Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 184 (всего у книги 206 страниц)
– Одно слово, только одно: сколько пулемётов в вашем отряде. Два, три?
Запахло горелыми волосами и ещё чем-то… Лопнула кожа ушей… Но американцы не услышали даже стона. Только карие очи Кравченко сверкали всё больше и больше, как угли в кузнечном горне, и Хенриксен отвернулся, будучи не в силах вынести этот взгляд. Такая в нём была сила. Сила и ненависть.
– Подержи-ка его за голову, вот так…
Хенриксен вцепился Кравченко в подбородок одной рукой, а другой ручищей захватил лоб. Хоукс стал лить из кружки воду в ноздри. Кравченко глотал, захлёбывался, кашлял, а Хоукс всё лил и лил… Вот уже семь кружек… восемь… девять… десять… одиннадцать… двен… Сильный удар свалил Хоукса на пол. Эго Илюхин подполз и, как сом бьёт хвостом, ударил связанными ногами садиста. Вскочив, Хоукс разбил тяжёлую, белого фарфора кружку о голову Илюхина и со злостью плюнул:
– Тьфу, чёрт бы вас побрал, идиоты! Шкипер, ступай, веди свою салатницу, быстрей.
Он лёг, закурил и со злостью сказал:
– Вот приедем – поговорим. Наши специалисты, – он криво усмехнулся, – выжмут из вас всё, что только есть в ваших башках…
Пограничники молча лежали на полу кубрика связанные, окровавленные, измученные издевательствами, голодом и побоями. За стеной кубрика шумели волны. Слышалось ритмичное татаканье движка: «тра-та-та, тра-та-та»…
Вечером пленников поодиночке вывели в гальюн оправиться. Руки им развязали, но на ноги надели какие-то ржавые цепи, а к ним подвязали длинный трос – если и в воду упадёшь, так вытащат. Дверь гальюна закрывать не разрешали. Потом цепи сняли, а руки и ноги снова связали верёвками.
Установленный для пленников режим наводил их на размышления. «Боятся, чтобы не утонули или не сбежали… А нельзя ли, действительно, сбежать?.. Нет, бежать некуда. Вот освободиться, пожалуй, можно…»
На третьи сутки к вечеру американцы стали оживлённо и громко переговариваться, чаще забегать в каюту, прибирать вещи. «Видно, к ихней Америке подходим. Вот посадят там за решётку и – пиши прощай…»
– Ну как дела, Майк? Ночью войдём в порт или завтра утром? По-моему, ветер крепчает, и завтра будет настоящий штормяга, а вы как думаете?
– Я шкипер, мистер Вуд, а не пророк Исайя, и делать предсказания не берусь. Но завтра мы войдём в Ном.
…Когда поздней ночью раздался храп Хоукса, Илюхин, извиваясь, подполз к Кравченко.
Вот он тыкается лицом в солдатский ремень приятеля, стараясь зацепиться своим кляпом за пряжку ремня. Но это не удаётся. Проходит пять, десять, двадцать минут. Наконец, мохры кляпа за что-то зацепились, и саратовец вытаскивает его изо рта. Делает глубокий вздох. Быстро находит губами связанные руки Кравченко и принимается развязывать их, дёргая зубами извилины верёвки, завязанной морским узлом. Проходит полчаса, прежде чем ослабевает узел. Но лишь только ослабел – через минуту руки Кравченко свободны. Вдруг по трапу шаги. Кравченко поворачивается лицом к стене, закрывает собой развязанные руки. Входит матрос. Бросает мимолётный взгляд на бойцов – это не его добыча, – и ничего подозрительного не замечает. Уходит. Кравченко быстро освобождает от верёвок свои ноги, развязывает верёвки на руках Илюхина. Напряжённо вслушиваются. Хоукс храпит. Украинец берёт со стола большой и тяжёлый кувшин и… ставит его обратно. Крадётся к Хоуксу, поднимает кулак. Х-р-рясь! Кувшином можно череп разбить, а кулаком только оглушить, к тому же наверняка.
Кравченко быстро ощупывает американца, находит револьвер, перекладывает в свой карман. Опять шаги.
– К двери! – громко шепчет Илюхин.
– Годдэм! – распахивает дверь Хенриксен и… в тот же миг летит с ног.
Его немедленно связывают.
Кравченко лезет в шкафчик, достаёт галеты и ветчину. Они жадно пьют воду и закусывают.
– Светает, Мыкола.
– Давай торопиться, Гриша. Пойдём на палубу, свяжем ещё тех матросов.
Илюхин берёт у связанного Хенриксена из заднего кармана браунинг, и бойцы выходят из каюты.
Увидев их с револьверами в руках, матросы застывают, выпучив глаза, и поднимают руки вверх. Их тоже связывают…
На востоке разыгрывается заря; видны очертания земли. Это – Аляска. В утренней синеве на северо-востоке бледный свет маяка. Это – вход в порт Ном. Свистит в мачтах норд-ост, огромные валы гонит он, и «Голиаф» то и дело влезает на очередную волну, чтобы, взобравшись, тотчас скатиться с неё.
– Мы сами, браток, теперь капитаны и хозяева! – весело кричит Илюхин. – Что будем делать? Вот фарт!
Удивительное дело: качка на пограничников не действует.
Кравченко взглядывает на восток, поворачивается к западу и направляется к штурвалу. Лукаво усмехается:
– Ох, друже, зараз я такой важный, аж сам соби боюсь, – и добавляет: – Зараз пийдем до дому. Крути ось чёртову колесяку…
И он налёг на штурвальное колесо. Шхуна медленно, нехотя стала поворачиваться. Боковая волна плеснула на палубу, судно дало сильный крен.
– Бачь, яка проклятуща штука: не хоче идти до нас.
– На бога, сволочь, берёт!
– Всяка вошь своего кожуха держится…
– Что будем делать?
– Треба трошки помузговаты…
Посоветовавшись, пограничники спустились вниз, в кубрик, и ещё раз закусили, но уж как следует.
– Смотри-ка, жив! – удивился Илюхин, глядя в лицо Хоукса. Они осмотрели его. На лбу и на голове разведчика была огромная опухоль. Они его связали. – Учись у нас связывать… уж, не бойсь, не развяжешься, – приговаривал Илюхин, скручивая американца.
– Придётся эту падаль везти с собой, Гриша. Заметив боязливый взгляд Хенриксена, Илюхин постарался ему объяснить:
– Будь бы дело на Волге, ты бы у меня, змеиная твоя душа, пошёл, конечно, к ракам в гости. Но пограничники и с подлецами вежливы. Повезёшь нас обратно в Анадырь, сэр.
Но шкипер ничего не понимал. Тогда они обвязали его кругом туловища манильским тросом, руки развязали, а ноги оставили связанными, и в таком виде втащили в штурвальную рубку.
Здесь Илюхин помахал у него под носом браунингом. Шкипер, зажмурясь, опустил голову.
– Не пужай, Мыкола. Вин и так злякався.
– Небось, держать тебя он не боялся…
– Так вин же мериканец!..
– Вот что, Америка, вези нас обратно в Анадырь, понял? Обратно…
И недавние пленники стали показывать на запад, делать повороты кругом, показывать руками, как должна повернуть шхуна, кричать: «Анадырь, Анадырь»… Долго лупоглазый шкипер смотрел на них, как бы раздумывая и не понимая. И долго, всё горячей и горячей, они объясняли ему. Наконец, он решительно взялся за штурвал и повёл шхуну прочь от Аляски.
– Ага, понял. Даёшь Анадырь! – прогремел Кравченко.
– Иес, иес, сэр, – бормотал Хенриксен, глядя на пограничников глазами собаки, ожидающей удара.
Подгоняемый попутным ветром «Голиаф» начал быстро удаляться от берегов Америки.
Связанного разведчика заперли внизу, в кубрике. Там же находился и один из матросов, тоже связанный, второй нёс вахту. Через сутки их поменяли местами. Еду шкиперу носили в рубку.
– Кушай, мистер, кушай, а выпить не дадим. Эта штука не приводит к добру. Даже в воду и то, бывает, сонный порошок подсыпают, – балагурил Илюхин, давая шкиперу есть.
– Кажешь – добру… Хиба ж вин хотив нам добра? – философствовал Кравченко. – Вин пийшов до нас за овцами, а прииде зараз до дому сам стриженый.
И Кравченко окидывал шхуну хозяйским взглядом, шёл проверить кубрик, заглядывал на компас…
Двое суток не спали пограничники. Особенно тяготился этим Кравченко, Илюхин его утешал:
– Нам, Гриша, ничего. Нам пофартило: когда в Америку нас везли, так мы выспались. Вот ему, конечно, потруднее. Только и утешенья, что, может, в последний раз…
На другой день к вечеру, подгоняемый ветром, «Голиаф» опять подходил к посту Ново-Мариинскому. Но американского флага на нём уже не было. При взгляде на невзрачные домишки поста, показавшиеся на этот раз близкими и родными, при виде бежавших к берегу товарищей пограничников у возвращавшихся бойцов что-то ёкнуло в груди и радостное чувство охватило их. Илюхин фальцетом, как он пел на Волге под саратовскую гармонь с колокольцами, хватил во всю силу сложенную им в ту же минуту частушку:
«Волга, Волга, ах, мать широка-а-а,
Д-заливает берега-а-а.
Моя милая далёко-о-о,
Ждет меня, д-эх моряка-а-а…»
А Кравченко, увидев спешащего на берег комиссара, оглушительным, достигшим противоположного берега лимана басом обрадованно гаркнул:
– Здоровеньки булы, товарищ комиссар!..
Стоит ли утомлять читателей описанием встречи?
Люди нашего поколения знают, как встречают солдаты своих товарищей, считавшихся погибшими или пропавшими без вести, знают и представляют, какие ведутся при этом разговоры, расспросы, рассказы о том, что и как произошло в начале, как и что случилось потом…
Американцев подвергли допросу.
– Чем вы оглушили наших пограничников? И зачем? – спросил Букин на допросе капитана американской службы разведки Хоукса.
– Я подсыпал в бак, из которого они пили воду, сильное снотворное фирмы Мерк, рассчитывая, что они уснут после первой же кружки. Но эти парни пили кружку за кружкой и не засыпали. Я решил, что снотворное испортилось., Поэтому оглушил их… Бил кастетом.
– Но вы могли убить их!
Американец усмехнулся.
– У вас, русских, есть пословица: лес рубят – щепки летят.
– Вы даже знаете русские пословицы?! Есть такая, есть… Но есть и другая: змею в живых не оставляй, а отрубай ей голову, иначе она укусит второй раз…
Чем закончилось всё это происшествие?
Команду шхуны отправили в Петропавловск-Камчатский вместе с арестованными участниками убийства первого Анадырского ревкома. Организатора этой банды убийц арестованные опознали в мистере Генри Вуде, он же мистер Джексон, он же капитан Хоукс.
Арестованных увезли из Анадыря на сторожевом корабле; их охраняли бойцы Первого Чукотского отряда, в том числе направленные в распоряжение командования Илюхин и Кравченко, получившие прозвище «моряки».
Командование объявило Илюхину и Кравченко благодарность за решительность, смелость и преданность советскому народу, но затем они по месяцу отсидели на гауптвахте за недостаточную бдительность.
Комиссар Букин после этого происшествия с каждым новым пополнением проводил обстоятельные беседы о необходимости строгого соблюдения пограничниками своих обязанностей, правил и инструкций. Эти беседы он начинал с воспоминаний казуистических происшествий с часовыми.
Недавно с Чукотки приехали знакомые полярники. Они рассказали, что пост Ново-Мариинский, – в 1926 году переименованный в рабочий посёлок Анадырь, а с 1931 года ставший центром Чукотского национального округа, – теперь оживлённый порт.
Быстроходные, сильные катера день и ночь водят к стоящим на рейде пароходам и обратно полногрузные кунгасы. Верёвочными сетками, похожими на гигантские «авоськи», в обширные трюмы выгружают с кунгасов продукцию рыбокомбината и консервного завода – аккуратные ящики с лососёвыми консервами, бочки с икрой и рыбой; выгружают клыки моржей и мамонтов, кожи морских зверей: нерп, белух, лахтанов, моржей; грузят в трюмы и «рухлядь», как по старинке называют здесь оленьи шкуры и сшитую из них одежду. С особыми предосторожностями выгружают и укладывают на пароходах в отдельные помещения тюки пушнины. Чего только нет в них! Песцы белые и песцы голубые; лисицы красные, лисицы серебристые, крестовки, сиводушки; тут и мечта всех модниц – чернобурки, здесь и горностаи – «царский мех», тут и медведи, волки, россомахи, евражки, тарбаганы, белки…
От пароходов к берегам лимана везут мешки с мукой, крупой, ящики с разными товарами из Москвы и Ленинграда.
Изредка, очертив в воздухе приветственный круг, спускается на воду гидроплан, иногда же по ее поверхности проносится глиссер…
Полярники рассказывали и о пограничниках, об их вооружении, которое они могли видеть, о средствах охраны границы… Пограничники теперь не те, какими были когда-то мы!.. Граница на замке. И на крепком замке. Изменился и посёлок, называвшийся постом. Теперь там несколько начальных и две средние школы, педучилище, школа колхозных кадров, музей, дом культуры, две больницы…
Слушая полярников, я захотел рассказать, как выглядело всё это тридцать лет назад. Когда приближаешься к концу, неплохо вспомнить и всегда вспоминаешь начало… Не зная прошлого, не познаешь настоящее.
Хаджи-Мурат Магометович Мугуев
Кукла госпожи Барк
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
– Привидения существуют, – сказал маленький человек, робко тронув меня за локоть. – Это факт. Они появляются ровно в одиннадцать часов ночи, а в полночь исчезают…
Я улыбнулся.
– Честное слово… Уверяю вас, я не шучу. Ровно в одиннадцать они появляются так же аккуратно, как и дневальные у ваших ворот. Я понимаю, что вы не верите мне, в наше время – и такая чертовщина, но тем не менее это факт.
Я внимательно глянул ему в глаза, но маленький человечек виновато улыбнулся и тихо сказал:
– Я здоров… совершенно здоров, хотя мне понятно ваше недоверие. И я на вашем месте подумал бы, что это говорит неостроумный шутник…
Он помолчал и потом еще тише сказал:
– И все же привидения существуют, и сегодня они снова не дадут нам спать.
– Кому нам? – спросил я.
– Мне, моей соседке Елизавете Львовне, инженеру Градусову с женой и вообще всей квартире. Мы обратились за помощью в комендатуру, но там только посмеялись над нами…
Я с интересом посмотрел на него. Небольшого роста человек, с неловкими угловатыми манерами, робким взглядом и застенчивой улыбкой был немного смешон, хотя его грустные глаза привлекали к себе теплым огнем. Лицо его было не совсем обычным. Большой лоб и квадратный подбородок говорили об уме и характере незнакомца, но, взглянув в его наивные и несколько удивленные глаза, вы ни за что не предположили бы, что у этого человека есть воля. Неширокий, но заметный шрам, шедший от левого уха к виску, был тщательно прикрыт зачесанными набок волосами.
– Но согласитесь, что все-таки странно в наши дни слушать детские рассказы о привидениях, да еще в городе, только три недели назад освобожденном от врага…
– И все-таки это так, и самое странное то, что привидения появились всего лишь десять дней назад…
Я насторожился. Это могло быть интересным.
– А как же ведут себя эти… духи! – деланно равнодушным тоном спросил я. – Что, они появляются в белых саванах, с обнаженными черепами и тихо стонут, пугая живых, – как поступают в страшных рассказах классические привидения?
– Нет, наоборот. Они не пугают, они сами пугаются нас… и не стонут, а просто возятся в стенах нашего дома, иногда выходя из них, прямо в коридор… И вид у них не мертвецов, а скорее живых людей, хотя они бесплотны, не смейтесь, да, да, бесплотны. Я и Градусов однажды, еще в самом начале их появления, бросились на них с палками, но палки рассекли воздух, а сами тени прошли мимо нас и вошли в противоположную стену…
– Скажите, а не были ли вы и ваш Градусов под градусом? – довольно неудачно сострил я.
Маленький человечек покачал головой.
– Но что же им надо в вашем доме? Что это, старый графский замок или фамильный склеп средневековых баронов?
– Нет, обыкновенный жакт, – сказал мой собеседник.
– Это возятся крысы.
– Нет, привидения… я сам видел их… уже несколько раз, – упрямо повторил он. – И они возятся в стене от десяти до двенадцати часов. Как только звучит последний удар кремлевских часов, они умолкают.
– Как в старинных романах, – рассмеялся я.
Мой собеседник молчал.
– Нельзя ли мне провести у вас в квартире ночь, чтобы самому познакомиться с этими удивительными посланцами нездешнего мира?
– Отчего же нет? Пожалуйста, хоть сегодня, – охотно согласился он. – Приходите, но только помните, что ровно в двенадцать они исчезают.
– Хорошо, буду. Я человек военный, точный и буду, – глядя на часы, сказал я, – ровно в двадцать три часа сорок пять минут.
– Будем ждать, – ответил маленький человечек.
– Что это у вас за шрам? – спросил я. – Результат бомбежек или оккупации немцев?
– Нет, что вы! – замахал руками мой посетитель. – Я человек штатский, боязливый… Все бомбежки в страхе просидел в подвале… Это – старое… Еще гимназистом, катаясь в Вологде на льду, я расшиб себе лоб. А разве шрам очень уж заметен? Я стараюсь прикрыть его волосами.
– Зачем же, он придает вам такой воинственный вид, – пошутил я. – Итак, до ночи!
И мы разошлись по своим делам.
Днем я, смеясь, рассказал генералу о посещении меня человечком, делегированным от коллектива жильцов, которые жалуются на привидения, мешающие им спать.
Генерал слушал мой рассказ все внимательнее, и, когда я закончил, он, немного помолчав, сказал:
– Это интересно и… довольно подозрительно. Тут, конечно, что-то есть, чем следует заняться… Не знаете ли, занимали этот дом ранее немцы? Не было ли в нем какого-нибудь немецкого учреждения?
– Нет, не спрашивал.
– Упущение. Ведь подобный вопрос сам напрашивался на язык, – сказал генерал. – Дело в том, что только сегодня я тоже получил коллективное заявление жильцов дома номер сорок семь по Большой Спасской улице о том, что в соседнем с ними доме до бегства немцев находилось общежитие чинов СС и что там по ночам происходит какая-то возня… Не зная к кому обратиться, коллектив жильцов делегировал к вам гражданина Косоурова и, на всякий случай, обратился ко мне. Странное, необычное и вместе с тем подозрительное дело, – сказал генерал.
Он подумал, прочел еще раз заявление коллектива жильцов дома № 47 по Большой Спасской улице и сказал:
– Вечером, после совещания, заедем сами, но не к моменту появления духов, а несколько позднее. Возможна любая провокация.
Генерал был лет на восемь старше меня. Культурный, хорошо воспитанный человек с большой эрудицией и спокойным характером, он очень нравился мне, и хотя иногда наши взгляды расходились, я чувствовал, что он ценил и уважал меня. Я думаю, что наша взаимная симпатия объяснялась еще и тем, что мы оба были слушателями одного факультета академии, с той лишь разницей, что генерал окончил его значительно раньше меня. Несмотря на свои сорок лет, генерал выглядел очень свежо и молодо. Иногда, «чтобы не разучиться», – как говаривал он, мы беседовали с ним на персидском языке, перескакивая на турецкий и вновь возвращаясь к иранскому языку. Его вышедший перед войной труд «Ближний Восток и соседи СССР» привлек внимание читающей публики не только в нашей стране, но заинтересовал и ориенталистов Англии, Америки и Германии.
Сын рабочего, до семнадцати лет стоявший у токарного станка, он отлично владел двумя восточными языками, говорил по-английски.
Я знал, что великой мечтой генерала было сейчас же, как только окончится война, вернуться к своему любимому делу, защитить диссертацию на степень доктора исторических наук, которой он и сейчас, несмотря на занятость, уделял свой досуг.
В первом часу ночи мы с генералом поехали к «дому с привидениями», как назвал генерал обиталище перепуганных жильцов особняка.
Наша машина завернула за угол темного, неосвещенного переулка. Вот и он, этот романтический дом с привидениями.
– Стой! – раздался негромкий, но твердый оклик. Из ворот шагнули двое красноармейцев.
Шофер включил свет, меняя фиолетовый на яркий, и тут, при свете вспыхнувших фар, я увидел у ворот особняка трех солдат, а в глубине двора еще несколько фигур.
– Комендантский патруль. Ваши документы, – подняв руку к ушанке, сказал подошедший офицер.
– А… лейтенант Бабочкин? – вместо ответа сказал генерал, и лейтенант, узнав его по голосу, быстро сказал:
– Это вы, товарищ генерал? Вот хорошо, а мы уже посылали за полковником, – и, нагибаясь, шепнул: – Убийство тут произошло и взрыв.
– Какое убийство? – отбрасывая дверцу автомобиля, спросил я.
– Пока неизвестно. Там майор Устинов с сотрудниками.
Мы поспешно вышли из машины и пошли за лейтенантом, освещавшим фонарем дорогу.
Это был старый особняк купеческо-дворянской постройки, со львами, с низкими, широкими каменными ступенями и тремя колоннами у входа. Из низкого сводчатого коридора тянуло запахом дыма, гарным теплом взрыва и еще плававшей в воздухе пылью неосевшей извести.
– Товарищ генерал, – сказал человек, присевший на корточки у самых дверей, исковерканных могучим ударом взрывчатки. Это был майор Устинов, один из самых дельных и знающих работников отдела. – Подождите здесь, там еще не все проверено, а судя вот по этой проводке, впереди могут быть некоторые сюрпризы. Ну что, Михалыч, обнаружил что-нибудь? – крикнул он куда-то в глубь следующей комнаты.
– Так точно, товарищ майор, конец шнура и машинку взрывную… сейчас обезврежу, тогда проходите сюда, – глухо донеслось до нас из соседней комнаты.
– Видите, – поднимаясь на ноги, сказал Устинов. – Тут, кажется, весь дом заминирован, что ни комната, то мина… – он не договорил. Грохот раздался в соседней комнате, затем блеснул огонь, часть стены покачнулась, и непреодолимая сила швырнула меня в сторону.
Когда я очнулся, возле меня стояли генерал, солдаты и врач с узкими медицинскими погонами майора. Над головой темнело небо, и яркие, сияющие звезды казались такими близкими, что их можно было достать рукой. Мой затылок ныл, плечо, словно налитое тяжестью, тянуло книзу.
– Ну, как, легче вам, товарищ полковник? – ласково спросил военврач, и его мягкие, но сильные пальцы быстро и успокаивающе погладили мою голову. – Маленький обморок от удара о стенку, – сказал он.
– А где Устинов? – спросил я.
– Здесь. Он тоже контужен и находится без сознания, – ответил кто-то из стоявших возле.
Я не без труда поднялся и, придерживаясь рукою за колонну, сел на одной из ступенек особняка.
Внутри бушевало пламя, и дымные языки огня, вырываясь наружу, облизывали стены. Весь двор был озарен неровным, колеблющимся светом. Становилось жарко, и дым мешал дышать.
– Сойдите вниз, товарищ полковник, – поддерживая меня за талию, сказал лейтенант, и мы сошли во двор.
У самых ворот я оглянулся и увидел, как в водовороте огня и дыма догорал мой «дом с привидениями».
Генерал довез меня до квартиры. Он молчал все это время, но я видел, что моя контузия и мысль, что кто-то хотел одурачить нас, взволновали его.
Утром я был еще так слаб, что еле смог позвонить генералу. Он участливо сказал:
– Лежи, голубчик, отдыхай, набирайся сил. Эти два-три дня обойдемся без тебя. Обо мне не беспокойся. Ведь в момент взрыва я был во дворе.
«Два-три дня… значит, мои ушибы так серьезны, что придется пролежать в постели три дня…»
В первый раз за нашу двухлетнюю совместную службу генерал дружески сказал мне «ты». В этом обращении я еще острее почувствовал заботу и участие к себе моего начальника.
В полдень меня навестил военврач. Это была невысокая, чуть полная женщина, лет тридцати двух, с ясными карими глазами и уверенными движениями.
– Лежите, лежите, товарищ полковник… вам это не повредит, а мне поможет. – И она привычными движениями стала осматривать меня, щупая пульс, выслушивая сердце и постукивая молоточком по груди и спине.
– В общем, все благополучно. Если бы удар пришелся на сантиметр – другой выше, было бы хуже, – произнесла она.
– А вы какой же части, доктор? Я что-то не встречал вас раньше, – поинтересовался я.
– Вашего же управления, только я всего второй день здесь, на место уехавшего Суренкова.
– А-а… значит, вы и есть Анна Андреевна Краснова?
– Да, у вас хорошая память.
– А как же. Ведь я сам подписывал приказ о вашем зачислении.
– Вот и познакомились, – улыбнулась она.
– Да, при особых обстоятельствах, – задумчиво сказал я, и мы оба замолчали.
– А как Устинов? – вдруг вспомнил я.
Женщина отвернулась к окну и, что-то разглядывая на улице, сказала:
– Состояние тяжелое, но думаю, что все обойдется благополучно. Итак, покой, сон и поменьше движений. Вечером я зайду. – Но тут же засмеялась, останавливаясь возле меня.
– Старею, – продолжая улыбаться, сказала она. – Стала забывать самые обычные вещи… – И, раскрыв чемоданчик, сказала: – Нужно сделать впрыскивание… инъекцию… у вас довольно слабое сердце, и хорошая доза камфоры не повредит.
Как это ни странно, но я, взрослый, военный человек, просто страшусь зубной боли и разных врачебных манипуляций, связанных со шприцем, скальпелем или бормашиной.
– Ой, нет, доктор, увольте. Я без содрогания не могу и слышать об уколах.
– Но ведь это необходимо.
– Как-нибудь после, не сейчас, – решительно произнес я.
Женщина помедлила, подумала и сказала:
– В таком случае перед обедом примите дигиталис, вот этот порошок, хорошо действует на сердце и дает покой. – И она, тепло улыбнувшись, ушла.
Покой в те минуты, когда преступление, совершенное кем-то, требовало быстрого расследования и каждая своевременно замеченная и подчеркнутая следствием деталь вела к раскрытию этого таинственного дела. Конечно, соответствующие органы уже начали следствие, и оно, может быть, уже на правильном пути, но ведь я, один из непосредственных участников этого дела, знал больше, чем те, кого могли опросить на следствии. Кто такой этот маленький симпатичный человек, пригласивший меня в дом на «сеанс духовидения»? Что это были за духи, и кто такие инженер Градусов и другие обитатели особняка? Немцы, несколько дней назад выбитые отсюда? Да вообще – существует ли на самом деле в этом городе этот маленький человек, его семья, Градусов и прочие жильцы или нас ловко одурачили и заманили на глупую, но не лишенную оригинальности затею, чтобы одним ударом покончить с генералом и со мной?
Во всех этих вопросах ближе всех к истине мог быть один я. Ведь меня посетил этот человечек и мне он жаловался на шум и на чертовщину, вылезавшую из стены. Это я, предположив недоброе, заинтересовался этой историей и в тот же день рассказал ее генералу. И мне сейчас нужен покой… в часы, когда без сознания лежит майор Устинов, когда каждая секунда дорога для следствия.
Я подошел к телефону. Хотя голова еще была тяжела, но чувствовал себя я значительно лучше.
«Ох, уж эти доктора… Лежи, отдыхай, принимай порошки», – подумал я, глядя на рецепты и порошок, оставленные врачом на столе. Сев за стол, уже в привычной для меня обстановке, я почувствовал себя совсем хорошо.
– Товарищ генерал. Звоню вот по какому делу… Нельзя ли ознакомиться со следствием по поводу взрыва этого проклятого дома, а также прислать и следователя, чтобы рассказать ему свои предположения… Кто ведет это дело?
– Капитан Аркатов, – послышался ответ генерала.
Это был молодой, очень дельный офицер, работник Особого отдела, прикомандированный к нашему штабу.
– Хорошо. Это работник умный и вдумчивый, он сумеет разобраться с этим делом… Жаль, конечно, что Устинов еще не поднялся… тут нужна его хватка…
– Постойте, постойте, – послышался в трубке обеспокоенный голос генерала, – что вы такое говорите?
– Как что? Жалею, что Устинов еще лежит… не может сам заняться этим делом.
Наступила пауза, я слышал в трубке дыхание генерала и затем его голос:
– Александр Петрович, разве вы не знаете…
– Что? – перебивая его, спросил я.
– Что Устинов убит вчерашним взрывом…
– Как убит?!. Да ведь военврач говорила мне, что он жив и поправляется.
– Извините, значит, я невпопад сказал это… Не сообразил, что в таком состоянии не следовало вам об этом говорить…
– Да нет, товарищ генерал, я совершенно здоров… и боль и ушиб пустячные… Не знаю, зачем только докторша предписала мне отдых… Здесь не санаторий, и я сегодня же явлюсь в управление.
– Нет, нет, голубчик, не надо. Зачем такая спешка? Полежите еще день, а завтра к вечеру приезжайте, если врач разрешит… Я ее сам спрошу… – снова раздался голос генерала. – Да, кстати, спасибо вам, дорогой Александр Петрович, за бутылку вина, только напрасно послали… Ведь я почти не пью, а вам оно сейчас было бы очень кстати.
– Что «кстати»? – не понял я.
– Красное вино, которое вы послали мне.
– Я послал вино? – совершенно не понимая ничего, переспросил я.
– Ну да, бутылку красного «Напареули».
– С кем послал? – уже тревожась, спросил я.
– Как с кем?.. Да с врачом, с этой, ну с новой нашей докторшей, которая прибыла вместо Суренкова…
– Капитан Краснова? – закричал я.
– Ну да!.. Да что случилось? – уже в свою очередь тревожно спросил генерал.
– Да потому что я ничего не посылал вам и ничего не поручал ей… Вы еще не пили этого вина?
– Конечно нет, даже не откупоривал… Это интересно! Значит, товарищ полковник, вы ничего не поручали ей?
– Абсолютно… Да и разве мог я это сделать, не предупредив вас?
– Странно… Очень странно. Вот что, голубчик мой, никому ни звука. Через час сорок минут буду у вас с капитаном Аркатовым.
– Жду, товарищ генерал, – сказал я, вешая трубку.
Дом с привидениями, смерть Устинова, вино, которое я не посылал, докторша, с такой странной заботливостью оберегающая мое здоровье… Всего этого было достаточно, чтобы, куря папиросу за папиросой, долго и сосредоточенно подумать о событиях, происшедших за эти сутки.
– Соедините меня с санчастью, – сказал я.
– Майор Зорин? – спросил я.
– Да!.. Это вы, товарищ полковник? – узнав меня, спросил начсанотдела. – Чем могу служить?
– Мне нужны на полчаса личное дело и характеристика военврача Красновой. Только сделайте так, чтобы никто – ни она, ни отдел кадров – не знали об этом.
– Сейчас это сделать невозможно, смогу прислать лишь к вечеру.
– Почему?
– Личное дело капитана Красновой пять минут назад послано к генералу, по его приказанию.
– А-а… – сказал я. – В таком случае приезжайте сейчас ко мне.
– Вы плохо себя чувствуете? – обеспокоился майор. – Разрешите, товарищ полковник, я захвачу с собой и Краснову. Она поможет вам…
– Нет, приезжайте одни, Краснова сейчас не нужна. Я чувствую себя отлично, – закончил я, вешая трубку.
Спустя двадцать минут майор уже входил ко мне. Это был розовый, приветливый человек лет сорока, работавший до войны начальником поликлиники где-то в Закавказье.
– В чем дело, товарищ полковник? Чем провинилась Краснова, что привлекла к себе такое внимание? – обеспокоенно спросил он.
– Да вины никакой нет, но человек она новый, нам интересно ознакомиться с ее делом. Она сейчас в санчасти?
– Так точно… должна быть на работе. У нее прием.
– А скажите, товарищ майор, этот порошок «дигиталис» или что-нибудь другое? – подавая врачу порошок, оставленный Красновой, спросил я.
Начсанотдела развернул бумажку, понюхал содержимое ее и, недоуменно поднимая плечи, неуверенно сказал:
– Нет, что-то не похоже на дигиталис… тот порошкообразный, как, скажем, мука, а тут видны кристаллы.
Он еще раз внимательно оглядел порошок и чуть капнул на него из стакана. Запах горького миндаля разнесся по комнате. Майор воззрился на меня, на его лбу выступил пот.
– Ска-жите, – задыхаясь, спросил он, – этот порошок… оставила Краснова?
Я молча кивнул головой, продолжая глядеть на растерянное лицо майора.
– Да ведь это… цианкалий!.. Самый страшный яд!!! – вдруг закричал он. – Врач не мог так ужасно ошибиться… Значит… – И он в ужасе замолчал.
