Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Насибов

Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 206 страниц)

– Так зачем же её продали?!

– Не иначе, как американские мильонщики царя подкупили, – сказал Илюхин.

Так бойцы Первого Чукотского отряда Советской Армии официально стали первыми советскими пограничниками на Чукотке. Были выставлены посты на мыс Чаплина, мыс Дежнева. Однако граница как-то не ощущалась. Бывалые солдаты отряда рассказывали, что на границе должны стоять особые знаки – пограничные столбы, и пограничники могут видеть не только натуральную линию границы, но и чужеземных солдат за ней, а по ночам они ловят контрабандистов и шпионов. Ничего подобного в Анадыре не было. Кругом безмолвная тундра, льды Берингова моря и – никаких происшествий. Америка казалась такой же далёкой, какой она кажется и на Волге. И вот после стольких лет войны бойцы могли, наконец, посмотреть на мирную жизнь вокруг.

Правда, учёба продолжалась. Но основное внимание в ней отдавалось политграмоте. Кроме того, пограничники стали учиться управлять собачьими упряжками, тренироваться в ходьбе на шведских и чукотских лыжах, ставить капканы на песцов и лисиц, силки на куропаток, охотиться на зайцев. Скоро ребята так закалились, что лютую приполярную зиму переносили нисколько не хуже бывалых анадырцев.

– Сближайтесь с населением, – говорил бойцам Букин. – Сближайтесь с местными жителями, влияйте на них, несите им культуру, а для этого сами учитесь больше.

И вот в свободное от учебных занятий время многие бойцы стали участвовать в клубной работе, выступать в концертах и спектаклях, работать в избе-читальне. Наиболее развитых бойцов привлекли к ликвидации неграмотности местного населения. Тут пограничники узнали, что до революции на всей Чукотке было только три грамотных человека: начальник уезда, урядник и писарь.

Правда, перед войной на посту была организована школа. Но уж очень ей не повезло на учителей. Хорошие педагоги в неведомую даль не ехали, и сюда попадали забубённые головушки. При нас первое время в роли учителя подвизался рябой пьяница Взглядов. Он называл себя студентом, носил фуражку с синим околышем и несколько раз в году справлял «татьянин день»: с утра напивался, диким голосом орал тарабарщину, объясняя, что поёт по-латыни, а к вечеру доходил «до положения риз» и сваливался замертво.

Подстать ему был также единственный на всю «округу» «медик» Громников, угрюмый пьяница и невежда. Когда-то он был ротным фельдшером, поэтому перевязки делал хорошо, но в остальном ничем не отличался от знахаря. Любая болезнь с повышенной температурой у него называлась горячкой. «Потому что человек делается горячим», – пояснял он. Но, записывая такого больного в амбулаторную книгу, обозначал диагноз болезни многозначащим «эх».

– По-латински горячка называется «эхлюэнций», а я пишу это сокращённо, «эх», – угрюмо объяснил он Букину, заинтересовавшемуся его работой.

Лечил Громников так: давал больному полстакана касторки, а если болезнь длилась – ещё стакан. В затяжных случаях применял сложное лечение: доставал с верхней полочки аптечки порошок, не помогало – брал соседний, и так перебирал всю аптечку. Если больной не выздоравливал и не умирал, Громников брал понемногу от всех лекарств и микстур, смешивал всё это, подбавлял водки и травил больных этой «специальной микстурой». И не он был виноват, что анадырцы продолжали жить. Чукчи к нему не обращались, а лечились у своих шаманов, анадырцы же предпочитали лечиться спиртом и брагой.

Людей на посту Ново-Мариинском в то время насчитывалось до трёхсот человек. Половину их составляли коренные жители – казаки и камчадалы. Остальные были пришельцы, перелётные птицы.

Любимым развлечением камчадалов и старожилов-анадырцев были «вечорки». Принарядившиеся, с чинным видом они рассаживались вдоль стен, и вечорка начиналась. Сначала запевали старинные русские песни. Потомки казаков-землепроходцев, они бережно хранили и передавали из поколения в поколение песни, вынесенные из России, вероятно, еще сподвижниками Ермака. С годами слова песен искажались, и порой об их значении трудно было догадаться.

Обычно запевали женщины гортанными пронзительными голосами:

 
«Ай во пойе, ай во пойе, ай во пойе тайвонька,
На тайвоньке светике, светики айзоровы».
 

Мужчины подхватывали:

 
«Ой, кайина, ой, майина».
 

Ни калины, ни малины, ни цветиков лазоревых никто из анадырцев не видел, не представлял, но пели с увлечением.

Потом на середину зала выходили танцоры. Вышедший должен был поочерёдно танцевать со всеми сидевшими вдоль стен представительницами прекрасного пола. Иначе он покрывал позором себя и наносил несмываемое оскорбление женщинам, с которыми был просто уже не в состоянии танцевать. К концу круга с плясунов струился пот, они еле волочили ноги, глаза их делались мутными, но всё же они ошалело кланялись очередной партнёрше, предпочитая смерть от танцев позору и оскорблению.

Такое испытание пляской с честью выдерживали многие пограничники, и в их числе Илюхин и Кравченко. Этим они приобрели среди анадырцев большую славу. И не только у анадырцев, но и среди тогда живших там искателей золота.

В военные годы кто-то нашёл на реке Великой золото, другой счастливец – на реке Волчьей, третий – на реке Канчелан, четвёртый и пятый – на реке Таньюрер. И пошло… Не проходило дня, чтобы не находили золота всё в новых и новых местах. Заговорили о золотоносной жиле, якобы идущей с Аляски. На правах первооткрывателей стали «столбить» участки и регистрировать их в канцелярии начальника уезда. В тундре появились старатели-одиночки. И не успели они намыть хотя бы один килограмм золота, как уже по всему свету полетела молва о богатейших россыпях и стала манить в Анадырь искателей счастья. Ехали старатели из Владивостока. Хлынула в «новый Клондайк» волна золотоискателей из Аляски. Началась золотая лихорадка. Разговоры вертелись только вокруг счастливцев, то и дело находивших там и сям несметные количества «жёлтого песка».

В архиве ревкома Букин нашёл толстую, как библия, книгу регистрации золотоносных участков первооткрывателями, что давало им право поставить на границах этих участков свои знаки – «застолбить» их – и вести разработку золота на льготных условиях.

На шхунах из Америки приехали целые экспедиции. Они производили шурфовку, промывку и обработку золота. Но крупных капиталовложений американцы не делали: не привезли ни одной драги, не построили ни одного хорошего дома или хотя бы барака и стремились обойтись старательским способом добычи. Никаких других орудий, кроме кирки и лопаты, чукотская земля в ту пору ещё не знала. Всё делалось кое-как, на скорую руку. Золотоискатели своими повадками походили скорее на торопливых грабителей, чем на тружеников. И похоже было, что забредший в Анадырский лиман американский крейсер «Бер» находился у них «на стрёме».

Действительно, как только Советская Армия заняла Владивосток, американцы убрались восвояси. Осталось всего около ста человек, убеждённых, что ничего хорошего в Новом Свете они не найдут. Это были американизировавшиеся выходцы из России: русские, украинцы, осетины, татары, поляки. Люди, прошедшие сквозь горнила всевозможных испытаний, с сердцами, недоступными ни страху, ни счастью.

Удивительные тут были люди!

Вот, например, прихрамывающий уралец Васильев, с лицом древнего воина и таким же мужественным сердцем. Однажды он охотился в верховьях реки Волчьей с осетином Азабаевым. Вернувшись раз с объезда поставленных капканов, он с трудом вошёл в землянку, сел на пол, снял обувь с левой ноги и стал внимательно осматривать её.

– Дай-ка топор, – сказал он Азабаеву. Тот подал.

– Дай полотенце, – продолжал Васильев.

Азабаев стал искать полотенце. «Р-раз!» услышал он удар топора, повернулся и с ужасом отпрянул: отмороженная половина ступни валялась на полу, из обрубленной ноги хлынула кровь, а Васильев спокойно клал топор рядом с собой.

Азабаев вывез из Америки только золотые зубы и привычку ежедневно бриться. Не брезгуя ничем, он всяческими путями пробовал достичь в Америке богатства и при этом испытал ряд превращений: из рабочего на прииске стал старателем, разбогател, владел прииском, разорился; служил по найму солдатом; был владельцем бара, прогорел; работал посыльным, грузчиком, возчиком; поступил в сыщики, нажился и открыл публичный дом; подвергся ограблению, сам занялся грабежами, попал в тюрьму; освободившись, уехал на Чукотку. Высокий, поджарый, с горящими глазами, он походил на поджавшего хвост волка.

Выделялись мужественной красотой и достоинством медлительных движений трое братьев Алихановых. Родившись в семье рудокопов на Кавказе, они шахтёрами работали в Америке. По приезде В Анадырь Алихановы не поехали в верховья какой-либо реки, как это все делали, а, переправившись на левый берег лимана, стали что-то искать по невысоким холмам.

– Эй, парни, у вас мозги набекрень свернулись, что ли?! – удивлённо кричали им. – Что вы надеетесь найти здесь?

– Золото. Чёрное золото, – спокойно отвечали братья. И они нашли его.

До появления Алихановых уголь для отопления завозился в Анадырь из Владивостока. И вот эти осетины, да ещё поляк Стасевич – с виду немощный, но очень живучий старик – начали добывать уголь в Анадыре. Их шахты на левом берегу лимана скорее походили на медвежьи берлоги; кроме лопат и кайла, никаких орудий не было, но угля они давали достаточно. И благодаря им завоз дорогостоящего сучанского угля прекратился.

Выделялся среди золотоискателей своим самомнением, несусветным хвастовством и высоким ростом – выше Кравченко – старик Мирошниченко, прямой, как мачта.

Была тут ещё компания: агроном, механик и два студента-электрика, которых сюда привела и не давала покоя мечта об анадырском золоте. Но пока его не было. И агроном служил сторожем во вновь построенном клубе, а студенты возили на собаках уголь. Это были личности с убеждениями, стремлениями, взглядами и… неоправданными претензиями.

Вообще говоря, сборище было редкое.

Когда Первый Чукотский отряд прибыл в Анадырь, золотая горячка уже прошла. Правда, отдельные маньяки всё ещё бродили по горам и верховьям рек, но большинство пришельцев перешло уже к рыболовству, охоте или извозу на собачьих нартах – каюрству. И, кроме того, все они потихоньку занимались скупкой пушнины у чукчей, кочевавших вокруг, в безграничных просторах тундры.

В свободное время, – а его у анадырцев тогда было вдоволь, – они варили брагу, собирались компаниями, играли в покер, находились мастера играть на гитарах «по-гавайски» и лихо отплясывать джигу. Но чаще и больше всего развлекались воспоминаниями из своей богатой приключениями жизни.

Мирошниченко владел испорченным руль-мотором и вечно чинил его, беззастенчиво хвастаясь при этом.

– Хитроумные замки во всей Америке лучше меня никто не понимал, – рассказывал он однажды своим гнусавым тенорком, по обыкновению ковыряясь в руль-моторе. – Бывало, пропадут у какого-нибудь ихнего миллионщика ключи от несгораемого шкафа, инженеры тырк-мырк – и ни в какую. Вот и начнут носиться по всей Америке, Мирошниченку искать. Найдут в какой-нибудь обжор… ресторане, значит, и давай кланяться. Ну, конечно, приходилось всё время ездить то туда, то сюда, выручать этих пьяниц. Брал с них, сколько хотел. Жилось неплохо…

И он покосился на своего дружка, такого же старого бродягу, Глушкова. Этот сплошь зарос волосами и был такого огромного роста, что казался слоном среди людей. Они вместе добирались до Сиэтля и кое-как, впроголодь, приехали сюда. В своих странствованиях по Европе, Америке, Африке и Австралии Глушков сохранил добродушный облик тамбовского крестьянина, но потерял снисходительность даже к друзьям, и Мирошниченко побаивался его.

– Жилось неплохо, – ехидно подхватил Глушков последние слова приятеля. – Только портков не хватало. Оба сюда в такой вот рваной робе прикатили, зато в шляпах…

И Глушков потрепал Мирошниченко за оборванную штанину американского комбинезона.

– Не лапай, не купишь, – огрызнулся тот.

– Знамо, не куплю, – согласился Глушков. – На чёрта она мне нужна. Я тебя дёргаю, вот что: ты не так мотор собираешь, не туда привинчиваешь, вот у тебя и не получается.

– Много ты знаешь «не туда привинчиваешь», – передразнил Мирошниченко приятеля. – А не получается потому… что на заводе дырку для винта не там, где надо, сделали.

– Ха-ха-ха!.. – прыснули окружающие. – Дырку не там сделали!

– Да, не там, – упрямо повторил Мирошниченко. – Придётся поправлять дьяволов.

И, отыскав инструмент, он стал сверлить дырку рядом с другой.

– Брось, Сергей Иванович, портить мотор. – Пойди лучше к Полистеру, купи или выпроси в долг новую робу… Чай, он тебе даст в счёт ремонта несгораемого ящика… – послышались ехидно-доброжелательные голоса.

Мистер Полистер был доверенным фирмы «Свенсон и компания», которая продавала всевозможные товары и скупала пушнину.

Эта фирма американского дельца, которого молва рисовала «простым парнем из старателей», опутала сетью торгово-заготовительных факторий всю Камчатку и Чукотку.

Фактория Свенсона на посту была расположена за Казачкой, под горой Маришкой. Задняя половина главного дома фактории, где жил Полистер, была врыта в гору и соединялась с выкопанными в Маришке подземными кладовыми. Справа к дому примыкал большой склад с товарами, слева – комната для приезжих чукчей. Всё это находилось под одной крышей. Не выходя из дома, Полистер и его помощник Кетчим могли принимать чукчей, угощать их, спаивать, а потом за безделицу покупать драгоценные меха.

Но этому приходил конец. По концессионному договору Свенсон в эту зиму должен был распродать товары. Уже организовывалось Охотско-Камчатское рыбопромышленное акционерное общество – ОКРАО, которому Свенсон обязан был передать свои фактории и товары.

Нескладная фигура Полистера в дорогих мехах шныряла по домишкам поста, сверкая золотыми зубами. Он вечно или свистел, или жевал резинку, угощая ею всех желающих.

– Плиз, плиз… – говорил он, улыбаясь и протягивая пластинки резины в ярких рекламных обложках, наподобие лезвий для бритвы.

Одна фирма утверждала, что её резина освежает и дезинфицирует рот, другая уверяла, что употребление её резины делает зубы жемчужными, третья гарантировала долголетие своим потребителям.

– Неужто это правда, Гаврила Иваныч? – спросил как-то Илюхин старика Глушкова, любившего пожевать табак или резину. – Глядя на вас, вполне можно поверить, что они дают большую пользу…

– Это верно. Пользу они дают, только кому? Форду! – рассердился старик, работавший одно время в Детройте.

– На конвейере не закуришь – некогда. Ну и заменяешь курево жвачкой. Жуёшь эту резину и работаешь без передышки. Мастера они соки выжимать…

И под влиянием воспоминаний старик разоблачил Свенсона.

– Резинку он «плиз, плиз», а вот патронов калибра 30 на 30 не привёз. В прошлом году распродал ружья 30 на 30, ничего не скажешь – ружья неплохие… А патронов к ним сейчас нет. Значит, покупай ружья 20 на 25, к ним и патронов сколько угодно. А на будущую зиму их не будет… Или, возьми, лампы. В каждом доме на посту не меньше десятка ламп, а стёкол к ним нет. Ну, и покупают новые, со стёклами…

Подошедший к ним Щепотьев, имевший вид псаломщика и елейный голос монаха, – у него бойцы учились играть на гитаре «по-гавайски», двигая по струнам столовым ножом, – добавил:

– А вы посмотрите, у Полистера шляпы ковбойские, кепки жокейские, шляпки дамские, шапки, фуражки. Любая вещь за рубль. А они ему стоят не больше пяти центов за штуку. Хе-хе… Всю эту заваль в Америке никто не купит: вышли новые фасоны. К тому же, гниль. Свенсон получил их в придачу к какой-либо партии хорошего товара. Сгниют совсем – выбросят и никакого убытка. А каждый вырученный рубль – чистая прибыль-с…

Упражняясь в езде на собаках, пограничники часто бывали в верховьях Кончелана. Там они заезжали в табуны богатейшего чукчи Тейтельхута, имевшего, как говорили, до четырнадцати тысяч оленей. Пограничники дружески беседовали с батраками полуфеодала, рассказывали им о войне и революции, состязались в беге, в борьбе и постепенно сдружились.

Особенно тянулся к пограничникам батрак Кальтэк, стремительный силач, с весёлой улыбкой, обнажавшей два ряда крупных белых зубов. Он любил рассматривать картинки в журналах и расспрашивать о Ленине, о революции, Москве и Ленинграде, гражданской войне, равноправии, конфискации земель… Быть может, половину не понимал, но слушал, затаив дыхание.

Однажды Кальтэк привёз на пост в факторию от своего хозяина две нарты пушнины и выпоротков. Тейтельхут брал у Полистера патроны, капканы, табак, чай, спирт, посуду, материю, ножи и другие товары, необходимые кочевникам, обменивал их на пушнину у окружающей бедноты и периодически расплачивался с Полистером.

На этот раз вместе с Кальтэком приехала его жена Рылькуна, за которую он четыре года батрачил её отцу бесплатно, в виде выкупа за невесту. Прежде всего Кальтэк зашёл с женой к пограничникам и, напившись у них чаю, отправился к Полистеру. С ним пошли Толкачёв, Илюхин и Кравченко.

Кетчим принял от Кальтэка пушнину, выпоротки, пыжики, шкуры оленей, присланные Тейтельхутом, и стал делать записи в книгах. По знаку Кальтэка, Рылькуна внесла ещё мешок с пушниной.

– Моя капкан лови, – гордо сказал Кальтэк, славившийся как удачливый охотник.

Подвыпивший Полистер захохотал, поочерёдно встряхнул песца и двух лисиц, поданных ему Кальтэком, подул на мех, спросил что-то у Кетчима, пробормотал «олл райт» и повесил шкурки в угол.

– Объясните своему приятелю, – сказал американец на отличном русском языке, – объясните, что пушнина у него плохая, но из уважения к вам, – ехидная усмешка скользнула по его губам, – из уважения к вам я беру эту дрянь в уплату его долга. Прошлой зимой мистер Кетчим ездил по стойбищам и дал ему в долг табак и чай…

– Объясняйтесь, мистер, сами. Мы не умеем.

Тогда Полистер, который так же хорошо разговаривал по-чукотски, как и по-русски, стал быстро-быстро что-то говорить Кальтэку.

Лица чукчей бесстрастны во всех случаях жизни. Но тут глаза Кальтэка гневно сверкнули и было видно, как на смуглых щеках его стал проступать тёмный румянец. Негодующе обратился он к пограничникам:

– Моя… взяла… один, – он показал палец и повторил – один… пачка таак… один ирпич… ча… Моя хачу ин… инчестер.

Тогда Полистер объяснил пограничникам:

– Прошлой зимой мы давали кирпич чая и пачку табаку за двух лисиц, только за двух лисиц, если их сразу тут же отдавали нам. Ну, а если отдают через год, то этого уже мало. Конъюнктура рынка ухудшилась. Кроме того, птицы несут яйца, важенка приносит телёнка, собака – щенят… Товар должен приносить выгоду, особенно, если его дают в кредит. Понимаете? Поэтому сверх двух лисиц он должен мне отдать песца.

– У нас в Саратове лавочник Залогин, к примеру, тоже так торговал, – понимающе поддержал Илюхин. – Двадцать да двадцать – рупь двадцать, чай, не брали – полтора…

– Илюхин, не ввязывайся, – остановил его старшина.

– Какой лавочник?! У нас большая, солидная фирма «Свенсон и компания»…

Между тем Кальтэк, видимо, твёрдо решивший приобрести ружьё, вынул из мешка ещё трёх песцов, добавил к ним выдру и бросил их на прилавок:

– Ружьё! – сказал он угрюмо.

Полистер достал из заднего кармана брюк флакон виски, хлебнул, подмигнул и пошёл в дальний угол склада. Вернувшись с дамской шляпой в руках, он водрузил её на голову Рылькуны. Серьёзное лицо чукчанки с татуировкой на щеках, чёрные косы с вплетёнными бусами и прикреплёнными монетами, меховая кухлянка и… фасонистая шляпка с дрожащими цветочками – нелепее этого и придумать было трудно.

Илюхин не смог удержать улыбку.

– Стыдно, товарищ Илюхин, – одёрнул его старшина.

Американцы хохотали, ничего не понимающая Рылькуна улыбалась, Кальтэк недоуменно смотрел на друзей.

– Эх, как вдарю ему зараз в очи. Тоди вин зроду не буде смиятыся! – вскипел Кравченко.

– Уймись!.. Не дипломатично… Комиссару доложим, он разберётся. Пойдём, братва.

Старшина потом говорил, что он увёл ребят потому, что боялся дипломатического скандала.

– Даст он ему в зубы, свернёт салазки, а он иностранец, у него договор с Советской властью… Увезут его на операцию, а потом пришлют ноту: что ж вы, скажут, договора заключаете, а потом в морду бьёте! Нельзя…

Сдружившийся с пограничниками Кальтэк стал одним из первых большевиков тундры. А, может быть, и самым первым…

Однажды в табун из стойбища приехал Тейтельхут. Жирный, он сидел на беговых санках, и медно-красное лицо его раскраснелось ещё больше от быстрой езды. Как и все чукчи, он был подпоясан очень низко сыромятным ремнём, на котором висел нож в деревянных ножнах и кисет с табаком, От сильных, рослых оленей шёл пар. Хозяин не спеша вынул из-за пазухи трубку, набил её табаком и протянул Кальтэку.

– Прикури!

Надо было сейчас же схватить трубку, побежать к костру, прикурить и, подбежав обратно, подать Тейтельхуту.

Но Кальтэк стоял и не двигался. Только глаза его, смотревшие на богача, засверкали, как угли.

– Ты зачем приехал? – вдруг спросил он Тейтельхута. – Оленей пасти?

Владелец табунов взглянул на людей, но глаза его как будто не видели их.

– Я приехал к своим оленям. Хочу посмотреть, хорошо ли пасёте вы их.

– Нет твоих оленей! Смотри! – вскричал Кальтэк и стал показывать на отдельные группы чёрных, белых, бурых, серых важенок и быков, пасшихся невдалеке по склону холма. – Вот – олени Гемалькута, это – олени Тевлянто, вот – Карауге, вот – моего отца, вот – Милеткина… Ты у всех отбираешь и оленей, и пушнину. А сам не работаешь. Ты, как овод, залез нам под кожу…

– Замолчи! Я вам есть даю…

– Мы работаем у тебя, как беговые олени, а едим, как тундровые мыши.

– Замолчи! Ты кто?

Тейтельхут вынул изо рта трубку и с удивлением посмотрел на смельчака.

И тогда Кальтэк, гордо выпрямившись во весь свой рост, медленно и громко ответил:

– Я бол-че-вик!

Глаза Тейтельхута стали круглыми, он молча и зло бросил свою тяжёлую, вылитую из олова, трубку в лицо Кальтэка, ударил оленей, они испуганно метнулись, и он ускакал.

…Через год Кальтэк уехал в Ленинград, в Институт народов Севера.