Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 167 (всего у книги 206 страниц)
38. ХОРОШИЙ ДРУГ
Когда-то эта больница была учреждена земским собранием и называлась «Земской больницей». В большом тенистом парке стоял здесь приземистый двухэтажный корпус да несколько одноэтажных домиков. За годы советской власти земская больница выросла в большое лечебное учреждение с десятком трехэтажных корпусов, отлично оборудованных, сверкающих чистотой и порядком. Но почему-то и сейчас, по старой памяти, горожане называли больницу «земской».
Полковник без труда нашел нужный корпус на боковой аллее парка. Поднимаясь по ступенькам лестницы, он почувствовал такое волнение, что вынужден был остановиться и присесть на ступеньку лестницы. Каширин вспомнил свою первую встречу с Никитиным, войну, ранения, разлуки, работу, которая поглощала все, не оставляя для дружбы даже времени, чтобы молча вдвоем выкурить по одной папиросе.
Их дружба выдержала суровую проверку и, точно клинок в огне испытаний, закалилась и стала прочней.
Чем больше думал Каширин, тем труднее было примириться ему с мыслью о том, что Степан тяжело и, быть может, неизлечимо болен, а вот он, почти старик, сидит здесь и видит, как высоко в небе кружится белый голубь, и слышит, как шумит листва, и чувствует запах цветов… Большим усилием воли Каширин заставил себя подняться и открыть тяжелую дверь.
Главный врач принял его у себя в кабинете. Это был уже совсем старый человек, седой, с усами и бородкой клинышком, в очках с толстыми стеклами и без оправы. Звали его Станиславом Николаевичем, работал он в этой больнице уже сорок лет.
Каширин, назвав себя родственником Никитина, попросил его сказать всю правду, ничего не скрывая, как бы эта правда ни была горька.
Станислав Николаевич сложил вместе кончики пальцев, наклонив набок голову, посмотрел на Каширина поверх очков, потом снял очки и, протирая стекла безукоризненно чистым платком, сказал:
– Что ж, батенька, я тоже так считаю, что худая правда лучше, того-этого, красивой лжи. Положение больного мне не нравится. Легкое травматическое повреждение на бедренной части не внушает никаких опасений, но вот… комоцио церебри, так сказать, сотрясение, мозга – тяжелое заболевание. И куда оно приведет, того-этого, не знаю. Да, батенька, я практикую сорок лет, а вот жизнь на моих глазах десятки раз опровергала то, что мы называем классическим течением болезни. Час тому назад к больному вернулось сознание, но… налицо явление ретроградной амнезии, полной потери памяти. Он не помнит даже своей фамилии и никого не узнает! Но вы не отчаивайтесь, батенька, не отчаивайтесь, есть некоторая надежда. Отсутствие повышенного внутричерепного давления создает предпосылки для некоторой надежды.
Станислав Николаевич надел очки, помолчал и закончил так:
– Ну, что ж, батенька, давайте пройдем к больному, но, того-этого, будьте готовы, что он вас не узнает. Понимаете, сильное сотрясение мозга как бы вытряхнуло из его памяти все прошлое, все, чем он когда-то жил.
Они прошли в комнату сестры-хозяйки, где Каширин надел белый халат, затем долго шли по длинному коридору и остановились у палаты № 7. «Степан когда-то считал семерку счастливой цифрой», – с горечью подумал Каширин и вслед за Станиславом Николаевичем переступил порог комнаты. Он слышал, как от волнения у него стучало в затылке, и сердце сжималось и замирало.
Никитин лежал в палате один. Это была большая, светлая комната с широким венецианским окном в парк. Степан мало изменился, только побледнел и немного осунулся. Когда они вошли и главврач отпустил медсестру, Никитин открыл глаза. Казалось, на мгновение в них мелькнул живой интерес, но это, очевидно, только показалось… Он смотрел безучастным, невидящим взглядом, и только пальцы его были неспокойны – он расстегивал и застегивал пуговицу на пододеяльнике.
Так молча, в какой-то скорбной паузе, они постояли около больного, потом Каширин спросил:
– Разрешите, Станислав Николаевич, побыть мне несколько минут у больного?
– Пожалуйста. Ему это, того-этого, не повредит. Я скажу дежурной сестре, – согласился главврач и вышел из палаты.
Оставшись наедине с больным, Каширин прикоснулся к безвольно лежащей руке Степана, пожал ее и вдруг… почувствовал ответное пожатие.
– Мы одни, Сергей Васильевич? – очень тихо, но внятно спросил Никитин.
Каширин хотел ответить и не мог… От волнения и неожиданности у него перехватило дыхание.
– Не сердись, Сергей Васильевич, иначе поступить я не мог. Мое ранение не случайность, а второе покушение. Если бы оно не удалось – Гуляев бы скрылся.
Полковник Каширин понимал и одобрял поступок майора Никитина. Но Сергей Каширин, уже почти пережив всю тяжесть утраты друга, не мог простить ему этой мистификации.
– Не понимаю, Степан, как тебе удалось провести врача? – так же тихо спросил его Каширин.
– Ночью, когда меня привезли в больницу, я легко провел дежурного врача. «Контузионный синдром и отдаленные результаты повреждения черепа» – тема диссертации Ксении. Я отлично помню ее врачебные наблюдения над ходом болезни и старался возможно точно их воспроизвести. Но утром главврач быстро меня разоблачил. Пришлось довериться ему и рассказать все…
– Как! – воскликнул Каширин. – Главврач знает обо всем и чуть не уморил меня своей диагностикой?!.
– А ты как назвался?
– Мужем твоей сестры…
– Как же ты хотел, чтобы он тебе доверился?!. Здесь был у меня сегодня утром Роман Тимофеевич, мы совещались втроем, и он поручил Станиславу Николаевичу охранять меня от всяких случайных посетителей.
– Как все это произошло?
– Я расскажу все по порядку. Чтобы нам не помешали, Сергей Васильевич, в ручку двери вставь ножку стула, это отлично помогает.
У Каширина потеплело на сердце, он прижал к себе Степана, похлопал его по спине. Потом пошел и закрыл дверь.
39. МАШИНА 10-88
Выйдя из больницы, полковник Каширин поехал в горком партии. Горбунов принял его, они обсудили создавшуюся обстановку, вызвали начальника райотдела, связались с Москвой по телефону и договорились этой ночью провести операцию.
Здесь же в кабинете у Горбунова полковника разыскал по телефону капитан Гаев. Каширин по голосу Гаева понял, что произошло что-то важное. И действительно: этой ночью на станции Поныри со скорого поезда Москва – Батуми сняли Вербова. При нем было обнаружено неотправленное письмо на имя Гуляева. Кроме того, отдел архива, пользуясь новыми данными, полученными Никитиным на Смоленщине, обнаружил в материалах тридцать седьмого года исчерпывающие биографические данные так называемого Гуляева.
Поручив капитану Гаеву быть в райотделе со всеми материалами сегодня к семнадцати часам, полковник выехал в стройбат.
В приемной, около кабинета начальника стройбата, его уже дожидался Павел Русых. Из беседы с рядовым Русых полковник не узнал ничего нового, так как обстоятельный доклад подполковника Дементьева исчерпал полностью эту тему. Захватив Павла с собой в машину, полковник выехал в гараж стройбата и, оставив Павла в машине, прошел в кабинет. Здесь его ждал начальник ОСУ.
Вот что удалось за это время выяснить полковнику Шаброву: вчера, в воскресенье, вечерняя смена вывозила с карьера «8-бис» бутовый камень на объект «А-17». Для вывозки камня было занаряжено три машины, в том числе и машина 10–88, шофер Александр Елагин. Все машины сделали по три ездки, машина 10–88 сделала одну ездку. Шофер объясняет это тем, что засорился бензопровод и машина большую часть рабочего времени была на простое. Машина 10–88 прибыла в гараж ровно в 24 часа, в полной исправности, за исключением правого крыла, на котором обнаружена свежая вмятина.
Эти данные полковник Шабров в письменном виде передал Каширину. Время близилось к пятнадцати часам, поэтому, поблагодарив. Шаброва и простившись с ним, Каширин проводил его до машины и вернулся в кабинет.
Еще раз внимательно прочитав рапорт полковника Шаброва, Каширин задумался. Многое было неясно: «Если шофер Елагин обил на автостраде Никитина, то как он оказался через минуту в закусочной? Русых показывает, что машина на большой скорости ушла вниз по автостраде к мосту, – думал Каширин. – Машиной шофера Елагина воспользовался кто-то другой, и в то время, как Елагин сидел в пивной, этот другой совершил покушение на Никитина. Кто же этот другой? Задача с одним неизвестным, решение напрашивается само – Гуляев. Никитин час тому назад прямо указал на Гуляева. Если так, то что такое Елагин? Сообщник? Безвольное орудие в руках Гуляева? Или объект шантажа?»
Полковник взял копию биографии Елагина и внимательно прочел ее. Нет, биография этого человека не вызывает никаких сомнений. Достоверно также, что он родился здесь, в этом городе, вырос, учился, отсюда ушел в армию, хорошо воевал, имеет боевые отличия, вернулся в родной город, женился… Здесь все было предельно ясно. «Что же связывает этих людей?!» – спрашивал себя полковник. Но размышления его были прерваны: Саша Елагин явился сам.
Елагин был вызван к начгару по вопросу перерасхода горючего. Он приготовился к этой встрече, смело открыл дверь кабинета, вошел и, увидев за столом чужого человека, в нерешительности остановился на пороге. Встретившись глазами с неизвестным, Елагин еще больше смутился и, переминаясь с ноги на ногу, не знал, куда деть свое большое, сильное тело. Он засунул руки в карманы брюк, вынул их, поковырял на ладони мозоль, зачем-то посмотрел на потолок.
– Вы Александр Захарович Елагин? – спросил полковник.
– Я Елагин, точно, – ответил шофер и улыбнулся, отчего его добродушное, простое лицо стало удивительно приятным.
– Садитесь, товарищ Елагин, – мягко сказал полковник, указывая на стул перед столом. Елагин тщательно, как делал он все, закрыл дверь и воспользовался приглашением.
– Вот мое удостоверение, давайте познакомимся, – сказал полковник, передавая ему темнокрасную книжицу.
Елагин прочел удостоверение и положил его на край стола.
– Вы вчера возили бутовый камень с карьера «8-бис»?
– Ну, возил… – не глядя на полковника, ответил Елагин.
– Кому вы давали вчера свою машину?
– Никому… – краснея, сказал Елагин.
– Вы нигде не останавливались в городе и никому не передавали машину?
– Нет… – так же ответил Елагин.
Полковник встал, прошел в приемную и сказал своему шоферу, чтобы он привел из машины Павла. Когда он вернулся в кабинет, Елагин сидел все в той же позе.
– Значит вы, Елагин, утверждаете, что никуда от машины не отлучались и в городе не были? – подчеркнул полковник.
– Не отлучался и в городе не был… – повторил Елагин.
Когда в кабинет вошел Павел Русых и выжидательно остановился посередине комнаты, Елагин бросил на парня косой взгляд и, безнадежно махнув рукой, сказал:
– Ладно, ты иди, русская смекалка, мы тут без тебя чуток потолкуем, все равно я врать не умею.
Полковник, передав Павлу Русых лист чистой бумаги, сказал:
– Пойди, товарищ Русых, в приемную, напиши все, как было, и подожди, я тебя вызову.
Когда Павел вышел из кабинета, полковник посмотрел на Елагина и напомнил ему:
– Я жду.
– Вчера в десять часов вечера я передал свою машину Гуляеву, – начал Елагин, – а в полдвенадцатого он мне машину вернул, вот… – неожиданно закончил он.
– А вы это время прохлаждались в закусочной?
Елагин не ответил, только еще больше залился краской.
– Та-ак, – протянул полковник: – Что же, он вам за это платил?
– Обязан я ему, ну он меня…
– Что, прижал?
– Прижал, – согласился Елагин.
– Расскажите подробнее, Елагин, это в ваших интересах.
Елагин помолчал, осмотрелся по сторонам, избегая внимательных серых глаз полковника, и, махнув рукой, сказал:
– Ехал я, это было под май, по Московской улице. Ну не скажу, чтоб шибко, ехал по правилу, а тут девчонка, вот такая махонькая, – Елагин показал рукой, какая была девчонка, и продолжал: – Она мяч уронила, он и покатился на мостовую, она за ним, тут я ее… чуток крылом… Она упала… мне бы остановиться, отвезти девочку в больницу, а я… испугался, такой страх меня охватил, я газу – и в сторону…
– Когда же это было? – спросил полковник.
– Тридцатого апреля.
Он говорил, не сдерживая волнения, и видно было, что это все наболело и давно ему хотелось рассказать правду, чтобы раз и навсегда покончить с укорами своей совести.
– Приехал я, машину в гараж поставил и решил рассказать начгару. Только я вышел из гаража, а навстречу мне Гуляев. «Что, говорит, с тобой такое? Лица на тебе нет». Ну, я вижу, человек ко мне с душой подошел, – все ему рассказал. Спрашиваю: «Как быть?» А он говорит: «Все равно не докажешь, что не виноват, три года тюрьмы обеспечено. Лучше концы в воду: я тебе другую путевку сделаю, а эту давай сюда». Порвал он путевку и еще так говорит: «Скажем, что ты сегодня ездку не делал, мотор у тебя отказал. Пойди и чего-нибудь там разбери…»
– И вы согласились? – укоризненно сказал полковник.
– Испугался… – тихо сказал Елагин и добавил: – Женился я, жена на сносях, хорошая женщина, люблю я ее, а тут тюрьма…
– Потом стал вас Гуляев прижимать, так?
– Точно. Отказать я ему не могу, он машину берет, а я его в закусочной дожидаюсь. Куда он ездит, что делает, – не знаю. Уж как я хотел от него освободиться – нет, как клещ в собачье ухо, вцепился и не выпускает.
Полковник снял трубку телефона и, позвонив в больницу, попросил соединить его с главврачом.
– Станислав Николаевич? Здравствуйте, это еще раз беспокоит вас полковник Каширин. Не откажите в любезности выяснить одно обстоятельство: тридцатого апреля к вам была доставлена маленькая девочка, сбитая грузовым автомобилем. Меня интересует состояние ее здоровья, имя, фамилия и адрес ее родителей. Прошу вас позвонить мне по телефону… Какой здесь телефон? – спросил он Елагина, закрыв трубку рукой.
– Два-семнадцать.
– Два-семнадцать, – повторил полковник и положил трубку. – Права у вас с собой? – обратился он к шоферу.
– Вот, – ответил Елагин, положив права на стол.
Полковник перелистал книжечку. Первый талон был цел: шофер первого класса Александр Елагин не имел нарушений.
– Права останутся у меня, Елагин, придется нам еще с вами встретиться.
– Когда? Я сегодня жену отвез в родильный… – глухо оказал Елагин.
– Мы вас вызовем. Вы не волнуйтесь, думаю, что…
В это время раздался телефонный звонок. Полковник снял трубку.
– Да. Кого вам нужно? Да, Станислав Николаевич, это я. Сейчас, – взяв карандаш, полковник приготовился записывать. – Московская улица, дом тридцать два, квартира девять, Кузовлева Таня. Когда ее выписали? Четвертого мая? Хорошо. Большое спасибо, – полковник положил трубку.
– Жива?! Девочка-то жива?! – радостно воскликнул Елагин.
– Жива. Везет тебе, Елагин, – незаметно для себя переходя на ты, подтвердил полковник. – На тебе адрес, пойди к ее родителям и чуток потолкуй с ними. Девочку повидай, глядишь, так будет лучше. А завтра к десяти утра напиши все подробно и передай в райотдел для полковника Каширина. Если встретишь Гуляева, молчи как рыба, меня не видел и со мной не говорил. Понял?
– Понял, товарищ полковник. Можно идти?
– Иди! – улыбаясь, сказал полковник, и Елагин выбежал из кабинета.
40. СТРАНИЦЫ БИОГРАФИИ
Точно в назначенное время капитан Гаев прибыл в райотдел и, разыскав полковника, которому отвели отдельный кабинет, вручил ему письмо Вербова и объемистую папку.
Полковник вскрыл письмо. Вот что писал этот авантюрист и проходимец:
«У меня нет политических убеждений, за которые я хотел бы бороться. Зарабатывать деньги вашим ремеслом не стоит, мой способ легче и безопаснее. Пока водятся на нашей земле такие доверчивые люди, как Шабров, мне вообще нечего волноваться. Путем шантажа и угроз вы хотели заставить меня принять участие в шпионаже и диверсии. По-вашему, это «война в потемках». Но я человек не военный, и мне это не подходит.
Знаю, что вы мне все равно не дадите спокойно жить, а жизнь под вечной угрозой разоблачения равносильна пытке. Потому уезжаю и думаю, что это единственно правильное решение».
Полковник сложил письмо и с удовлетворением заметил:
– Итак, деятельность человека «без политических, убеждений» закончилась. Хорошо, что этот тип находился в поле нашего зрения. Кроме этого письма, было что-нибудь интересное? – спросил полковник.
– Ценности и большая сумма денег, около ста тысяч.
– Та-ак… – протянул полковник и пододвинул к себе папку. На обложке ее было написано:
«ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ ТЕРЕХОВ
1937–1942-1945 гг.»
Ниже другими чернилами была сделана свежая приписка:
«он же ГУЛЯЕВ
СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ 1952 г.»
Первые две страницы представляли собой листы толстого картона с наклеенными на нем различными фотографиями Терехова.
Заметив, как прищурился полковник, рассматривая фотографии, капитан Гаев достал из кармана лупу, предусмотрительно захваченную из Москвы, и передал Каширину.
На первой фотографии, семейной, была группа: Терехов Николай Николаевич – отец, Терехова Ева Казимировна, урожденная Ожеховская – мать и сын Владимир пятнадцати лет в гимназической форме. Снизу приписка: «Петербург, 1907 г. В день пятнадцатилетия Владимира».
На следующей фотографии был снят Владимир – студент 2-го курса Петербургского университета и стояла дата: 1912 год. Нагловатый юноша с застывшей презрительной улыбкой. В нем еще трудно было угадать его последующий облик.
На третьей фотографии был снят молодой человек с гладко зачесанными волосами на прямой пробор и маленькими усиками, в высоком крахмальном воротнике, галстуке с дорогой булавкой, с массивной золотой цепью у жилетного кармана. Он сидел, самодовольно развалясь в кресле, держа в руке папиросу. Снизу была надпись:
«В день открытия частной практики. 12 декабря 1916 года. Петербург.»
На этой фотографии сходство Терехова с Сергеем Гуляевым было бесспорным.
Было еще несколько любительских фотографий и маленьких снимков для удостоверений. со следами различных печатей.
Ниже полковник читал:
«Раздел первый
Владимир Николаевич Терехов родился в городе Ташкенте в 1892 году. Отец его, Николай Николаевич, вице-председатель Русско-Азиатского коммерческого банка, мать из мелкопоместной дворянской семьи Ожеховских.
Закончил первую мужскую гимназию в Ташкенте в 1910 году, в 1915 году кончил юридический факультет Петербургского университета, в 1916 году в Петербурге открыл частную юридическую практику.
В 1918 году выехал в Ростов-на-Дону. Здесь встречает многих своих друзей по Петербургу, политических единомышленников, вступает в белогвардейскую армию и становится видной фигурой в штабе казачьего атамана Краснова.
В октябре восемнадцатого года, после разгрома белогвардейских войск атамана Краснова под Царицыном, Терехов бежит и пробирается в Одессу, где еще находятся войска Антанты.
В апреле 1919 года, после разгрома южной группировки войск Антанты, Терехов пытался бежать за границу, но это ему не удалось.
В середине 1919 года Терехову через Кавказ – Баку – Красноводск удается пробраться в Ташкент. Здесь, наученный горьким опытом, избегая всякого активного участия в деятельности туркестанских меньшевиков, он отсиживается под крылышком своего отца, в то время как его мать через Персию бежала в Польшу.
В 1922 году Терехов пробирается на Северный Кавказ, а в 1923 году устраивается в Северо-кавказскую контору Экспортхлеба в качестве юрисконсульта и, скрыв свое прошлое, проникает в Коммунистическую партию. Здесь его находит некий Плавинский и, угрожая разоблачением, требует оказания активной помощи польской разведке. Этого же хочет и его мать Ева Ожеховская, письмо от которой привез из Варшавы Плавинский.
Терехов становится активным польским шпионом и получает кличку «Казимир». Его связывают с крупным агентом польской разведки Гаранговичем. В 1924 году Терехов-«Казимир» выезжает в город Минск, где лично получает от Гаранговича задание примкнуть к правотроцкистской оппозиции.
Так Терехов-«Казимир» становится активным троцкистом.
В 1927 году, после поражения троцкистской оппозиции, Терехова исключают из партии, но, выполняя тайное указание Троцкого, Терехов подает двурушническое заявление об отказе от своих политических взглядов.
В 1928 году за непосредственное участие в организации кулацкой повстанческой «Вандеи»[48]48
Вандея – область во Франции, которая во время буржуазной революции конца 18 в. была очагом контрреволюционных восстаний. В переносном смысле «Вандея» – очаг контрреволюционного восстания во время гражданских войн.
[Закрыть] на Северном Кавказе троцкисты оказывают Терехову особое доверие.С этого времени начинается его головокружительная карьера. В 1929 году он директор конторы Экспортхлеба, а в 1934 году Валиховский по заданию Крестинского вербует его в немецко-фашистскую разведку. Владимир Терехов-«Казимир» – получает новую кличку «Лукс», что по-немецки значит рысь.
В конце 1936 года Терехов-«Казимир»-«Лукс» направлен Крестинским в Германию с целью передачи шпионских сведений начальнику немецкого генерального штаба генералу Хассе.
В связи с окончательным разоблачением и разгромом троцкистов в СССР Терехов-«Казимир»-«Лукс» остался в Германии.
Установлено по материалам предварительного следствия по делу антисоветского «правотроцкистского блока».
«Раздел второй
С 1937 года Терехов-«Лукс» становится консультантом по русским вопросам при VI управлении гестапо, шефа политической разведки Шелленберга, в отделе «Остен», под началом Густава Мюллера».
– Помнишь, Гаев, – сказал полковник, – Густав Мюллер, получатель шифровок в берлинских бандеролях на имя Ридаля??
– Помню, товарищ полковник. Иоганн Келлер – он же Густав Мюллер.
«Здесь, в VI управлении гестапо, Терехов развернулся. Старый, сначала только польский, а затем и немецкий шпион нашел себе самое широкое применение.
В начале 1941 года Терехов-«Казимир»-«Лукс» становится руководителем специальной школы по подготовке кадров для диверсии, террора и шпионажа на территории СССР.
В начале 1942 года его, исполняющего обязанности штурмбанфюрера, направляют на территорию, временно оккупированную фашистскими войсками, для руководства на Смоленщине крупным карательным отрядом по подавлению партизанского движения.
В конце 1942 года Терехов-«Казимир»-«Лукс» был переброшен в тыл Советской Армии в качестве резидента немецкой разведки и для организации шпионажа и диверсии.
Установлено по материалам архива VI отделения политической разведки, захваченным при взятии советскими войсками г. Берлина в 1945 году».
Полковник закрыл папку, встал, прошелся по кабинету и сказал Гаеву:
– Какой матерый предатель! Дальше его биография будет дописана по материалам следствия, но предугадать ее не трудно. После разгрома фашистской Германии он притаился. Рысь потеряла хозяина и превратилась в безобидного домашнего кота. Он все эти годы жил тихо, стараясь не обращать на себя внимания, и ждал, терпеливо ждал своего времени.
Прошло несколько лет, через посредство всяких келлеров-мюллеров его разыскали новые хозяева, и домашний кот опять превратился в опасную, хищную рысь.
