Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Насибов

Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 206 страниц)

Ночью Данилка не спал, прислушивался, не скрипнет ли дверь. Вокруг храпели, разговаривали во сне, ворочались, тяжело вздыхали. Рядом посапывал носом совсем еще молоденький паренек. Весь день он заботливо ухаживал за Данилкой, обмыл ему ссадины и царапины на лице, скатал свой пиджак и положил под голову. А сам спит сейчас на полу в заношенной, грязной рубахе. Так и не уговорил его Данилка взять обратно пиджак, подстелить под себя.

Забрали паренька на улице с прокламациями, били и еще будут бить. А он упрямый – не жалуется. Все старается кому-нибудь помочь, услужить.

На допрос Данилку больше не вызывали. Прошла еще одна ночь. На следующую распахнулась дверь камеры, и на пороге выросла фигура тюремного надзирателя С фонарем в руке. За ним у входа в камеру толпилась охрана. Надзиратель, светя фонарем на бумажку, громко выкрикивал фамилии и после каждой приговаривал:

– Выходи!

Камера заворочалась. Кто-то из темного угла встревоженно спросил:

– С вещами?

Надзиратель, очевидно хвативший за ужином стаканчик-другой и, против обыкновения, настроенный весело, сказал:

– Чего себя утруждать? Давай налегке.

В толпящейся за ним охране послышались смешки.

Вызвали семь человек. Четвертым по списку был паренек, схваченный с прокламациями. Он твердо пожал на прощание руку Данилке. Надзиратель вызвал еще двух и громко произнес:

– Бусыгин!

Прошло несколько секунд, прежде чем Данилка сообразил, что вызывают его. Он числился в тюремных списках Бусыгиным – по подложному паспорту.

Надзиратель, подняв над головой фонарь и осветив камеру, нетерпеливо заорал:

– Бусыгин есть?

Данилка встал:

– Есть!

– Ты чего копаешься? Давай не задерживай!

Данилка вышел. Дверь камеры захлопнулась, и арестованных повели к выходу во двор.

В углу двора уже толпилось человек тридцать. Их окружала охрана. Солдаты курили, переговаривались хриплыми голосами. Арестованные стояли плотной массой, молча, поеживаясь от ночной свежести. В свете луны Данилка увидел небритые, осунувшиеся лица окружавших его людей. Кто-то вздохнул:

– Хана, братцы.

Спокойный, твердый голос откликнулся:

– Не причитай! И без тебя тошно.

Паренек, сосед по камере, державшийся рядом с Данилкой, придвинулся к нему еще ближе, шепнул:

– Давай вместе…

Данилка нащупал в темноте и сжал его холодную руку.

Вышел офицер, раздалась команда, открылись ворота тюрьмы. Арестованные и окружавшая их охрана двинулись к выходу. Данилка с трудом передвигал ноги: во всем теле он чувствовал ломоту и боль. И то ли бодрящий ночной воздух, то ли отвлекавшие и будоражившие мысли, но, чем дальше он шел, тем меньше ощущал боль. Ноги ступали тверже, глубже вдыхали воздух легкие.

Он озирался по сторонам, стараясь понять, куда их ведут. Может быть, переводят в другое помещение – тюрьма переполнена. Но это предположение сразу же отпало. Их вели в поле, начинавшееся невдалеке от тюрьмы.

Кончились строения. Слева от дороги, по которой шли арестованные, тянулся молодой лесок, справа – поле. Рядом с Данилкой шел солдат из тюремной охраны. Данилка попытался незаметно протиснуться подальше от солдата, ближе к леску, мимо которого их вели. Но в эту минуту охрана повернула арестованных в поле. Луна вынырнула из облака, и Данилка увидел огромный овраг, пересекающий поле недалеко от дороги.

Сильно и глухо застучало в груди сердце. На секунду охватило бессилие перед совершающимся. Данилка жадно глотнул воздух, отрешенно, словно прощаясь, посмотрел на поле и начинающийся за оврагом сумрачный, старый лес.

Спотыкаясь о кочки, он брел по полю. В памяти одно за другим с непостижимой быстротой всплывали лица – матери, отца, дяди Степана, приказчиков из хлебной лавки, бурлаков, жителей московской трущобы, Афанасия Михайловича, Чеверева… Далеко ты сейчас, дорогой друг Александр Михайлович!

Он представил себе, как с него, убитого, снимут крепкие сапоги, как, похваляясь добычей, наденет их на себя один из этих идущих сбоку солдат. Обида жгла душу. Где-то там, за этими старыми лесами, за полями, ждут его тысячи людей. Еще никогда не хотелось ему так жить, бороться, мстить врагу, пробираться вот такими сырыми холодными ночами во вражеский тыл, ощущать радость победы, знать, что товарищи любят и гордятся им.

Луна на секунду зашла за облако, стало темно. Данилка с надеждой посмотрел на небо. Из-за леса ветер гнал легкие облака. Они весело бежали наперерез луне, словно прибывшая в последнюю минуту подмога. Помогут ли? Данилка усмехнулся. Ему вспомнился фронтовой рассказ о солдате, заговоренном от пули. А может, он тоже заговорен? Сколько раз смерть заглядывала ему в лицо! И он встречал ее черный, пустой взгляд не отводя глаз.

Недалеко от оврага остановились. Солдаты засуетились. Офицер громко отдавал команду. Арестованных выстроили цепочкой на краю оврага. Данилка слышал громкое дыхание стоящих рядом людей. Кто-то глубоко вздохнул. Кто-то хрипло выдавил из себя:

– Сволочи!

И снова, уже громче:

– Сволочи! Убийцы! За нас отомстят!

Цепочка на краю оврага зашевелилась. Несколько человек наперебой выкрикивали проклятия в лицо солдатам. Те быстро выстраивались в цепь. Теперь они стояли друг против друга – обреченные на смерть, замученные, в изношенных Пиджаках, в истлевших в тюрьме рубахах и сытые, ощетинившиеся винтовками и все же нервничающие палачи.

Данилка, весь напружинившийся, цепкий, стоял вполоборота к оврагу и смотрел в небо, на облака. Он не заметил, как рядом с ним очутился паренек, сосед по камере, только почувствовал, что кто-то привалился к нему плечом. Взглянув на паренька, он шепнул:

– Бежим!

В следующую секунду он увидел вскинутые винтовки солдат, офицера, стоявшего сбоку возле солдат с поднятой рукой, бледное лицо паренька. Легкое летучее облачко набежало на луну, тень легла на землю. Данилка рванулся в овраг, кубарем покатился вниз.

Падая, он услышал, как затрещали наверху залпы. Что-то тяжелое ударило в спину. По склону оврага быстро катился труп одного из тех, кто стоял только сейчас рядом с ним.

Оказавшись на дне оврага, Данилка приподнялся, посмотрел наверх. На кромке оврага ясно были видны темные фигуры солдат. Они стреляли вниз, в трупы, застрявшие на склоне.

Видимо, офицер приказал солдатам для верности расстрелять еще несколько обойм.

Данилка лежал не шевелясь. Внезапно он ощутил режущую, как ожог, боль в голове. В глазах поплыли красные круги, потом все померкло.

Воля творит чудеса. Она решает успех всякого большого дела, когда препятствиям и барьерам, кажется, нет конца.

В годы гражданской войны были периоды, когда только маленьким пятачком лежала вокруг Москвы освобожденная советская земля. С востока и запада на нее надвигались полчища Колчака, Деникина, казачьих атаманов. Им уже чудился малиновый, победный звон колоколов в московских церквах. Им уже мерещились золотые маковки московских колоколен. Они готовились к кровавому празднику на площадях столицы.

Но несгибаемая воля к победе помогла в те дни выстоять, не отступить перед напором врага. Воля, спаявшая в единое целое всех – от вождя в Кремле до бойца в передовой цепи.

…Огромным волевым усилием Данилка заставил себя поднять голову. Небо над ним уже посветлело, но на дне оврага было темно. И все же он увидел маленький бесшумный ручеек, бегущий в нескольких шагах от него.

Эти несколько метров он полз долго, может быть час, каждый раз останавливаясь и пережидая, пока немного утихнет режущая боль в голове. Наконец добравшись до ручья, припал пересохшим ртом к свежей, прозрачной струе.

Напившись, ощупал на голове рану. Кровь запеклась коркой, от прикосновения к которой острой иглой пронзала боль. Хотелось лежать возле ручья, пить и пить ключевую, пахнущую травами и землей воду. Вместе с водой в него вливались силы. Сделав еще несколько глотков, Данилка ползком стал взбираться по склону оврага наверх. Он хватался за невысокие кусты, покрывающие склон, и, помогая себе коленями, подтягивался вверх.

Когда он выбрался на кромку оврага, было уже совсем светло. Перед ним лежало поле. А за полем метрах в трехстах начинался лес.

Позже Данилка не раз пытался и не мог вспомнить, как он добрался до леса. Помнил только, что солнце, вставшее над головой, слепило глаза, страшно хотелось пить. В лесной тени он отлежался на сыром мху и двинулся дальше, в тишину чащи. Ему чудился запах человеческого жилья, запах дыма, который ветер нес в лицо.

В маленькую, одиноко стоящую в лесной глуши избенку, в которой жил объездчик леса Трофим Денисюк, кто-то постучал. Денисюк выглянул в окно – никого нет. Вышел и увидел человека, лежащего у крыльца. Поднял его, внес в избу, положил на кровать.

Всю ночь незнакомец бредил, а на утро, очнувшись, недоверчиво л изучающе уставился на Денисюка.

– Ты, парень, не бойся, смотри смело, тут свои, – успокоил его объездчик.

Незнакомец приподнялся на кровати, взглянул на свои босые ноги:

– Где сапоги?

Денисюк поставил у изголовья кровати сапоги.

– Я говорю, не бойся. Доверься мне. Не подведу.

Если бы Данилка знал, что ночью в бреду он все время вспоминал о письме и называл Блюхера и Каширина, он бы и вовсе пал духом. Стоило выдержать пытки в застенках белых и едва не погибнуть, чтобы выдать тайну первому встретившемуся незнакомому человеку! Сейчас Данилка был бессилен помешать этому человеку воспользоваться его тайной. Объездчик мог предать, убить Данилку или уничтожить письмо.

Но разведчик и не подозревал, что выдал свою тайну в бреду. И Денисюк тоже пока ничего не говорил об этом. Он ни о чем не расспрашивал Данилку. Днем исчез на час, принес какие-то травы из лесу, обмыл Данилке рану на голове, приложил траву, перевязал чистой тряпкой. Все это он делал молча. Данилка недоверчиво следил, как бесшумно, ловко ходит по небольшой избенке этот рослый, крупный человек с открытым добрым, лицом.

С самого начала их знакомства его насторожили просьбы объездчика довериться. «Втирается в доверие. С чего бы? – думал Данилка. – Что ему от меня нужно?» И он пытался понять, что за человек Денисюк.

Объездчик ловил настороженные взгляды Данилки, улыбался молча и понимающе. Вечером он присел возле него, сказал решительно и просто:

– Ну, вот что, парень. Довольно играть в молчанку.

И он рассказал обо всем, что узнал накануне ночью, – и о письме, и о Блюхере и Каширине. Закончив, поднял сапоги, повертел в руках:

– А письмо-то, наверное, здесь…

Отпираться было бессмысленно. Данилка

ожидал, что будет дальше. Объездчик тоже смотрел на Него выжидающе.

– Понимаю, не доверяешь, – сказал он. – Верно, как доверишься? Не знаем мы друг друга. – Он улыбнулся. – Давай знакомиться, парень. Авось все же заговоришь.

Великое множество людей повидал и узнал Данилка за свою короткую жизнь. Он научился разбираться в людях. И опыт подсказывал ему: нельзя не верить тому, что рассказывает о себе Денисюк. И чем больше слушал Данилка, тем больше проникался к нему доверием. Да, кажется, это был именно тот человек, которого он так хотел теперь встретить в лесу.

Ранним утром следующего дня Денисюк отправился в путь. В подкладке шапки он уносил письмо Блюхеру и Каширину. Объездчик уже давно был связан с партизанами. Он брался доставить письмо по назначению. На прощание сказал Данилке:

– Не сомневайся. Через два дня письмо будет у них.

Прошла томительная неделя. Вернувшись, Денисюк сказал, что передал письмо в верные руки. А все же неспокойно на душе у Данилки. Дошло ли письмо до Блюхера? Что скажет он Чевереву, вернувшись назад?

И вот однажды утром Данилка услышал отдаленный гром орудий. Впервые он сполз с кровати, едва передвигая ноги, вышел на крыльцо. Где-то невдалеке шел бой.

– Слышишь? – спросил Денисюк. Он стоял на крыльце, вслушиваясь в разгорающийся шум боя.

– Слышу, – сказал Данилка. – Наши!

В этот день красные орлы, выйдя из леса, завязали бой за Иглино и к вечеру овладели им.

Два месяца продолжался этот беспримерный по трудности поход от Оренбурга на север, на соединение с Красной Армией.

Первого июля 1918 года выступили из Оренбурга несколько небольших отрядов общей численностью до полутора тысяч бойцов. Им предстояло пройти по вражеской территории, принимая бои, прорываясь через заслоны. Но предстоящие трудности не остановили этих сильных духом, не знающих страха людей.

Один из руководителей красных орлов, Блюхер, вспоминает об этом походе: «По дороге в полосе пятьдесят – шестьдесят километров мы рассылали надежных агитаторов, которые привлекали в наши ряды всех революционно настроенных трудящихся, желавших с оружием в руках защищать Советскую власть. К нам вливались бойцы добровольно; шли одиночки и организованные группы. В отряд вливались рабочие приисков, небольших заводов, сел, станиц. По пути движения наши отряды значительно выросли… Шли мы осторожно, не зная, что делается рядом. Но у нас была твердая уверенность, что дело В. И. Ленина непобедимо, что где-то есть главные силы Красной Армии, с которыми нам нужно соединиться».

В Белорецке отряды, вышедшие из Оренбурга, соединились с двумя другими отрядами. Вместе с ними двинулся на север и батальон интернационалистов, в который входили бывшие военнопленные немцы, мадьяры, румыны. Выступив из Белорецка, красные орлы насчитывали в своих рядах уже до десяти тысяч бойцов.

Из Белорецка головные части вышли в начале августа. Путь их лежал по малонаселенному горному району. Предстояло перевалить через несколько хребтов Южного Урала и через его основной хребет Ала-Тау. На всем протяжении пути колонну преследовали казаки. Они налетали то с флангов, то с тыла, стараясь окружить и уничтожить отряды по частям. Но слово «окружили» не вызывало среди бойцов паники. Занимая круговую оборону, отбиваясь от налетов, красные орлы продолжали двигаться вперед.

Под селом Петровское они наголову разбили крупные силы белочехов и неожиданно появились в районе Богоявленского завода. Здесь начались особенно ожесточенные атаки белых, оценивших в полную меру угрозу, которую представляли для них красные орлы.

«Белые решили ликвидировать наш отряд в районе железной дороги, – вспоминает Блюхер. – С этой целью они создали вокруг нас несколько отрядов, которые двигались концентрически со всех сторон и одновременно нападая. С юга двигались казачьи части и «добровольческие» полки генерала Ханжина, преследовавшие нас от самого Верхне-Уральска…»

Но, подобно весеннему потоку, красные орлы стремительно и неудержимо прорывались через все преграды. Выдержав несколько тяжелых боев под Зилимом и Ирныкшами и форсировав реку Сим, они сосредоточились в двадцати километрах южнее Иглино. 29 августа Иглино было взято.

Еще одна ожесточенная схватка с подброшенными из Уфы и Бирска полками белых, еще один рывок через реку Уфимка – и 13 сентября красные орлы встретились с передовыми частями армии. Так завершился этот героический, славный поход.

Не дав отдохнуть красным орлам, командование армии поставило перед ними задачу взять Красноуфимск, ликвидировать угрозу Кунгуру. Развернувшись на широком фронте, отряды красных орлов, объединенные в 4-ю

Уральскую дивизию, двинулись освобождать Урал.

В эти знаменательные дни Чиркова не было среди бойцов, штурмующих укрепленные линии белых. Он лежал в походном госпитале. Врачи хлопотали вокруг Данилки: запущенная рана на голове плохо поддавалась лечению.

Стало известно о переданной Блюхеру «секретке», оказавшей влияние на исход боев под Иглино. Вокруг Данилки постоянно стояли группкой раненые бойцы, и ему приходилось снова и снова рассказывать о всем пережитом в последние недели: об иглинской тюрьме, о расстреле у оврага и сторожке объездчика в лесу.

Хорошо было Данилке среди товарищей. Но что ни день, то больше тянуло в родной отряд к чеверевцам, где, наверное, уже не надеются увидеть его в живых. Он представлял себе, как встретится с Чеверевым, как закроются они в комнате, чтобы спокойно, не торопясь, поговорить по душам, – так всегда бывало, когда Данилка возвращался после опасных, трудных походов по вражеским тылам. Каким дружеским теплом окружали в такие дни его в отряде! Это была самая высокая и самая желанная награда за все перенесенное им, за его труды.

Как ни сопротивлялись врачи, а Данилка настоял на своем: выписался из госпиталя и с забинтованной головой пустился в путь.

Нужно было ехать в Агрыз. Сюда перебрался из Сарапула полк Чеверева. Ехал Данилка в теплушке и, высадившись в Сарапуле, почувствовал, что не может стоять: кружится голова, трудно дышать. Зря поддались его настойчивым и каждодневным просьбам врачи и выписали из госпиталя. Недолеченная рана начала гноиться, и вместо полка Данилка, так и не повидав никого из своих, снова оказался в госпитале.

Разметавшись на койке, Данилка бредил. Лицо его осунулось, обросшие щетиной щеки впали, под глазами лежали синяки. Казалось, организм не выдержит смертельной борьбы.

В эти дни проведать Данилку пришел Чеверев. Осторожно ступая, он подошел к больничной койке, опустился на стул. Не в характере Чеверева эти осторожные, тихие движения. Он ходил размашисто, говорил громко. А здесь словно другим стал – на строгом лице непривычная растерянность. Жалко ему друга, но боится это показать. Как бы ни было тяжело – нельзя распускаться. Это первое правило Чеверева и чеверевцев. Пусть Данилка увидит, как всегда, суровое лицо командира, услышит требовательный командирский голос.

Но Данилку трудно обмануть. Как ни бодрится Чеверев, а в хорошо знакомом лице, в не знающих страха глазах Данилка видит растерянность. Не надо никаких слов – и без слов он чувствует любовь друга.

Наклонив свою большую голову к Данилке, Чеверев долго просидел возле него. И то ли случайно, то ли действительно приход друга прибавил ему сил, но с этого дня Данилка начал поправляться. Молодой организм поборол болезнь. Снова – уже в который раз! – вырвался Данилка из лап смерти.

– А я, братцы, заговоренный, меня смерть не берет, – смеясь, говорил Данилка товарищам.

– Да, друг, служить тебе, как медному котелку, без износу, – отвечали ему бойцы.

МЯТЕЖ

В самый разгар боев на Урале, в декабре 1918 года, Александр Михайлович Чеверев был отозван с фронта и послан учиться в Москву.

– Дать бы Чевереву теоретическую подготовку, он смог бы командовать большим соединением, хорошим бы начдивом был, – говорил командарм Шорин.

Подчиняясь приказу командующего 2-й армией, Чеверев сдал полк и отправился в военную академию. Не хотелось расставаться с фронтом. Да ничего не поделаешь. Приказ есть приказ.

Но проучился он недолго.

Член Реввоенсовета 2-й армии С. И. Гусев, близко знавший Чеверева, писал о нем: «Пребывание его в академии было непродолжительным, что-то около 2-х месяцев, а затем он бежал от мертвящей схоластики преподавания, царившей там. «Артиллерию начинают с персидского или греческого катапульта, – жаловался он мне. – На черта мне катапульт, ежели гражданская война разгорается с каждым днем. Дьявол их забери вместе с их катапультом».

И Чеверев вновь вернулся в ряды Красной Армии».

Командарм удивился, увидев его:

– Да ты же в Москве должен быть!

– Кончил учиться. Невмоготу сидеть за партой, пока здесь дерутся. Прошу, товарищ Шорин, дайте назначение. Хочу опять в свой полк.

Чеверев был назначен командующим бригадой, в которую входил и его бывший полк.

И вот он снова на коне, снова ночами сидит над картой. А вокруг – родные лица боевых товарищей, верных друзей.

Данилка Чирков снова выполняет задания Чеверева. Правда, теперь уже не приходится надолго уходить в тылы белых: кончился период оборонительных боев. Красная Армия гонит и бьет врага.

Чеверев несколько раз пытался представить Чиркова к награждению орденом Красного Знамени. И каждый раз Чирков наотрез отказывался:

– Не надо этого, Александр Михайлович. Я служу революции не за ордена.

– Так ведь штаб армии требует, чтоб представил тебя к награде!

– Нет, не хочу.

Москва и Питер нуждались в хлебе. Там начался голод. Чеверев со своим отрядом собирает зерно, отправляет эшелоны с драгоценным грузом в Москву.

Это была короткая передышка в боевой, заполненной большими сражениями и короткими схватками жизни. А потом– опять фронт.

В конце этого богатого событиями года Чеверева отправили на подавление кулацких мятежей в повстанческие уезды. Но с ним уже нет Чиркова. Разминулись пути командира и разведчика. После разгрома Колчака Чиркову пришлось переменить свою военную специальность. Теперь, когда Советская власть победила на Урале и в Сибири, отпала нужда в разведчиках, пробирающихся в тыл врага.

Воспользовавшись передышкой, Данилка взял на короткое время отпуск, проведал живущую в Топорнино мать.

– Отвоевал свое, сынок. Остался бы дома, – уговаривала она его.

– Рано, мама, на печь забираться. Враг разбит, но не уничтожен.

И снова уехал Данилка в Красную Армию,

Там он был назначен командиром ударной группы в одной из частей войск вооруженной охраны.

На этот раз действовать приходилось совсем в другой обстановке, чем прежде. То там, то здесь появлялись кулацкие банды, вспыхивали восстания. Нередко их возглавляли опытные офицеры, бежавшие от расплаты. Борьба продолжалась. Хоть и не похожий на прежний, но это был настоящий фронт.

В конце 1920 года Чирков женился на Клавдии Молиной, связистке, служившей в одной с ним бригаде. Свадьбу отпраздновали в узком кругу друзей, скромно, по-походному. Вместо вина пили кумыс.

В своих воспоминаниях Клавдия Молина пишет:

«Нас в батальоне было три девушки-связистки. Еще в Стерлитамаке обмундировали нас в большие не по росту шинели. Но это еще полбеды. Самое ужасное было то, что выдали нам огромные сапоги, совсем не по ногам, и те изодрались. На рапорт Чиркову о том, что нужно обуть нас, получили категорический отказ да еще и нотацию: «Вы сидите больше в теплом помещении, а бойцы в холоде, так вот крепкая обувь отдана им. Вы получите, когда прибудет другая партия обуви».

Бойцы любили своего командира за справедливость, честность и за заботу о них.

Особенную любовь снискал Чирков у башкир, которых немало было в его отряде. Тот только мог завоевать уважение у них, кто не прятался от пуль, не боялся огня и вместе со всеми бойцами делил опасности и трудности борьбы. У башкир одно непременное требование к своему вожаку: он должен во всем служить примером.

– Сирков начальник хараша. Малатса! – говорили красноармейцы-башкиры русским.

– Чирков? Бик хайбат! [2]2
  Очень хорошо.


[Закрыть] – отвечали русские башкирским товарищам.

Дружеские отношения с красноармейцами– башкирами, которые Чирков сумел наладить в своем отряде, сыграли большую роль во время мятежа в Башкирии.

Чирков появился в районе мятежа в самый разгар событий. Но с именем его особенно тесно связан последний этап борьбы.

В армии Колчака были и башкирские вооруженные части. Их руководители, или «вожди», как они сами называли себя, надеялись получить автономию для Башкирии из рук Дутова или Колчака.

Но победы Красной Армии на Урале заставили их окончательно понять всю вздорность этих надежд. Предвидя неминуемый разгром Колчака, «вожди» заявили о своем переходе на сторону Советской власти. В сложной и трудной обстановке тех лет Москва пошла на сотрудничество с этими людьми.

Так появился первый Башкирский революционный комитет. Бывшим сподвижникам Дутова и Колчака была предоставлена полная возможность искупить свою вину. Но матерые враги, лелеявшие планы отделения Башкирии от России, не сложили оружия. Они лишь изменили формы борьбы.

Прикрываясь коммунистическими лозунгами, используя доверенную им власть, националисты, пробравшиеся в Башкирский революционный комитет, стали исподволь уничтожать большевиков и советских активистов. Везде, где только можно было, они ставили своих людей – из числа тех, кто был замешан во враждебных действиях против Советской власти в период господства Колчака.

Чтобы привлечь на свою сторону массы башкирских крестьян, националисты призывали их захватывать земли переселенцев – в большинстве русских и татар. Они провоцировали столкновения между национальными группами в республике и требовали выселения инородцев с обработанных и обжитых ими земель.

Ставка националистов была на то, что правительство и Центральный Комитет партии в Москве, поглощенные борьбой с Деникиным, а позже с поляками, ослабят контроль за происходящим на Востоке страны.

Во главе националистов из ревкома встал один из самых хитрых и опасных врагов Закий Валидов. В январе 1920 года в деревнях Башкирии появились листовки, призывающие крестьян поддерживать армию Валидова, идущую к ним «для уничтожения коммунистов». В то же время в Стерлитамаке, где были расположены центральные учреждения республики, валидовцы арестовали ряд честных коммунистов и неугодных им политических деятелей. Сделано это было под предлогом ликвидации контрреволюционного заговора. Стерлитамак захватили преданные Валидову войска.

Раскрыв таким образом свое подлинное лицо и свои далеко идущие замыслы, валидовцы просчитались. Они не соразмерили сил и оказались перед лицом растущего сопротивления крестьянской бедноты. Мятеж в Стерлитамаке лопнул как мыльный пузырь. Командование Туркестанского фронта, отвечающее за революционный порядок на территории Башкирии, решительно потребовало выпустить из тюрем арестованных. В воззвании к населению командующий Туркестанским фронтом М. В. Фрунзе писал, что враги усиленно распространяли среди башкир слух, что якобы «центральная Советская власть и ее местные представители хотят уничтожить автономию Башкирской республики». М. В. Фрунзе разоблачал происки националистов и их попытки раздуть в республике пожар национальной вражды.

Во время январского путча националистов истинный вдохновитель его Закий Валидов был в Москве и тайно руководил оттуда действиями своих сподвижников. Но он сумел остаться в стороне, когда дело дошло до расплаты за преступления. Вернувшись из Москвы в Башкирию, Валидов продолжал борьбу.

Весной 1920 года валидовцы снова спровоцировали столкновение башкирских и русских крестьян. На этот раз Валидову уже не удалось спрятаться за спины единомышленников. Он был вызван для объяснений в Москву.

Отсюда Валидов направил в Стерлитамак инструктивное письмо, ясно говорящее о характере затеянных им авантюр. Поучая главарей националистического подполья, он писал: «Мы от татар и русских коммунистов отделимся и организуем азиатскую башкирскую коммунистическую партию или же восточную БКП. До покидания своих ответственных постов всех солдат по одному распустите с оружием по домам, а после скажете: дезертируют – и составите список дезертиров. Распустите всех курсантов. Всех работников в кантонах организуйте так, чтобы они сами бросили работу и ушли».

Таковы были планы политического авантюриста. Но Башревком, состоявший из валидовцев, был бессилен выполнить инструкции своего главаря. Убедившись, что они не имеют поддержки со стороны масс, ревкомовцы летом 1920 года бежали из Башкирии. Бежал из Москвы и Валидов. Вскоре его следы обнаружили в Средней Азии. Он стал одним из главарей среднеазиатского басмачества, а впоследствии – платным агентом немецкого фашизма.

Собравшийся вслед за бегством ревкома первый Всебашкирский съезд Советов вскрыл контрреволюционную сущность валидовщины. Но последствия провокаторской деятельности националистов еще долго давали о себе знать.

В конце 1920 года в Башкирии вспыхнули кулацкие восстания, активизировалось националистическое подполье. На поверхность снова всплыли бывшие колчаковцы, не терявшие надежд захватить власть и оторвать Башкирию от России. Шайки бандитов, терроризируя население, рыскали по деревням и селам. Башкирия глухо бурлила, вспыхивая то здесь, то там мятежами.

Вот в этот трудный для республики период и приехал сюда Чирков.

В то время когда Чирков со своей частью прибыл в район, борьба была в разгаре. Повстанцы действовали наскоком, появлялись то здесь, то там и, получив отпор, исчезали, будто проваливались сквозь землю.

Весь фронт борьбы с мятежниками был поделен на боевые участки. Чиркова назначили помощником начальника второго боевого участка. В центре участка была деревня Баймак. Несколько раз она переходила из рук в руки, и каждый раз Чирков шел в передовых цепях, штурмующих деревню. Сказывалась выучка командиров-чеверевцев – собственным примером воодушевлять бойцов.

Рубились в схватке башкир с башкиром, но один – сознательный защитник завоеваний революции, а другой – обманутый.

Лазутчики повстанцев пытались увлечь за собой и красноармейцев-башкир из чирковского отряда. Но их националистическая пропаганда не имела успеха. Крепкая дружба связывала Чиркова и русских бойцов с бойцами-башкирами. Это было серьезное испытание интернационального братства красных воинов, и они с честью выдержали его.

Заняв Баймак и укрепившись в нем, Чирков твердой рукой навел порядок в селении. Некоторые из повстанцев, скрывшиеся от суда, занялись грабежом и разбоем. Через несколько дней после того, как Баймак был взят, Чирков рапортовал командованию: «В Баймаке восстановлена мирная жизнь».

Тем временем невдалеке, в Темясово, шли многочисленные переговоры с вожаками повстанческих отрядов, начинающих осознавать обреченность своего дела. Многие крестьяне, вовлеченные в мятежи, поняли, что они обмануты, что их интересы далеки от интересов кулаков и помещиков, которые боролись за отнятую у них землю, за спрятанный в закромах хлеб. Этим людям Советская власть действительно не несла ничего хорошего. Но меньше всего была заинтересована в возвращении старых порядков основная масса башкир. Убедившись, что их руками пытаются загребать жар враги народа, мятежники складывали оружие.

По соглашению, заключенному с повстанцами, тот, кто добровольно сложит оружие, может беспрепятственно вернуться к мирной жизни. Большинство охотно шло на это. Но часть наиболее матерых врагов по-прежнему скрывалась в лесах.

В конце декабря сложил оружие кавдивизион мятежников – одна из самых опасных повстанческих частей. Выступая перед строем разоружившихся башкир, комбриг Семенов сказал:

– Ваши вожаки натравливали башкир против русских. Эти контрреволюционеры хотят вашей и нашей крови. Им еще не надоело кровопролитие. Долой эту сволочь!

Эти слова дошли до сердец крестьян, втянутых в кровавую междоусобицу. Они встретили их громким «ура».

После митинга кавдивизион был отправлен в Кана-Никольск. В Темясово остались лишь вожаки кавдивизиона, пытавшиеся оказать сопротивление при разоружении.

В середине января Чирков получил предписание командира бригады Семенова срочно выделить из своего отряда две роты – одну для хозяйственных работ, другую для несения службы в местных органах ЧК. Все же остальные части сгруппировать и направить в Стерлитамак, где находилось тогда правительство Башкирии. Одновременно Семенов просил прислать небольшую группу, человек двадцать, для охраны арестованных командиров кавдивизиона.