Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 72 (всего у книги 206 страниц)
– Завтра прибывает «Мичурин», – сказал мне капитан 3 ранга в один из первых дней декабря. – Механик и рабочие к нам приезжают, в судоремонтную мастерскую. Теперь сами будем сторожевики ремонтировать.
«Мичурин» был последним грузо-пассажирским пароходом в текущую навигацию: на Курилах наступала пора зимних штормов и ураганов. Подошло к концу и мое пребывание на острове Н.
Сказать, что мне жаль было покидать людей, с которыми свела здесь судьба, значило бы почти ничего не сказать. И с капитаном 3 ранга Баулиным, и с боцманом Семеном Дорониным, и с Игнатом Атласовым, как и со многими другими пограничниками базы, меня связывало уже не просто случайное, кратковременное знакомство. Они стали мне добрыми, верными друзьями.
И, конечно, грустнее, чем с кем-либо, было расставаться с Баулиным и Маринкой.
«Мичурин» известил о своем приходе по радио, и задолго до того, как он показался на горизонте, почти все население острова поднялось на высокий мыс, с нетерпением глядя в море: пароход вез не только долгожданную почту, а и новых жителей, новых соратников по труду.
На этот раз с острова на материк уезжал один я, и следовало поторапливаться со сборами: попусту стоять на внешнем рейде капитан «Мичурина» не станет.
Помогая укладывать чемодан, Маринка наставляла меня в путь-дорогу:
– Если тебя начнет укачивать – поднимайся из кубрика на палубу. Папа всем так советует. Не забудь попросить у штурмана бинокль, я тебе буду махать платочком. Вот этим, – вынула она из кармашка голубой платок.
Много милых, добрых советов дала мне Маринка и напоследок потребовала, чтобы я обязательно разыскал на Большой земле дядю Алешу и напомнил ему про обещание часто-часто писать ей письма.
– Я тоже буду тебе писать, – сказал я.
– Когда уезжают, все так говорят, – вздохнув, совсем по-взрослому сказала Маринка.
Как тут не смутиться…
– Я обязательно буду писать, – повторил я.
Пришел Баулин.
– Неужто не слышали, как «Мичурин» гудел? – спросил он с порога. – Впрочем, свежак сегодня норд-остовый, могли и не слышать.
Я заторопился, начал запирать чемодан.
– Отставить! – шутливо приказал Баулин. – Не опоздаете. Успеем еще и чайком побаловаться.
Оказалось, что «Мичурин» привез пограничникам «крылатого помощника», как выразился Баулин, – вертолет. Сейчас вертолет перегружали на внешнем рейде на один из сторожевиков.
– Пляши, дочка, тебе письмо! – улыбаясь, Баулин достал из кармана конверт.
– От дяди Алеши? – запрыгала Маринка.
– От него от самого.
Маринка принялась читать письмо.
– Дядя Алеша и сказку прислал! – воскликнула она радостно. – Хотите, я прочитаю вам вслух?
– Хотим!
– «Про реку Ангару, про Падун-порог, про чайку и моряка-пограничника», – медленно, с выражением прочитала Маринка заглавие. И также с выражением продолжала:
– «Жил-был на свете моряк-пограничник, по прозванию Алексей. Служил он на далеком острове и плавал в Тихом океане на красавце – сторожевом корабле «Вихрь».
Год служит Алексей, два служит, четвертый к концу подходит. Пришел срок ехать домой.
Распрощался Алексей с «Вихрем», поплыл на большом корабле на Большую землю. Приплыл, а дальше поехал поездом. Глядит из вагона и не насмотрится: до чего же хороша советская земля, до чего же она красивая! За окошком то поле, то лес дремучий, то села, то города с высокими домами, с заводами и фабриками. На каждой станции поезд встречают девушки и парни, как увидят Алексея-пограничника, к себе зовут: «Оставайся у нас, работать вместе с нами будешь, песни петь». – «Не могу остаться! – отвечает Алексей. – Я еду на Смоленщину, ребят хочу в школе учить». Дальше бежит поезд, стучит колесами: «Скоро и твой дом, скоро и твой дом!..» И тут вдруг влетела э окошко чайка, села Алексею на плечо, зашептала человеческим голосом: «Здравствуй, Алеша-пограничник! Все мне про тебя ведомо, все думки твои мне известны: тоскует твое сердце по большой работе. Оставайся в нашем краю». – «Я бы остался, – отвечает чайке Алеша-пограничник, – да моря нет в вашем краю. Как сама ты сюда, бедная, залетела?» Рассмеялась чайка: «Есть у нас в краю Байкал-море и его дочка, красавица река Ангара. На той реке большой порог-камень лежит, Падуном называется. Истерзал Падун грудь красавицы Ангары, днем и ночью плачет Ангара. Услышали советские люди ее плач, решили: «Избавим красавицу от вечной тяжкой боли! Поставим поперек Ангары плотину, поднимется вода и затопит злой Падун-порог. Разольется Ангара во все стороны новым морем, вздохнет свободно всей грудью. Ангаре – счастье и нам, людям, – польза; поплывут по новому морю корабли». «Неужели, – спрашивает чайка Алексея-пограничника, – не хочешь ты помочь людям спасти красавицу Ангару от злого Падуна?» Взмахнула крыльями и улетела в окошко.
Задумался Алексей-пограничник. А тут – новая станция. «Город Иркутск! – кричат в окошко парни и девушки. – Пересадка на Падун-порог. Выходите, у кого руки крепкие, совесть чистая!»
Решил Алексей-пограничник и сошел с поезда выручать Ангару! Тут и сказке конец».
А вот текст письма, которое прислал Алексей Баулину:
«Здравия желаю, товарищ капитан третьего-ранга! Не сердитесь, что я так долго вам не писал. До материка мы добрались без особых приключений. Правда, в Охотском море попали в хороший шторм, баллов на девять. Капитан объявил аврал по закреплению груза на верхней палубе. Мы, бывшие пограничники, работали как положено. Особенно старался Милешкин.
Вот я написал «бывшие пограничники» и даже сам не поверил: неужели я – «бывший»? Нет, Николай Иванович, никогда я не буду «бывшим». Всегда и везде, пока жив, буду пограничником.
Теперь хочу написать Вам о самом главном.
В Николаевске, в порту, мы встретили демобилизованных солдат и сержантов из Таманской дивизии. Они ждали «Дальстрой». Начались взаимные расспросы: «Куда едете?» Оказывается, таманцы – их двести человек! – сговорились еще с полгода назад поехать по призыву партии на Дальний Восток. И вот с комсомольскими путевками они спешат на Южный Сахалин строить дороги и шахты.
В Хабаровске на вокзале играл оркестр, было полно народу, со знаменами, с плакатами. Встречали только что прибывший скорый поезд. (Между прочим, среди ребят и девчат Петро Левчук встретил знакомых из своей Одессы.)
В Чите нам повстречался новый поезд с запада, тоже с комсомольцами. И опять демобилизованные – матросы и старшины из Севастополя. Спрашивают: «Куда загребаете?» – «По домам», отвечаем. «А мы всей боевой частью взяли курс на якутские алмазные россыпи».
Тут у нас такое началось! «Запад на восток подался, а восток катит на запад – непорядок! – кричит Левчук. – Встречные перевозки!» – «Рак пятится назад, а щука тянет в воду!» – попробовал было Милешкин пошутить. Его прямо заклевали.
Словом, Николай Иванович, в Иркутске душа моя не выдержала. Пожелал я нашим ребятам дальнейшего счастливого плавания, а сам свернул с курса на север к Падунским порогам. В обкоме комсомола мне все документы оформили за полчаса и включили меня в группу ленинградцев и горьковчан, которая едет на строительство Братской гидростанции. Одобряете?
Петро Левчук, Иван Сомов, Иосиф Гургенидзе сказали на прощание, что повидаются с родными и тоже сюда махнут. Милешкин почесал за ухом: «Я тоже подумаю». Подумать решил, и то хорошо!
Планы мои, Николай Иванович, такие: в Братске на первых, порах поработаю на том участке, куда поставят. Строителем так строителем. Могу и электриком, и бетонщиком, и радистом на трассе будущей электромагистрали. А там, глядишь, и школы построят – снова стану преподавателем.
Сегодня наша партия выезжает из Иркутска. Пишу на пристани, на берегу Ангары. Она действительно красавица. Посылаю письмо и сказку Марише. Если она чего-нибудь не поймет, Вы, пожалуйста, ей объясните. Написал письмо в Загорье Дуне, зову ее сюда, то есть на Падун.
Николай Иванович! У меня к Вам есть предложение и огромная просьба. На будущий год вы должны отправить Маришу на материк, в школу. У Вас, как и у меня, нет никого родных, и Марише придется жить в интернате. Дорогой Николай Иванович! Отпустите Маришу ко мне в Братск. Она будет жить со мной и с Дуней. Я уверен, что Дуня обязательно приедет. Мы будем для Мариши, как старшие брат и сестра. Если Вы сами не сможете сюда приехать, то я возьму отпуск и прикачу встречать Вас во Владивосток. Я очень люблю Маришу и заверяю Вас, что ей будет хорошо. Согласны?
С нетерпением жду от Вас письма. Пишите мне по адресу: Братск, до востребования. (Другого. адреса я пока еще не имею.)
Горячий привет боцману Доронину, Игнату Атласову и всем нашим пограничникам.
Спасибо Вам за все хорошее! До свидания! Ваш Алексей Кирьянов, старшина 1-й статьи…»
На пирсе, куда мы пришли вместе с Маришей и Баулиным, произошла встреча, которой я не мог ожидать при всем своем желании.
– Здоров, попутчик! – окликнул меня кто-то.
– Петрович! – Я-с трудом поверил своим глазам: среди людей, разбирающих доставленный «Мичуриным» груз, стоял, улыбаясь, старый кузнец из Сормова. Глаза у него были все такие же ясные, и знакомый хохолок развевался надо лбом, как флажок.
Мы обнялись, как давние друзья.
– Какими судьбами? – спросил я Петровича.
– Володька уговорил! Мы с Матвеевной – к нему, а его, видишь ли, сюда направили. Не делиться же семейству. Кузнецы и< здесь народ нужный… Вот он, Володька, – с гордостью показал Петрович на высокого, статного военного инженера. – Судоремонт будет здесь налаживать.
– А Матвеевна где же?
– С невесткой и внучатами в поселок пошли. На новоселье, случаем, не останешься?
Пришлось с сожалением отказаться.
– Жаль, да ничего не попишешь! Другим разом приедешь.
Петрович озабоченно осмотрелся вокруг:
– А по другую сторону, за этим за самым вулканом, тоже один голый камень?
– А что?
– Приглядываю, где садочек разбить.
– Трудновато будет, – уклончиво ответил я.
– Без труда и интереса нет, не на курорт ехали – хозяйствовать. А без яблонь на нашей советской земле никак нельзя. Люди скоро на луну полетят, а ты – «трудновато»!
Неожиданно он перешел на просительный тон:
– Уважь, друг, пришли мне по весне с первым пароходом саженцев. Я ведь из Сормова подался одним духом, не до саженцев было…
Тот же самый катер, на котором когда-то ходил в дозор Алексей Кирьянов, хлопотливо, урча мотором, вез меня к «Мичурину», бросившему якорь на внешнем рейде. За штурвалом стоял главстаршина Игнат Атласов.
На пирсе прощально махали фуражками, бескозырками и кепками свободные от службы пограничники и рабочие. И долго еще я видел среди них высокого, слегка сутуловатого Баулина, боцмана Доронина с Маринкой на плече и кузнеца Петровича.
Катер подошел к борту парохода. Мы с Атласовым крепко пожали друг другу руки.
– Счастливого пути! – крикнул мне главстаршина, когда я поднялся на борт парохода. – Пишите!
– Обязательно! Не поминайте лихом, счастливо оставаться! – крикнул я в ответ.
Выбрав якорь, «Мичурин» попрощался с островом протяжным гудком и лег на курс.
Взбежав по трапу на капитанский мостик, я попросил у штурмана бинокль.
У пирса стояли сторожевики, возвратившиеся из ночного дозорного крейсерства. На мысе Доброй Надежды белели домики служб и клуб базы. А вот и утес, на котором выщербленный временем каменный крест и гранитный обелиск с пятиконечной звездой… Вот и замшелый камень, и на нем Маринка, а рядом с ней капитан 3 ранга Баулин.
И мне вспомнились любимые стихи Баулина: «Над моей отчизной солнце не заходит, до чего отчизна велика!..»
Линьков Лев Александрович
СВИДЕТЕЛЬ С ЗАСТАВЫ № 3
(Рассказы о пограничниках)
ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ
1. СЧАСТЛИВАЯ ВЕСТЬПроизошло то, чего Ермолай никак не ожидал: призывная комиссия забраковала его. «Вы в армии служить не будете», – сказали ему и написали в воинском билете: «снят с учёта». И всё из-за того, что на левой ноге у него ампутирован отмороженный большой палец...
– Ну, Серов, куда тебя зачислили? – спросили в коридоре сверстники.
Ермолая вызвали на комиссию последним, и они дожидались его, чтобы вместе ехать домой.
– Меня во флот! – похвастал плечистый Антон Курочкин.
– А нас с Алексеем в артиллерию,– поспешил сообщить Сергей Варламов.
Что им мог ответить Ермолай?!
– Небось в пехоту? – осведомился Курочкин.
– Пехота – царица полей! – сказал Ермолай, не будучи в силах признаться в постигшей его неудаче.
– А артиллерия – бог войны! – подзадорил Сергей.
Выходя из военкомата, Ермолай нарочно задержался в коридоре и спустился с крыльца лишь после того, как подводы тронулись. Только одна осталась у коновязи. Лошадь Манька стояла, понурив голову. Красные ленты, вплетённые в её гриву, намокли от дождя. На телеге, накрывшись брезентом, сидел отец.
«И зачем он со мной поехал!» – с горечью подумал Ермолай. Не спеша, будто не было дождя, он сошёл с крыльца.
Небо со всех сторон обложило тучами. Даже не верилось, что утром, когда празднично разукрашенные подводы выехали с призывниками из села в Н-ск, ярко светило солнце. Сейчас всё вокруг было серое, сырое, всё казалось неуютным, неприветливым. Белые стены нового районного клуба потемнели от влаги. Торопливо шагали по дощатым тротуарам редкие прохожие.
– Куда определили? – нетерпеливо спросил Степан Федотович.
Ермолай медленно отвязал лошадь («Заспалась, губошлёпая!»), уселся рядом с отцом и лишь тогда сказал:
– Забраковали, – пальца на ноге нет... Отец удивлённо поднял мохнатые белёсые
брови; резким движением сбросил с плеч брезент и сердито ударил вожжами по мокрому крупу лошади.
Ехали молча. Медленно поднялись на крутую сопку. Далеко внизу, сквозь пелену дождя, виднелись подводы. Миновав покрытое желто-серой стерней поле, они въехали в фиолетово-сумрачную тайгу.
– Что за врачи-то там были? – вдруг ворчливо спросил отец. – Небось молокососы?
Не дождавшись ответа, Степан Федотович прикрикнул на Маньку и неожиданно заключил:
– К полковнику Суслову поедем.
– Чем он поможет? – горько усмехнулся Ермолай.
– Помалкивай! – рассердился отец и снова прикрикнул на и без того торопливо бежавшую лошадь.
Телега быстро покатила под гору. «Район», как все в округе звали Н-ск, скрылся за рыжей сопкой.
Ермолай с тоской смотрел на мокрые поля, утром еще такие ласковые и весёлые, а сейчас грустные, мрачные.
Ему казалось просто невероятным, что он не будет служить в армии. Так мечтал попасть или во флот или на границу – и на тебе! Особенно Ермолаю хотелось на границу. Он много читал о пограничниках – о герое Андрее Коробицыне, который в 1927 году один вступил в бой с четырьмя диверсантами, погиб, но не допустил их в наш тыл; о бесстрашном герое дальневосточнике Валентине Котельникове, слава о котором прогремела на всю страну; о смелом, отважном проводнике розыскной собаки Никите Карацупе, задержавшем 140 нарушителей границы; об одиннадцати героях Хасана, которые первыми вступили в бой с японскими налётчиками, напавшими на высоту Безымянная.
Ермолай по нескольку раз смотрел кинокартины «Джульбарс», «Граница на замке», «Тринадцать» и в мечтах уже видел себя воином, оберегающим честь и свободу советской Родины, разоблачающим все уловки подлых врагов.
Ко всему тому Ермолай и жил недалёко от границы. Пограничники были частыми гостями в его родном колхозе, проводили беседы, учили молодёжь стрелять из винтовки, увлекательно рассказывали о том, как ловят шпионов, диверсантов и контрабандистов. Затаив дыхание, слушал Ермолай пограничников.
– Скоро и я буду таким же, как они, – думал он.
И вот, все надежды рушились...
– Тяжёлый случай, Степан Федотыч,– сказал полковник Суслов, выслушав взволнованную речь старика и глядя на стоящего рядом смущённого Ермолая.
– Какое там тяжёлый, – горячился старший Серов. – Ошиблись доктора. С придиркой они. Или сам моего Ермолая не знаешь? Не гляди, что он ростом невысок. На лесозаготовках сто пятьдесят процентов давал, на уборке две нормы скашивал...
Оттого что Степан Федотыч горячился, мокрая от дождя борода его подпрыгивала, все движения стали необычно суетливы, а глаза смотрели сердито, будто Суслов был виноват в решении районной призывной комиссии.
Ермолай почувствовал неловкость за отца, но разве остановить теперь его красноречие?!
Полковник, словно догадавшись о мыслях Ермолая, поднялся из-за стола.
– Знаем мы твоего наследника. С удовольствием взяли бы его, только сами сделать этого не можем – прав нам не дано таких.
Суслов улыбнулся Ермолаю и, наклонясь, что-то тихо сказал старику.
– А поможет? – обрадованно и в то же время недоверчиво спросил Степан Федотыч.
– Должно помочь! Мы от себя тоже походатайствуем... А ты действительно хочешь к нам? – повернулся полковник к Ермолаю.
Ермолай не успел и слова вымолвить.
– Хочет?! Чего его спрашивать! – выкрикнул отец. – Разве возможно, чтобы парень в армии не служил, да еще комсомолец... Он должен Родину защищать!
Через месяц Ермолай снова наведался к полковнику Суслову.
– Поезжай, —сказал ему отец, – они уже наверное получили насчёт тебя распоряжение из Москвы.
Тогда, после первого посещения, по совету Суслова Ермолай и отец написали наркому письмо с просьбой зачислить Ермолая в пограничные войска. С таким же ходатайством обещал обратиться в Наркомат и полковник Суслов.
Суслов выслушал Ермолая внимательно.
– Ответа еще нет,– сказал он.– Но вы не огорчайтесь. Почта до Москвы идет две недели. А у наркома, надо думать, дел много, кроме этой просьбы.
Долго пришлось ждать. Но однажды в морозное утро, когда над хатами вставали и тянулись к высокому небу столбы дыма, к дому Серовых подъехали сани, запряженные парой гнедых. Два пограничника Пейзин и Урма зашли в дом.
– Ну, Ермолай, – сказал Пейзин, – за тобой приехали. Москва уважила твою просьбу.
2. ТРУДНЕЕ, ЧЕМ ДУМАЛОСЬЕрмолай мечтал о схватках с нарушителями, о боевых столкновениях с японцами, а вот минула неделя, и даже ни одной тревоги не было. Японцы вели себя тихо.
– У нас участок спокойный, – объяснил старшина заставы Петеков.– И что тебе, собственно, хочется? Чтобы и здесь война была? Советскому Союзу мир нужен...
Участок спокойный, служба однообразная, а только поспевай поворачиваться. Ермолай не предполагал даже, что на заставе с него будут столько спрашивать и требовать. А спрашивали и требовали и начальник заставы лейтенант Яковлев, и старшина Петеков, и командир отделения сержант Ивлев. Слушай, повторяй приказания, да исполняй и не мешкай, а всё быстренько, бегом.
Однажды, не замышляя дурного, Ермолай вздумал было ответить Петекову, приказавшему ему подмести пол в казарме, что он только позавчера подметал, а Петеков заставил его стать смирно и сказал, что за препирательство Серов должен будет вне очереди наносить на кухню воды.
Возвратившись в казарму, Ермолай, не глядя ни на кого, разобрал постель, лег. В казарме было прохладно, и то ли от этого, то ли от волнения, Ермолая знобило.
– Сучковатый у парня характер, – сказал кто-то.
– Перемелется, мука будет! – заметил Пейзин.
– Не то ты говоришь, – вступил в разговор Ивлев. – Мука тут не при чём: сознания у него, видимо, еще нехватает, дисциплины маловато.
Они считали, что новичок спит, а он лежал с закрытыми глазами, охваченный острым чувством стыда.
Ермолай решил было встать и объяснить товарищам, что он лучше, чем они о нём думают, что он сам не понимает, как всё сегодня получилось, и больше такого не повторится, но разговор уже прекратился...
Со двора доносилось приглушенное ржание лошадей. В кабинете начальника то и дело звонил телефон. Дежурный медленно передавал телефонограммы.
Ермолай забылся далеко за полночь. Среди ночи его разбудил какой-то шорох. Четверо пограничников – его соседи – оделись и ушли в ночной наряд. Опять стало тихо.
В полутьме поблескивали затворы стоявших в пирамиде винтовок. Казалось, сталь, как и он, прислушивалась к ночным шорохам. Среди других винтовок стояла и его, Серова. Вручая её перед строем Ермолаю, начальник сказал, что винтовка принадлежала недавно демобилизовавшемуся пограничнику Карпову. Карпов был примерным, дисциплинированным бойцом, таким должен стать и Серов... А сегодня получилось недоразумение со старшиной...
Перед рассветом Ермолай так крепко уснул, что не расслышал команды и очнулся, лишь почувствовав как кто-то трясёт его за плечо.
– В ружьё! Тревога! – крикнул сержант Ивлев.
Ермолай с ужасом увидел, что все бойцы уже на ногах. Не разговаривая, притоптывая валенками, глубоко дыша от волнения, они быстро одевались.
Чувствуя, что ему не успеть за товарищами, и в то же время понимая, что на границе стряслось что-то необычное, Серов, путаясь в обмундировании, испытал и тревогу, и страх, и невыразимый стыд. Он не успел надеть шинель, а все были уже во дворе и, оседлав лошадей, ждали новой команды.
– Благодарю за службу!– поглядев на часы, сказал пограничникам начальник лейтенант Яковлев.
Узнав, что тревога учебная, Ермолай почувствовал облегчение, но готов был расплакаться от обиды на свою нерасторопность.
– Вы у нас новичок, и на первый раз я вам это прощаю, товарищ Серов, – сказал начальник, – но чтобы это было в первый и в последний раз.
Неприятности сыпались на голову Ермолая одна за другой. Неудачей начался и следующий день. Утром проходили кавалерийские ученья.
– Выводите коня, товарищ Серов, – приказал старшина.
Чего, чего, а этих учений Серов не опасался. Он с детства любил лошадей, привык с ними обращаться и поэтому смело вошёл в конюшню, где стоял Ездовой, ранее также принадлежавший Карпову. Однако Ездовой совсем не походил на колхозную Маньку. Зло кося коричневый глаз на незнакомого человека, он гневно бил о пол копытами. Ермолай невольно остановился.
Петеков догадался, что новичок струхнул, и улыбнулся:
– Выводите, выводите!
Пересилив робость, Ермолай шагнул в стойло: Ездовой, почуяв нерешительность незнакомца, вновь застучал копытом, захрапел и, круто повернувшись, прижал Ермолая широким крупом к перегородке.
Что тут делать: либо пан, либо пропал! Ермолай грубо прикрикнул. Конь на миг успокоился. Воспользовавшись этим, Серов схватил уздечку, похлопал Ездового по шее и вывел его на двор.
– Карпов был отличный конник! – не преминул сказать старшина.
Ермолай не знал норова лошади, волновался, но не желал отставать от остальных.
– Корпус держи прямо, не гнись!.. Свободней себя чувствуй, крепче шенкель, за луку не цепляться, упадёшь – не расколешься! – покрикивал Петеков. И, наконец, скомандовал: – Ры-ысью ма-а-арш!
Серов пришпорил Ездового и с замедленного шага сразу попытался перевести его на рысь. Конь помчался галопом.
Не успел Ермолай опомниться, как ноги его выскочили из стремян. Он схватился было обеими руками за луку, но в ту же секунду его вышибло из седла.
Проклиная всё на свете, Серов поднялся и под общий смех побежал за конём.
Единственным утешением оказалась для Ермолая мишень. В первый же раз он выбил норму, и Яковлев поставил его в пример двум другим молодым солдатам...
Вечером начальник вызвал Серова к себе в кабинет. Рядом с ним сидел сержант Ивлев.
– Садитесь, товарищ Серов, – предложил Яковлев и Ермолаю.
«Ругать начнёт», – с тоской подумал Ермолай, но лейтенант приветливо улыбнулся и сказал:
– Мы с комсомольским секретарём о вас сейчас беседовали. Комсомольцы хотели было обсудить ваш проступок на бюро, но решили, что вы свою вину сами осознали.
«Лучше бы он меня поругал», – помрачнел Ермолай, чувствуя, как краска заливает лицо.
– Полковник Суслов говорил мне, что Ваш отец в гражданскую войну дрался с оккупантами в отряде Сергея Лазо,– спокойно продолжал Яковлев.
– Отец награждён орденом Красного Знамени, – едва слышно произнёс Ермолай.
– Ну вот, видите! Ему было бы очень неприятно услышать о сыне плохое.
Помолчав, Яковлев сказал:
– Трудно к нашей службе привыкать. Я сам когда-то был молодым пограничником. Помню ехал на заставу, думал, что сразу нарушителя задержу, героем стану. В нашей службе, очень важной и почётной, нет внешнего блеска, и для того, чтобы стать хорошим, бдительным, умелым воином, надо вложить много кропотливого, упорного труда. Именно труда. Мало только понимать важность охраны государственной границы, главное – бдительность, дисциплина и труд.
– Валентин Котельников так и писал,– сказал Ивлев. – Ты, конечно, слышал о Валентине Котельникове? – сержант посмотрел на Ермолая.
– Конечно!
– Он так писал в Донбасс своему брату: «Я был машинистом, шахтёром и должен сказать, что охранять границу труднее...»
– Замечательный был пограничник! – подтвердил Яковлев...
