и становятся чем-то привычным и в то же время далеким. Мы очень часто проводим комсомольские и партийные собрания, пишем верные резолюции, посылаем копии наших протоколов и решений в вышестоящие организации и… забываем порой существо наших решений, ту живинку, то волнение крови, без которых всякое дело мертво и обречено на забвение. Два раза на комсомольских собраниях мы ставили вопрос об Астахове. Мы записывали умные, верные, по существу, решения, а дальше? Что мы сделали для того, чтобы поддержать человека, помочь ему выправиться, подняться и осознать свои ошибки? Оказалось, что евсюковы дальновиднее нас, они не теряют времени на скучное резонерство. Бушуев, школьный товарищ, обиделся, стал бойкотировать Астахова, толкая его тем самым в объятия Евсюкова…
– Что же, я должен ходить с Астаховым по ресторанам и пить водку? – бросил Бушуев.
– А почему надо бросаться из одной крайности в другую? Читать скучные наставления или пить водку? Скажите, старший лейтенант Бушуев, Астахов – наш, советский человек?
– По своей природе – да… Конечно советский человек.
– Мне кажется, что очень важно сохранить человека в строю. Астахов болен, тяжело болен, и от нас зависит, что с ним будет дальше. Как он ведет себя в последнее время?
– Нигде не бывает. С Шутовой, как мне кажется, он порвал окончательно. Уже несколько дней она звонит ему, но Геннадий не подходит к телефону. Вчера вечером Шутова приезжала на машине, ждала его. Он слышал сигнал, но не вышел к ней. В свободное время Астахов всегда дома, но ни с кем не общается, не разговаривает, лежит на койке и молча смотрит в потолок…
– Наступил кризис, – заметил Юдин.
– Возможно, – согласился Комов. – Кризис наступил, но в связи с чем? С какой переоценкой ценностей? – обратился он к Бушуеву.
– Не знаю…
– Очень плохо, что мы этого не знаем…
Разговор затянулся за полдень. В час дня Комов направился в гарнизонную библиотеку. Читателей не было, и Леночка, запирая библиотеку на обеденный перерыв, сказала, приветливо пожимая его руку:
– Как хорошо, что вы пришли. «Открытую книгу» прочли?
– Нет. Для меня это не просто книга…
– Что же вы замолчали? – спросила она и, взяв его под руку, повела за стеллажи с книгами. Здесь стояло старое, неизвестно как попавшее сюда, плюшевое кресло, стул и маленький круглый столик. Комов сел в кресло. Леночка, взобравшись с ногами на стул, подперла кулачками подбородок и выжидательно замерла. Он не видел ее глаз. Между ней и окном был книжный стеллаж, и скупой дневной свет, проникая через книги, ложился тенями, похожими на кружевные тени листвы.
– Для вас «это не просто книга», – напомнила она.
– Для меня это открытая дверь в не совсем мне понятный мир, – сказал Комов и пожалел было о сказанном, но Лена заметила:
– Если бы вы знали, как я ценю ваше мнение, Анатолий Сергеевич, ваше теплое, дружеское слово, вы бы смелее перешагнули порог этой двери.
«Опять литература», – с досадой подумал Комов и неожиданно, против своего желания, сказал:
– Мир ваш мне не совсем понятен не потому, что вы представляетесь мне загадочной, сложной натурой. Просто вы у своего порога сложили столько всякого литературного хлама, что за всем этим трудно увидеть и узнать вас – простую, хорошую русскую девушку.
– Я в этом не виновата. Родители мои были всегда заняты. Я рано выучилась читать, герои книг стали участниками моих детских игр, я привыкла мыслить языком литературных образов. Но разве вы когда-нибудь сомневались в моей искренности? – спросила Лена.
– Я и сейчас пришел для того, чтобы поговорить с вами без всяких литературных украшений, искренне и просто…
– Подождите, Анатолий Сергеевич, прежде скажу я, – перебила его Лена. – Я виновата перед вами… Я боролась со своим чувством. Мне казалось, что я сильная и легко справлюсь, но… – Леночка достала маленький батистовый платочек из рукава платья и вытерла глаза. – Если я расскажу вам правду, вы совсем, совсем перестанете меня уважать… Я все время думала, какая она? Красивая? Умная? Почему она сумела отнять у меня Геннадия? И вот, ну, как баба, как настоящая баба, я стояла на улице и ждала ее, эту женщину, чтобы увидеть и понять… Когда я увидела, мне хотелось вцепиться в ее крашеные волосы. Было стыдно этого желания, и в то же время я понимала – это жизнь, и ничего я не сумею сделать, потому что жизнь сильнее меня… По ночам я лежу и думаю о том, что они вместе, и сердце у меня останавливается от горя, а днем я говорю себе: я не люблю его, вот я какая сильная, умная… И никакая я не сильная… Глупая, слабая девчонка, и жизнь мне мстит за то, что я пыталась ее придумать… Я – человек, придумавший самого себя.
– Это звучит, как название «модного» романа, – заметил Комов.
– Вы можете шутить…
– А я не шучу.
– В последний раз когда мы встретились, помните, там, за кладбищем, у ручья, я поняла… Мне стало так хорошо и тепло, словно вы…
Положив голову на согнутые в локтях руки, Лена замолчала. Найдя выключатель, Комов нажал кнопку, вспыхнула висящая на длинном шнуре сильная лампа без абажура. Резкий свет спугнул из углов комнаты тени. Комов взял Лену за локти и, приподняв над стулом, заглянул в ее глаза, зеленые, с сузившимися от яркого света зрачками, они выражали испуг и растерянность…
Комов понял все. Он вышел из библиотеки и закрыл за собой дверь.
Ветер затих. Облака поднялись выше, и в редких просветах была видна слепящая голубизна неба. Из больших репродукторов, укрепленных на столбах, лилась торжественная, широкая музыка. Комов прислушался и узнал «Первый квартет» Чайковского. Горечи в душе не было. Признание Лены не застало его врасплох. Медленно он пошел по направлению к дому офицерского состава.
Из окна второго этажа его увидел командир эскадрильи Толчин и спросил:
– Анатолий Сергеевич, к нам?
– И к вам, – ответил Комов. – Зайду в офицерское общежитие, а после поднимусь наверх.
Астахов лежал на кровати в рубашке с распущенным галстуком, тужурка его висела здесь же на спинке стула. В комнате было неприбрано и душно.
Комов поздоровался, подошел к окну и распахнул его. Вместе с воздухом в комнату ворвались заключительные аккорды квартета. Когда он повернулся от окна, Астахов уже в тужурке выжидательно стоял у стола. Он осунулся и побледнел. Это бросалось в глаза.
– Вы в форме, а я как раз хотел снять тужурку, жарко. Поговорим, Астахов, без чинов. – Комов снял тужурку, повесил ее на спинку стула, сел и закурил. – Ничего, что я курю?
– Пожалуйста. – Астахов был насторожен.
– Я думаю, что никакого душевного разговора, Астахов, у нас с вами не получится до тех пор, пока мы не уберем с нашего пути одно недоразумение. Быть может, это вам покажется странным, но виновником недоразумения являетесь вы сами. Если бы мне передал нечто подобное человек, достойный даже большего доверия, чем лейтенант Евсюков, я прежде всего оградил бы репутацию девушки от пошлой и грязной сплетни. Вы, Астахов, этого не сделали, забыв о собственном достоинстве и офицерской чести.
Едва сдерживая себя, Астахов закусил губу и, словно обессилев, прислонился к стене.
– Я не собираюсь оправдываться перед вами, – продолжал Комов. – Но я вынужден это сделать, чтобы снять пошлое подозрение с Лены Устиновой. После похорон Миши Родина, случайно, по дороге в городок я встретился с Леной. Разразилась гроза, и мы спрятались в стоге сена. Видел нас Евсюков. Думаю, что ему вы, Астахов, и обязаны этой информацией. Не так ли?
– Да, мне сказал об этом Евсюков…
– Лена любит вас…
– Этого не может быть!
– Она вас любит. Это большое, цельное и чистое чувство.
Астахов подошел к Комову, он хотел что-то сказать, но вместо этого бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку.
Комов повернулся к окну. Дежурный выключил радио – кончился обеденный перерыв. На плацу начались строевые занятия, слышался резкий тенорок старшины Назаренко: «Ать, два, три… Ать, два, три… Левое плечо вперед… Аррш!» – и затихающая дробь шагов. Комов стоял у окна и, казалось, внимательно наблюдал за тем, как мыли из шланга пожарную машину и как ребятишки с визгом, захлебываясь от смеха, подставляли себя под упругую, рассыпающуюся веселыми брызгами струю воды. Но все его напряженное внимание и слух были сосредоточены на том, что делается здесь, в комнате, за его спиной.
Астахов вскочил с кровати, оправил одеяло, подушку, подобрал с пола обрывки бумаги и, не зная, куда их деть, сунул в карман. Затем, выдвинув из-под кровати чемодан, достал бутылку малаги и в нерешительности глядя на Комова, не зная, как к этому отнесется майор, вынул карманный нож.
Услышав щелчок открываемого штопора, Комов повернулся.
– Это, товарищ майор, мне мама прислала в майской посылке, я все берег до случая… – нерешительно сказал Астахов, показывая бутылку вина.
– Мама не знает, что сын пьет напитки крепче малаги, – сказал Комов, взял из его рук бутылку и поставил на стол. – Как это случилось, Астахов, что вы оказались в ресторане с Евсюковым?
Наступила пауза. Играя перочинным ножом, Астахов то открывал, то закрывал штопор.
– Ну, ладно, кто старое помянет, – тому глаз вон, – сказал Комов и, взяв из его рук нож, отложил его в сторону. – В детстве я был шалопаем и после каждой большой проказы просыпался утром с сознанием того, что буду жить по-новому. Я очень любил мать, и мне хотелось сделать что-то очень хорошее, радостное, чтобы она улыбнулась. Мы жили в полуподвале, и солнце никогда не заглядывало в наши окна, но когда мама улыбалась, мне казалось, что герани на подоконниках поворачивались к ней цветами и в комнате становилось светлее. Моя мама, так же как и ваша, Астахов, была прачкой. Она стояла весь день, согнувшись над корытом, опустив голову; наверное, поэтому я так полюбил небо… Так родилась моя мечта, так стал я летчиком. Почему, Астахов, вы стали летчиком?
– Мне хотелось получить крылья… – задумчиво ответил Астахов.
– А позже, когда тень от ваших крыльев упала на землю, вы поняли, к чему это вас обязывает?
Астахов молчал, сосредоточенно ломая на мелкие кусочки обгоревшую спичку.
– Это не золотая рыбка дала вам крылья. Мечту вашей юности, Астахов, помог осуществить народ. Чем вы оплатите этот большой счет?
– Кровью, – ответил Астахов, посмотрев в глаза Комова, и повторил: – Кровью. Если будет война…
– Современная авиационная техника требует от человека такого напряжения сил, которое дается только светлой и чистой жизнью, сознанием высокого долга. А вы, Астахов, говоря нашим, летным языком, все время на критических углах, на пределе. Это понятие аэродинамическое, но вам понятно мое сравнение. Овладение профессией – это начало подъемной силы. Если ты человек цели, все благоприятствует тебе, поднимает тебя на поверхность, и ты становишься хозяином жизни, ее активным творцом. Критический угол в жизни человека – безрассудное испытание прочности. Одно неосторожное движение – и человек летит в пропасть… Вы понимаете меня?
– Понимаю. Неделю тому назад я бы этого не понял, – в раздумье ответил Геннадий.
– Вы, Астахов, способный, сильный человек; вы достойны настоящего счастья, а счастье дается людям цели, людям большой мечты.
Неожиданно дверь открылась, и в комнату вошел Бушуев. Увидев майора Комова без тужурка и бутылку вина на столе, он пришел в такое недоумение, что даже не поздоровался.
Когда Комов поднимался на второй этаж, на губах его была улыбка. Встретив замполита в прихожей, Толчин внимательно посмотрел на него и, невольно улыбаясь сам, спросил:
– Чего это вы?
– Так… – неопределенно произнес Комов. – Хорошо!..
