Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Насибов

Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 165 (всего у книги 206 страниц)

31. СВИДАНИЕ В ПАРКЕ

Выйдя от Ступина, Гуляев не пошел домой, а, свернув с Вольной улицы в узкий переулок, круто спускавшийся вдоль реки, быстро дошел до городского парка и через боковую калитку вышел на центральную аллею. Здесь, около ярко освещенного киоска газированной воды, он посмотрел на часы. Было без пяти одиннадцать. Уже не торопясь, походкой гуляющего человека, он пошел вперед, свернул на нижнюю аллею и остановился подле скульптуры дискобола. В глубине ниши на садовой скамейке сидел Вербов. Гуляев поздоровался с ним и сед рядом.

Вербов, не очень любезно ответив на приветствие Гуляева, сказал:

– Вы меня простите, Сергей Иванович, но я… у меня здесь свидание с дамой… А там где двое – третий лишний, понятно?

– Я вынужден огорчить вас, свидание у вас не с дамой, а со мной.

– Я вас не понимаю…

– Я считал, что вы охотнее придете на свидание с Кармановой, чем со мной, поэтому воспользовался ее инициалами.

– Эту записку писали вы? – угрожающе спросил Вербов, доставая из кармана записку.

– Разрешите, – сказал Гуляев, беря у него записку, и, положив ее, не читая, в карман, спокойно добавил: – Эту записку писал я.

– А вы знаете, что за такие вещи бьют по карточке?! – все более приходя в бешенство, бросил Вербов.

– Вы инженер, интеллигентный человек, а разговариваете, как черт знает кто, стыдно. Пришло время, Евгений Николаевич, поговорить нам серьезно, мы с вами одного поля ягода…

– Ягода? Ты – старый трюфель! – окончательно обозлившись крикнул Вербов, резко встал и направился к выходу из ниши.

– Вот документы, Евгений Николаевич. Вы пройдите к фонарю, просмотрите их, погуляйте, остыньте и вернитесь сюда, я вас буду ждать!

Что-то в тоне Гуляева заставило Вербова вернуться. Он взял белевшую в темноте пачку бумаги и выбежал на центральную аллею.

Прошло десять-пятнадцать минут. Гуляев, полузакрыв глаза, удобно сидел, откинувшись на спинку скамейки, когда Вербов медленно вернулся в нишу и сел рядом.

– Кто вы, Гуляев?

– Это только копии, оригиналы хранятся в надежном месте. Есть еще фотография дачи, построенной вами в Кратове. Вы продали ее за 150 тысяч. В течение пяти лет вашей деятельности в ОСУ у меня накопилось около сотни документов. – Гуляев говорил спокойно, не повышая голоса..

– Кто вы, Гуляев? – волнуясь, спросил его Вербов.

– Вы все это время думали о себе: какой я ловкий, как легко и смело я плаваю в этих водах, а ведь без меня вы бы давно потерпели крушение, – все так же, не отвечая на вопрос, говорил Гуляев.

– Я спрашиваю вас, кто вы, Гуляев?

– Незримо я поддерживал вас, заботливо направлял ваш путь. Я, как опытный садовник, выращивал вас, экзотический цветок, на этом красном суглинке. Пора вашего цветения настала.

– Не понимаю, что вы от меня хотите?! – все более волнуясь, спросил Вербов.

– Вы и я – мы оба за чертой закона…

– Неправда!.. – перебил его Вербов.

– Вы и я – мы оба боремся за жизнь, – повысив голос, продолжал Гуляев. – Это война, и война в потемках.

– Я политикой не занимаюсь, – бросил Вербов.

– Наивно и глупо. У вас острые зубы и повадки хищника. Вы бродили в стороне от дорог и пришли к нам.

– Кто вы?

– Это вам не обязательно знать. Меня интересует Карманова. Вы укрепите с ней связь и…

– На каком основании вы мне приказываете?! – перебил его Вербов.

– На основании документов, копии которых у вас в руках, – спокойно ответил Гуляев.

– А если я откажусь?

– Оригиналы всех этих документов будут завтра переданы прокурору.

– Чего вы этим достигнете?

– Избавлюсь от вас и заслужу благодарность.

– А если я на первом же допросе следствия выдам вас?!

– Клевете никто не поверит. Я честный человек, – Гуляев усмехнулся и добавил. – По крайней мере у меня такая репутация. Я не присвоил себе ни одной копейки.

– Да, вы честный человек, – не без иронии заметил Вербов.

– И прекратите все эти безрассудные комбинации с лесом, кирпичом и железом! Если вам будут нужны деньги – скажите мне.

– Есть какая-нибудь реальная опасность? – тревожно спросил Вербов.

– Диспетчер ОСУ округа майор Никитин очень внимательно к вам присматривается…

– Только и всего? Никитин присматривается не только ко мне. Несколько дней тому назад я вошел неожиданно в кабинет Никитина, когда он изучал ваше личное дело, Гуляев.

– Что?! – резко спросил он и уже спокойно объяснил: – Меня Шабров премировал месячным окладом, копию приказа вложили в мое личное дело, очевидно, и вся причина. Вернемся к делу. Вы красивый мужчина, будьте скромнее в желаниях, это больше нравится женщинам. К деятельности Кармановой-конструктора не проявляйте никакого интереса, это может ее спугнуть. Если нужно, сделайте ей предложение. Я приготовил вам отличный свадебный подарок.

– Вы очень любезны, – иронически заметил Вербов. – Я могу подумать?

– Вы не можете думать, это решено. Вы будете делать то, что я вам говорю.

– Хорошо, вы схватили меня за горло, у меня нет выхода. Но предупреждаю вас…

– Условия ставлю я, понятно? – перебил его Гуляев. – Идите, нам не следует выходить вместе, и верните мне копии документов.

Бросив копии документов на колени Гуляева, Вербов вышел из ниши и ушел по аллее направо.

«Итак, Никитин брал к себе в кабинет мое личное дело. Никитин был первым человеком, перешагнувшим порог моей комнаты. Соседке по дому понадобилась пишущая машинка, и она, в течение шести лет избегая близкого знакомства с Бодягиной, пришла к ней с этой странной просьбой». Сопоставляя эти факты, рассматривая их со всех точек зрения, стараясь вспомнить во всех мельчайших подробностях свои встречи и беседы с Никитиным, Гуляев еще долго сидел на скамейке.

32. КАК ЧЕЛОВЕК

Было еще очень рано, когда Трофим Фаддеевич открыл глаза. Он проснулся с ощущением необычайного душевного равновесия и покоя. Старик встал, немного размялся после неудобного сна в кресле и настежь распахнул окно.

В комнату ворвался чистый воздух раннего утра. Тонкие ребристые облака, еще окрашенные яркими красками зари, недвижно стояла в небе.

Из-под резного наличника окна выпорхнула серая мухоловка. Она взлетела на верхушку акации, оглашая воздух своим посвистом, ей ответил скворец-пересмешник, защебетала белая трясогузка, в мелодичную, скорбную песню дрозда врезалась звучная трель щегла, птичий перехлест звенел и переливался, смешиваясь с жужжанием и звоном стрекоз.

Трофим Фаддеевич придвинул кресло и сел у окна. Он сидел долго, на его глазах гряда пламеневших облаков стала золотисто-желтой. Скворец доверчиво слетел на подоконник, наклонил голову, заглянув в комнату, и улетел. С порывом легкого ветра донеслось:

– Доброе утро, товарищи! Начинаем урок гимнастики… – и затем звуки маршевой музыки, точно морские волны, то плескались у самого окна, то уходили и затихали вдали.

В восемь часов утра пришел Гуляев… Старик не встал к нему навстречу и не ответил на приветствие.

Пользуясь тем, что и калитка и входная дверь с ночи были не заперты, Гуляев прошел в комнату. Первое, на что он обратил внимание, была пачка денег на столе. Когда он уходил вчера, этой пачки не было. А главное: у Ступина от вчерашней растерянности и страха не осталось и следа, он был спокоен и в глазах его Гуляев примечал насмешливые огоньки.

– Старик меня выдаст, – подумал Гуляев и сказал:

– Я бы хотел, Трофим Фаддеевич, чтобы вы забыли все то, что произошло между нами вчера. Я много выпил до прихода к вам и зло пошутил.

– Как же, как же, кто старое вспомянет, тому глаз вон, – ответил старик.

– В знак того, что вы действительно на меня не сердитесь, давайте допьем, Трофим Фаддеевич, это вино, – предложил Гуляев.

– Как же, как же, давайте допьем, – согласился он и, точно заговорщик, подмигнул Вадику. Старику казалось, что Вадик смотрел на него с портрета и гордость за своего отца светилась в его насмешливых глазах.

^{Ступин подошел к окну, но никого не увидел}

Гуляев налил оставшееся вино в два стакана, прислушался и сказал:

– Трофим Фаддеевич, кажется, в калитку стучат, я, очевидно, закрыл ее.

Ступин подошел к окну, но никого не увидел. Он высунулся в окно и крикнул:

– Кто там?.. – но ему никто не ответил. Когда старик повернулся от окна, Гуляев, предупредительно передавая ему стакан с вином, сказал:

– Померещилось, это бывает, старость. Пью, Трофим Фаддеевич, за многие лета вашей жизни! – он медленно, маленькими глотками выпил свое вино, а Ступин, мысленно чокнувшись с Вадиком, выпил вино залпом и недовольно поморщился – вино горчило.

Как бы угадывая его мысли, Гуляев сказал:

– Вино горчит, всю ночь простояла бутылка открытой, – и добавил: – Надо вымыть стаканы, нечего мух спаивать. Не беспокойтесь, я вымою сам, – закончил он и, захватив посуду, вышел в прихожую, где в ведре, он это знал, стояла вода. Вернувшись в комнату, сказал:

– Пошли, Трофим Фаддеевич, трудиться?

– Пошли, – согласился Ступин.

Он закрыл окно, сунул в боковой карман лежащую на столе пачку денег, запер дверь и вышел на улицу, где его уже поджидал Гуляев. Им было по дороге только до угла. Здесь они простились: Гуляев свернул направо, а Ступин пошел налево к центру, к отделению Госбанка.

Старик бодро шел вниз по улице. Праздничное настроение не покидало его. Он только теперь понял, как тяготили его эти деньги, каким тяжелым грузом лежали они на его совести. Он шел, и ему хотелось петь. Он улыбался встречным знакомым, радовался яркой зеленой листве, видел высоко в голубеющем небе полет птицы, и… вдруг покачнулся голубой купол неба, старик схватился за сердце, колени его подогнулись и он тяжело опустился на гранитные ступеньки подъезда.

Так бывает в ясном, безоблачном небе: одинокое облако налетит и закроет солнце и тускнеют в это мгновение яркие краски дня, а миг прошел, и снова светит солнце. Мгновенная боль и слабость прошли, Ступин поднялся и еще быстрее пошел в банк, он опаздывал на работу.

Когда старик уже увидел знакомую вывеску Госбанка – на прямоугольнике стекла золотые буквы по черному полю, опять опрокинулся купол неба. Точно голубой эмалированный таз, небо оказалось у его колен. Он схватился за сердце и опустился на порог.

Женщина участливо нагнулась к нему:

– Что с вами? Вам плохо?

Старик улыбнулся, но глаза его уже угасали.

– Передайте… что я… что я… как… чело… век… – почти беззвучно успел произнести старик.

Так умер Трофим Фаддеевич Ступин.

33. ПО ЗАМКНУТОМУ КРУГУ

В воскресенье утром, захватив фотоаппарат, Никитин вышел из дома и позавтракал в заводской столовой. В городском парке он встретил Андрея Николаевича, того самого фотографа-любителя, с которым в один из выходных дней его познакомил Гуляев. Никитин вспомнил, что так и не воспользовался его приглашением зайти к нему и посмотреть фотоснимки.

Толстяк шумно приветствовал Никитина и затащил под тент закусочной пить пиво. Здесь их и нашел Гуляев.

Старик очень тепло поздоровался с обоими, даже справился о их здоровье. Потом неожиданно предложил выпить: сегодня был день его рождения.

– Я родился десятого июля по старому стилю, вот и считайте сами. Пригласить вас к себе не могу, живу по-холостяцки, поэтому вы здесь у меня в гостях!

Он заказал графинчик водки. Водку запивали пивом, закусывали конфетой «раковая шейка» многолетней давности.

Никитин понял, что старик что-то затевает. «Он хочет напоить меня? Отлично! Посмотрим, что будет дальше!» – думал Никитин, поднимая для тоста очередную стопку водки.

Пили все трое поровну. Старик был крепок и не пьянел. Толстяк чувствовал себя в своей стихии. Никитин же пьянел быстро, безудержно смеялся, был весел и даже пробовал петь.

Выпили много, затем все трое пошли к реке, сфотографировали несколько кадров и заскучали.

День был жарким, солнце припекало так, что только в тени еще можно было дышать. Ребятишки, бегая по отмели, оглашали воздух звонким, неумолчным криком.

– Товарищи, а как вы смотрите на то, чтобы искупаться? – предложил Андрей Николаевич.

Гуляев охотно поддержал предложение толстяка, сказав, что он может достать лодку, они переправятся на ту сторону и там искупаются. Никитин согласился, и Гуляев берегом вверх по течению пошел за лодкой.

Скрываясь от солнца в тени моторного баркаса, поставленного на козлы под окраску, они долго ждали, пока Гуляев не пригнал к берегу небольшую парную лодку.

Андрей Николаевич любил занимать командные посты, поэтому претендовал на место у руля, однако, когда он уселся на корме, нос лодки подскочил кверху, а корма зачерпнула воду. Пришлось толстяка пересадить на середину, а к рулю сел Никитин.

Ниже по течению была сделана перемычка, В прежнее время уже в середине лета речка мелела и ребята легко переходили ее вброд, теперь река была полноводной до глубокой осени и около города достигала значительной ширины.

Старик греб хорошо, широким, сильным взмахом, весло не уходило у него в воду по самый валек, а строго по край лопасти и выходило из воды ровно, без брызг. У старика было не по годам сильное, тренированное тело.

Никитин родился и вырос в Куйбышеве, все школьные каникулы он проводил на Волге. Его дядька, судовой механик на товаро-пассажирском пароходе «Магеллан», с началом школьных каникул брал Степана к себе на пароход. «Магеллан» долго выстаивал у всех пристаней, разгружаясь и принимая грузы, и Степан большую часть – всей навигации проводил в воде, плавал как рыба, нырял с открытыми глазами, дольше всех своих сверстников мог быть под водой.

Опустив руку за борт и ощущая освежающую прохладу реки, Никитин вспомнил свое детство и юность на Волге и с нетерпением ждал той минуты, когда он сможет раздеться и прыгнуть в воду.

Но вот они добрались до берега и вытащили нос лодки на отмель. Гуляев, выбрав чистое место, воткнул в землю весла и, сняв рубашку, повесил ее на лопасти. В тени этого своеобразного тента они разделись. Легкий ветерок приятно освежал тело.

– Вы плаваете хорошо? – спросил Никитина старик.

«Как рыба», – хотел ответить Никитин, но сказал:

– Как топор, даже стыдно признаться.

– Сейчас река поднимется и выйдет из берегов, – пообещал, приближаясь к воде, Андрей Николаевич. – По закону Архимеда тело вытесняет столько жидкости, сколько весит погруженная часть. – С этими словами он зачерпнул горстью воду, взвизгивая и охая, побрызгал подмышками и полез в речку.

Гуляев широко раскинул руки и зажмурился от яркого солнца. Ветерок развевал его длинные волосы, пальцы его ног цепко, точно когти птицы, вцепились в край камня, на котором он стоял. И весь он приземистый, мускулистый, с бронзово-загорелой кожей, покрытой темными волосами, был похож на большую, хищную птицу.

Андрей Николаевич неподвижно держался на спине, и течение медленно относило в сторону его большое, тучное тело.

А Никитин лежал на леске, подложив руки под голову, и думал:

«Почему он на вопрос Гуляева ответил, что плавает, как топор?» Он несколько раз задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Это было подсказано каким-то подсознательным чувством.

– Пошли, Степан Федорович? – спросил Гуляев.

– Боюсь, купаюсь первый раз в этом году. К тому же я пьян, у меня все кружится перед глазами…

– Ничего, в холодной воде хмель как рукой снимет! Пошли! – оказал старик, легонько подталкивая Никитина к воде.

Намерения Гуляева. Становились для Никитина ясными, он решительно шагнул к реке и бросился в воду. Никитину хотелось размахнуться саженкой, а он должен был, загребая по-собачьи руками, тянуться за Гуляевым, плывшим сильным, свободным брасом.

Старик то отдыхал, лежа на спине, и поджидал Никитина, то вырывался вперед, то так же быстро возвращался назад, приговаривая: «Хорошо! Хорошо, черт возьми!»

Когда они были на середине реки и Никитин, тяжело дыша, подплыл к Гуляеву, он увидел лицо старика и понял, что с ним происходит что-то неладное.

– Судорога!.. Степан… Помогите! Помог… тону!! – закричал Гуляев.

Никитин быстро осмотрелся: Андрей Николаевич был далеко. Никитин понял, что старик умышленно, чтобы избежать свидетеля, затянул начало этой ловко разыгрываемой драмы.

«А вдруг все это правда? – неожиданно подумал Никитин. – Вдруг старик действительно, не рассчитав свои силы, тонет?!»

Он сделал несколько сильных взмахов и оказался подле Гуляева. Старик с криком «тону!» схватил его обеими руками за шею и сдавил с такой необычайной силой, что Никитин на миг потерял сознание.

Очнулся он, коснувшись ногами дна, открыл глаза и, встретившись взглядом с Гуляевым, быстро оценил обстановку. Огромным физическим усилием Никитин оторвал руки старика от своего горла и энергичным толчком поднялся на поверхность… Вслед за ним поднялся и старик, кашляя и извергая ртом и носом целые водопады воды, он то погружался под воду, то всплывал опять.

Схватив Гуляева за волосы и притянув к своему левому плечу, сильно загребая правой рукой, Никитин поплыл с ним к берегу.

Старик был в сознании, но очень слаб.

Когда Никитин вытащил его на берег, взял на руки, отнес и, положив на траву, послушал сердце, то убедился, что сердце его билось отличными ровными ударами и пульс был совершенно нормальный. Включаясь в эту игру, Никитин с обеспокоенным лицом спросил его:

– Ну что, Сергей Иванович, вам лучше?

– Спасибо… Вы мне спасли жизнь… – почти беззвучно ответил старик.

Никитин понял: несколько минут тому назад он был на волосок от смерти. Он шел по следам зверя, а зверь шел по его следам – они оба шли по замкнутому кругу.

34. НА СМОЛЕНЩИНЕ

Только в четверг удалось Никитину выехать на родину Гуляева; а в девять часов сорок две минуты, точно по расписанию, Никитин вышел в Смоленске из вагона скорого поезда и отправился в буфет нового вокзала.

Здесь он позавтракал и расспросил, как ему добраться до цели. Оказалось, нужно было по шоссе Смоленск – Починок – Рославль километров пятьдесят – до Пересна – ехать на попутной машине, затем по проселочной дороге двадцать километров на запад до самой реки Сож пешком, а если повезет, то на случайной подводе.

Хотелось до наступления вечера добраться до места, и Никитин, не задерживаясь, вышел на южное шоссе.

«Голосовать» ему пришлось недолго, уже через несколько минут остановился газик, и он подсел к шоферу в кузов. Это была машина колхоза «Рассвет» из-под Пересна. Шофер отвозил в Смоленск на колхозный рынок, где была торговая палатка колхоза, салат, цветную капусту, зеленый лук и землянику, обратно он вез пустую тару и два ящика масляных красок – колхозники ремонтировали клуб.

Шофер, молодой словоохотливый паренек, был рад попутчику. Он охотно выкладывал перед москвичом, словно коробейник, похваляясь товаром, все колхозные новости, но это не мешало ему лихо вести машину. Оберегая рессоры, он осторожно притормаживал на плохих участках дороги, на хороших же давал такой газ, что стрелка спидометра подскакивала к шестидесяти, а то и к семидесяти километрам.

Шофер хорошо знал район и уже через полтора часа затормозил перед проселком, наотрез отказавшись взять у Никитина деньги, простился и уехал.

Перед Никитиным была неширокая дорога: посередине узкая змейка зелени, по краям неровные взрытые колеи, а слева и справа стеной стояли хлеба, наливался тучный золотистый колос. Время приближалось к полудню, начинало припекать. Никитин ровным, неторопливым шагом пошел на запад. Он шел, напевая себе под нос песенку без конца и без начала, и думал о том, что его ждет во Всесвятах.

А в пять часов вечера Никитин уже был около Всесвятского сельсовета. Деревня Всесвяты состояла из сотни свежерубленных домов. Вдоль крутого берега реки Сож дома шли двумя ровными рядами, а подле больших приусадебных участков зеленели молодые фруктовые сады.

В сельсовете его встретила молодая девушка, лет восемнадцати, с забинтованной левой рукой. Она заменяла секретаря сельсовета Ивана Коляева, которого отправили в Смоленск на шестимесячные курсы.

Выслушав Никитина, девушка сказала:

– У нас народ больше новый: только те, что вернулись из армии или партизанили на Смоленщине, а так из прежних жителей тут никого не осталось,

– Кто же у вас партизанил, не знаете? – спросил Никитин.

– Как не знать, – с обидой сказала девушка. – У нас партизаны с отличием, уважением пользуются. Взять, к примеру, Василия Голышева или Матвея Копейкина. Они орденами награжденные, их каждый знает не только здесь, в районе, а и в области.

– Ну, а где я могу Василия Голышева разыскать? – спросил Никитин.

– Он на стане, что под Ерохином. Да вы мимо проходили, это километров семь по шоссейке. До Ерохина дойдете, там спросите первую полеводческую Василия Голышева, – лучшая бригада.

– Вот обида, – сказал Никитин, – я в Ерохине молоко пил. Ну, что делать, пойду обратно, – закончил Никитин, простился с девушкой и вышел из сельсовета.

Когда Никитин добрался до стана первой полеводческой бригады и не без труда разыскал Василия Голышева, солнце уже село, но над истомленной утренним жаром землей еще дрожало знойное марево.

Василий Голышев был высокий загорелый мужчина лет сорока, волосы у него росли везде – в ушах, в носу, на груди и плечах, густые заросли бровей нависали над большими светлыми глазами. Голышев производил впечатление сильного, энергичного человека, одет он был в выцветшую на солнце голубую майку, старые, но чистые солдатские брюки и тапочки. Когда Никитин разыскал Голышева, тот подле небольшого обмелевшего ручья, сидя прямо на траве, мылил голову и брил ее безопасной бритвой. Он не удивился приходу незнакомого человека: бригада Голышева была передовой, поэтому из района да и области часто заезжал к нему всякий народ по делу, а иной раз и без дела.

Никитин поздоровался, опустился на траву и только теперь почувствовал, как он устал, отвык от таких переходов – два десятка километров по жаркой проселочной дороге сделали свое дело: ноги горели. Он снял туфли, носки и опустил ноги в ручей: сразу стало легче.

– Пешком? – понимающе спросил Голышев.

– Пешком, да еще с десяток километров зря протопал.

– Из Смоленска? – продолжая бриться, спросил, Голышев, так как в районе он что-то таких не видел.

– Нет, из Москвы, – ответил Никитин, наслаждаясь покоем. Он лег, подложив под голову пиджак, и неожиданно обнаружил бутерброды, забытые им в кармане пиджака.

– Из Москвы?! – уже более внимательно переспросил Голышев. И когда Никитин утвердительно кивнул – рот его был занят бутербродом, – бригадир добавил: – Это не еда, всухомятку, сейчас поужинаем.

Побрившись, Голышев вымыл голову прямо в ручье, вытерся чистым вафельным полотенцем и, встав, предложил Никитину пройти на стан. Оттуда доносился аппетитный запах щей.

Но Никитин отказался: здесь никого не было и они могли спокойно поговорить.

– Вот, товарищ Голышев, мое удостоверение, – сказал Никитин, передавая ему маленькую темнокрасную книжицу.

Голышев, не торопясь, посмотрел документ и, возвращая его владельцу, заинтересованный, сел с ним рядом.

Никитин не мог посвятить Голышева во все подробности дела Гуляева, поэтому, опуская ряд фактов, он рассказал о цели своего приезда.

Когда он закончил рассказ и достал из записной книжки фотографию Гуляева, было уже так темно, что пришлось зажечь спичку.

Голышев посмотрел фотографию и сказал:

– Он похож на Гуляева, как собачья будка на комбайн! Гуляев был младше меня на год – ему было бы сейчас сорок лет, а этому около шестидесяти. Нет, товарищ майор, сейчас поужинаем, потом я запрягу лошадь, и смотаемся мы в хату, я вам покажу фотографию Сергея Гуляева. Мы с ним дружили еще ребятами, его жизнь передо мной вся на ладони и смерть тоже… – тихо добавил он.

Когда уже поздно ночью они добрались до дома Голышева на подводе, наполненной душистым сеном, то Никитин крепко спал. Однако при первом прикосновении к нему проснулся, слез с подводы и вошел в дом.

Голышев включил электричество. Жил он с женой и маленькой дочкой в большом просторном доме, жил хорошо. Это чувствовалось по всему. И хоть жены не было – она работала бригадиром животноводческой бригады, а дочка была в детском саду, во всем доме был строгий порядок и чистота.

– Разрешите карточку этого Гуляева, погляжу еще раз, – сказал Голышев, когда они сели за стол, и, рассмотрев фотографию при ярком свете электричества, уверенно добавил: – Старый знакомый.