Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Насибов

Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 206 страниц)

Семьи нет. Она где-то в глубоком тылу. О ней думаешь по ночам, мечтая о далеком свидании. Свидании, напоминающем чудо. А пока… пока жену, детей, родителей заменяет боевая семья твоего подразделения. Тяга к ней сильна необычайно. Причем каждый немало повоевавший имеет свою самую любимую часть, «основную», как бы сказать. Эту и после бесчисленных неизбежных переводов он считает своей, ею гордится.

Только пятьдесят дней провел я в дивизии, но с тех пор, вероятно, до самой смерти буду считать себя гуртьевцем. А потому разлука с соединением показалась мне особенно тяжелой.

Случилось это так. Меня вызвал к себе комдив.

– Вас вызывает штаб армии, – сказал он мне.

Стало тяжело, как при прощании с родным домом.

На КП штарма в овраге, около нефтесиндиката, узнаю о своем новом назначении – помощником начальника разведки штаба армии.

Жизнь в «хозяйстве Чуйкова», или «наверху», как именовали его в дивизиях, мало чем отличается от жизни у Гуртьева. Почти круглосуточная работа, почти круглосуточные бои. Штаб армии в обычных условиях должен дислоцироваться за десять километров от переднего края. Здесь иное. Расстояние от КП до первой линии окопов измеряется порой сотнями метров…

Между тем Сталинградское сражение подходило к своему кульминационному пункту.

Кончалась вторая декада ноября. Немцы продолжали нажимать. В десятых числах месяца, когда по Волге плыло так называемое «сало», гитлеровцы в течение нескольких часов так бомбили передовую Людникова, что казалось, здесь все погибло. Но атака, предпринятая после массированного налета «юнкерсов», захлебнулась. Стряхивая с себя щебень, сплевывая попавший в рот песок, советские бойцы поднялись навстречу врагу и отразили его. Однако снова понеслись в пике «юнкерсы». Гитлеровцы занял» овраги. Еще атака – и передовая оказалась разорванной в нескольких местах.

В эти минуты особенно напряженно работала разведка. Мы тщательно изучали силы противника и установили, что он производит перегруппировку: снимает стоящие против 64-й армии румынские и итальянские части, отводит их во второй эшелон и заменяет подтянутыми с Дона эсэсовскими дивизиями. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения – жди последнего боя.

Однако странно отнесся к таким сообщениям генерал Чуйков. Прослушав доклад, он как-то загадочно улыбнулся.

Война приучает обращать внимание на мелочи. Мысль напряженно заработала. Неужели ожидаемое наступает? Верилось: фашистам готовилась ловушка. А одновременно тревога. Эсэсовцы – не румыны. Кто знает, выдержит ли шестьдесят четвертая? Ведь силы войск на исходе. А ожесточенным атакам конца не было. Армейская передовая разорвана. Мы, правда, держались, но…

…Близится рассвет незабываемого 19 ноября. Тучи висят почти над головой. Даже осветительные ракеты не могут победить эту облачность. В такую погоду авиация бездействует. Впрочем, нет. Вот с левого берега Волги зажужжали шмелями ночные бомбардировщики – героические фанерные кукурузники, для них любая погода не страшна. Они хозяйничают над немецкой передовой, основательно обрабатывая ее. Сработав как следует, самолеты-крошки улетели.

В блиндаже духота. Предрассветные сумерки – лучшее время для прогулки. Я вышел из блиндажа подышать свежим воздухом. Вдруг вижу, впереди Чуйков. В руках у генерала часы, он смотрит на их светящийся циферблат и чего-то ждет. Позади Чуйкова начальник штаба Крылов и член Военного совета Гуров.

Сердце забилось. Неспроста такое.

Вдруг затряслась земля. Гул, приглушенный расстоянием, но потрясающий, неслыханный.

– Наверное, гроза, – вырвалось у начальника разведки армии майора Давыдова.

– Гроза, но не божья, а наша, советская, – усмехнулся Чуйков и, обняв Крылова, поцеловал его.

Что пережили мы – не передать. Значит, оно началось? Грудь распирал восторг, хотелось петь.

Как выяснилось, гитлеровцы еще не понимали своего поражения. 19 ноября они продолжали атаки. Они вышли к этому времени на берег Волги у Тракторного, у Мокрой Мечетки, в районе «Красного Октября» и у Купоросного. Бой продолжался весь день, ночью же в подразделениях частей Чуйкова был зачитан приказ о переходе в наступление. Двадцатого ноября, собрав последние силы, сталинградцы бросились в атаку. Противника захватили врасплох. Готовясь к наступлению, уверенные в близкой победе, фашисты оголили вторую линию обороны. А первую прорвали дивизии Горохова, Людникова, Родимцева и другие.

Однако и теперь, несмотря на прорыв в районе Серафимовича и Клетской, несмотря на окружение в районе Калача, враг сопротивлялся. Он не пал духом. Помню взятого в плен фельдфебеля одного из гренадерских полков. Матерый фашист, он держался почти вызывающе. Даже спорить пытался. Уверял, что Сталинграда как такового уже нет. Командование, мол, решает свои задачи, и окружение – чепуха.

В эту минуту немецкий «мессершмитт» вступил в бой с нашим самолетом и поджег его. Летчик выбросился, а гитлеровский ас стал его расстреливать.

– Видите, ваша авиация бессильна против нашей, – заявил пленный.

…Началось сжимание кольца. Враг часто переходил в контратаки. В районе Балкан он прорвал фронт и вышел к нефтяным бакам. В районе Рынка даже прорвался к реке. Там его и окружили.

Началась зима, суровая, с метелями и сильными морозами. Я не стану описывать долгие два месяца уничтожения армии Паулюса. Это достаточно известно. Последние два месяца битвы у меня в памяти сливаются в одно целое, подобное сплошному громадному дню, наполненному грохотом и свистом раскаленного металла. День, каждая минута которого подтверждала нашу победу.

…3 февраля оперативная группа штаба въехала на «виллисах» в город. Освобожденный город имел жуткий вид. Страшный город. Военные в нем ходили по диагонали, напрямик, гражданские по квадратам – невидимым следам вчерашних улиц. Впрочем, передвигаться опасно. Всюду указки с надписью: «Осторожно, мины!». Около универмага пленные гитлеровцы складывают в штабеля трупы своих солдат и офицеров. Действуют энергично. Специальными крюками волочат окоченевшие тела. Распоряжаются деловитые фельдфебели, покрикивая на недостаточно ретивых могильщиков. Смотришь и не веришь, неужели все кончено?

Около театра сообщают: в подвале засел кто-то. Осторожно спускаемся в черную, угрюмую нору. Навстречу выскакивает одетый в халат фашист и убивает одного из наших спутников. Фашиста тут же приканчивают.

Спускаемся ниже. Громадное, освещенное ацетиленовыми фонарями помещение. Страшная вонь. На каменном полу вповалку лежат раненые. Поодаль кучкой санитары и врачи.

Объясняем: «Бой окончен, армия Паулюса сдалась».

Не верят.

Полковник из штарма посылает на КП связного с запиской, в которой просит доставить в «госпиталь» продовольствие и лекарства.

Длинный сумрачного вида врач испуганно смотрит на полковника, а затем спрашивает:

– Значит, расстреливать будут?

В его глазах ужас.

– Что вы, – отвечаю, – полковник просто хочет помочь вам, покормить, обеспечить медикаментами.

В глазах собеседника недоверие…

…Мои записки близятся к концу, но, быть может, еще не следует ставить точку. Не только на пятачке волжского берега дрались – судьба великой Сталинградской битвы решалась и в донских степях. Уже много после, в госпитале, я получил письмо от старого друга, участника великого прорыва под Клетской. Приведу письмо полностью:

«…На рассвете нашу 252 дивизию вывели в танковый ров, который проходит перед станицей Клетской, красавицей станицей, но уже порядком разрушенной. Она в нейтральной полосе. Мы засели в придонских лесах, румыны же оседлали высоты.

Ночью начальник штаба полка капитан Серебряков вызвал меня к себе, сообщив, что через час идем в наступление.

Наступления ждем с нетерпением. Правда, наш полковой кругозор ограничен. Диапазон наблюдений не выходит за пределы расположения полка, длина фронта которого не превышает километра, но те, кто маршем проходили по донским степям к месту сосредоточения, понимают: готовится грандиозное. Мы двигались ночью, днем спали в землянках, вырытых кем-то заблаговременно. Во время этих ночных, бесконечных маршей замечали многое. Дороги к Дону напоминают весенний разлив рек. Сотни тысяч людей, похожих на древних паладинов в своих касках и плащ-палатках, идут и идут. Идут в темноте. Курить строго запрещено. Мы невидимы для ныряющих в черном небе «фокке-вульфов» и «мессершмиттов». Однако если сверху ночь скрыла полки Красной Армии своей шапкой-невидимкой, мы внизу чувствовали громадную мощь подкрадывающихся армий. Каждый сознавал: завтра, послезавтра эта могучая сила ударит…

Близится рассвет. Мы залегли в противотанковом рву. Тихо. Перед фронтом проносится на левый фланг донской кавалерийский корпус. Полки за полками в удивительном порядке, как на параде. Всадники один к одному, образцовые наездники. В одном строю молодые и старики, видавшие не одну войну станичники.

Корпус промчался – и снова тихо. Я смотрю на нескошенную черную рожь, покрывающую поле. Над полем вверх, километра за два, гора. На горе враг. Мы должны атаковать его. Атаковать – легко сказать. Там ведь стоят нацеленные на нас пушки и минометы. И нелегко будет, если они заговорят.

Нет, они не заговорили. Вдруг затряслась земля. Это бьет наша артиллерия, это наши минометы, «катюши». Батальоны идут вперед, а мы, штаб полка, еще стоим, еще ждем, с упоением вслушиваясь в величественную музыку победы. Она кажется замечательной, эта музыка, несравненной, вдохновляющей.

Вот двинулись и мы. Впереди сплошные разрывы. Гребень горы напоминает верхушку вулкана во время извержения, там все клубится, все пылает. Но вот кончается извержение. Артиллерийский налет уходит вперед, а над вражеской передовой появляются белая и красная ракеты. Значит, передний край противника взят, продвигаемся вперед.

Минуты быстрого бега – и мы на горе.

Тут все перепахано снарядами и пусто. Батальоны преследуют отступающих, мы не успеваем их догнать.

Вдруг откуда-то с левого фланга танки. Они ринулись на нас, однако стремительный налет «катюш» превращает их в горящие факелы.

Я оборачиваюсь назад и замираю от изумления. Весь склон черен от войск. Идут танки, несутся по большаку механизированные полки, за ними кавалерия, за кавалерией пехота.

А над головой низкие серые облака, защищающие от «юнкерсов».

Эта лавина обогнала нашу дивизию и устремилась вперед по полю. Ничто ее не может остановить. И каждому ясно: пришел и на нашу улицу праздник. Победа, замечательная советская победа.

Ночью в небольшом казачьем хуторе, за 37 километров от Клетской, к командиру полка подполковнику Володашику подходит радист и докладывает: принята сводка Совинформбюро.

Подполковник занят.

– Потом прочитаешь, – говорит он, а затем радостно: – Сегодня мы сделали эту сводку…»

НА ОТДЫХЕ

Мы живем у тетки Матрены, пожилой, доброй, хлопотливой женщины. Она сразу взяла нас под свое покровительство. Посмотрела на новых постояльцев, всплеснула руками и давай охать:

– Мамочки, да белье, чай, у вас грязное да порванное, скидайте скорее, постираю.

Едва уговорили отложить все это до вечера, как новое причитание:

– Мамочки, чай, голодны, за стол, милые, за стол.

А на столе появилась тыквенная каша, показавшаяся нам редкостно вкусной. Однако с еще большим восторгом был воспринят отдых, отдых на покрытом душистым сеном теплом полу. Спишь на таком сене и снится луг раннего лета, мягкая, молодая трава, первые цветы. Впрочем, не долго снится мирная идиллия. Снова перед глазами встают недавние бои, знакомые обрубленные снарядами корпуса заводов, гиенный вой мин. Просыпаешься и беспокоишься, почему не стреляют, – значит, новый подвох. Словно вина какая. Словно самовольно ушел из боя, товарищей на произвол судьбы бросил. Наш участок главный на всем необъятном фронте, тянущемся от Белого до Черного моря. Ведь именно здесь, у завода, немцы обрушили свой самый страшный удар. Потому невольно вслушиваешься в тишину, потому полон тревоги, по-старому ли там, в районе Г-образного дома? Он мил и дорог, сей несуразно стоящий, полуразрушенный дом, часть перекрытий которого обвалилась, дом без крыши, дом, который трудно будет восстановить. И не случайно дорог. И позади-то и впереди еще вдоволь войны, но, как декабрист, до смерти вспоминающий как самое великое в жизни Сенатскую площадь, так и ты будешь почитать самым важным, самым великим овеянные громом орудий дни. Эти героические дни раскололи бытие на две половины, на то, что было до них и что случилось после них, они твоя гордость, они твоя слава. Слава, которую уже признает народ.

Не успели мы перебраться на левый берег, не успели поговорить с людьми – гражданскими и военными, – как поняли, что звание сталинградского бойца стоит на недосягаемой высоте. Поверили, что даже внуки поднимут головы, говоря: а дед мой дрался под командой Чуйкова на волжском берегу.

Дрался? С удивлением замечаешь, говоришь в прошедшем времени, а душа воспринимает его настоящим. Сознание не в силах примириться, что ты, здоровый, сильный мужчина, хоть на несколько недель, а оказался вне битвы.

Но служба есть служба, и невольно втягиваешься в новую тыловую жизнь. Многое претит на первых порах, многое незаконно вызывает возмущение. Когда смотришь на проходящих командиров, ворчишь: забронированные, мол, от смерти, а затем замечаешь, хромает товарищ, потом узнаешь: только что из госпиталя. Жадно набрасываешься на газеты, на книги – и вдруг новость: приехал к нам писатель Василий Гроссман. Он знакомится со всеми, расспрашивает, записывает ответы. Перед каждым из нас встает вопрос: а почему он обращается именно ко мне, не герой ведь я? Да и рассказывать будто нечего. Ну, падали мины, ну, воевали, а что, собственно говоря, здесь интересного? Пришел писатель и ко мне.

– Я к вам, – с улыбкой произнес он.

– Пожалуйста, проходите, садитесь, чем могу служить?

– Да вот мне о гуртьевцах хотелось бы написать. Да заодно и узнать о боях поподробнее.

Я рассказал, да и не только я. Многие гуртьевцы сообщили о боевых делах нашей дивизии. Писатель уехал, и вскоре мы прочитали его очерк «Направление главного удара».

…Вспоминается и другой день. Где-то на перекрестке фронтовых дорог мне встретился старый друг, товарищ по недавним боям. Сели на холме около кювета, разговорились.

– А Гуртьев, что с ним? – спросил я.

Мой друг нахмурился и рассказал. Под Орлом комдив был смертельно ранен.

– Я… кажется… убит… – сказал он умирая.

Правительство присвоило Гуртьеву звание Героя Советского Союза.

Жители Орла воздвигли памятник гвардии генерал-майору Л. Н. Гуртьеву. Память о нем навсегда сохранят благодарные потомки, помня о том, что

 
Мы не город в огне защищали,
Знал боец и седой командарм, —
Мы у Волги в боях отстояли
Коммунизма великий плацдарм…
 

как писал в свое время один из сталинградских поэтов, посвятивший свое произведение величайшей в истории войн битве за город.

ЗАГАДОЧНЫЕ ЦИФРЫ
Китайские повести и рассказы

Му Линь, Хань Син
ЧЕРТЕЖ N 407

Неожиданная встреча

В автобусе маршрута № 2 у окна сидел пассажир, одетый в форменную куртку мышиного цвета. На вид ему было лет пятьдесят, но голова уже поседела.

Человек этот по имени Цинь И был ответственным работником в одном из учреждений Нанкина. Он приехал в город Н. на совещание и собирался сегодня возвратиться в Нанкин.

Он впервые приехал сюда, и все ему здесь казалось новым – широкие и чистые улицы, высокие здания, витрины магазинов, беспорядочно снующие прохожие. С жадным любопытством он смотрел на все это из окна автобуса.

Послышался звонок, на перекрестке вспыхнул красный сигнал светофора, автобус медленно остановился на углу улицы.

По улице навстречу друг другу в сутолоке ехали повозки, через перекресток в восточном направлении двигался трамвай.

Трамвай, как и автобус, был переполнен. Цинь И проводил трамвай взглядом. Вдруг в последнем окне вагона мелькнуло знакомое лицо. Он остолбенел: «Шао Юнь?.. Да, это он!» Чем больше он вглядывался, тем больше убеждался – это он. Сердце у него учащенно забилось.

Он никогда не забудет того, что произошло в тот вечер – 6 июня 1945 года.

…Было так душно, словно собирался пойти дождь. Цинь И был преподавателем в одной из средних школ Шанхая. В тот вечер он как раз приготовил листовки, чтобы на другой день принести их в школу и раздать учащимся. Затем он прибрал комнату, собрал с пола все обрезки бумаги, чиркнул спичкой. В этот момент на лестнице послышался беспорядочный топот ног. Решив, что это идут с обыском, он быстро сунул бумаги в постель, но дверь под ударами ног распахнулась, Шао Юнь одним прыжком очутился перед ним и с холодной усмешкой сказал: «Извините, учитель Цинь! Будьте добры следовать за нами!» В комнату вошло несколько японских жандармов, его поспешно потащили вниз, втолкнули в автомобиль…

Теперь появление Шао Юня взволновало его, кровь бросилась в лицо. Расталкивая пассажиров, он бросился к двери.

Кондуктор попытался остановить его:

– Товарищ, не торопитесь, это еще не остановка!

От волнения он не мог овладеть собой. Он громко крикнул:

– Пустите, я спешу!

Удивленный кондуктор отступил, Цинь И, воспользовавшись этим, рванулся к двери, распахнул ее и, выпрыгнув на улицу, побежал за трамваем. У тротуара стояла велоколяска, он быстро прыгнул в нее:

– Быстрее за тем трамваем. Быстрее! Быстрее!

Водитель, взглянув на Цинь И, как будто догадался, что у него на душе, вскочил на седло, налег на педали и понесся вперед.

Только через две остановки они, наконец, догнали трамвай. Когда трамвай подошел к остановке Хэпинли, седок соскочил с велоколяски, расплатился с водителем и тотчас вошел в трамвай.

Он пробрался на заднюю площадку, но там Шао Юня уже не было.

«Неужели сошел?» – подумал он. Но он не терял надежды. Не обращая внимания на протесты и недоумение пассажиров, расталкивая и толкая их, он искал… Однако, обыскав весь вагон, он убедился, что Шао Юнь исчез. Лицо у него помрачнело. Подумав немного, он решил идти в бюро общественной безопасности.

Товарищ, принявший его в бюро общественной безопасности, после нескольких слов проводил его в кабинет Ли Цзяня, начальника разведывательного отдела.

Ли Цзянь выглядел очень молодо. Высокого роста, ладно скроенный, широкоплечий, продолговатое лицо, большой нос с горбинкой, из-под густых бровей блестят глубокосидящие глаза. Энергия в нем била через край, он мог несколько ночей подряд не смыкать глаз и не чувствовать при этом усталости.

Цинь И, все еще волнуясь, не дожидаясь, когда его пригласят сесть, заговорил:

– Я хотел бы поговорить с вами о деле, касающемся меня лично, нет, о…

– Подождите немного и выпейте стакан воды, – перебил его Ли Цзянь. – А я пока закончу свою работу.

Ли Цзяню было очень хорошо известно: когда человек волнуется, он не может подробно и последовательно изложить то, что нужно.

Он предложил Цинь И сигарету, дал огня, протянул свежую газету, потом вернулся к письменному столу и начал перелистывать какое-то дело.

Сидя с сигаретой на диване, Цинь И огляделся: комната невелика, обстановка простая и удобная, ничего лишнего. У окна – письменный стол и кожаное вращающееся кресло; более всего привлекали внимание два шкафа, заполненные книгами, стоящие у стены справа; среди книг были философские, научные труды, а также немало художественной литературы… Он невольно подумал: «Это человек, который любит читать».

Лишь после того как Цинь И успокоился, Ли Цзянь закрыл папку, подошел к Цинь И и сел напротив него.

– Вы приезжий? – окинув Цинь И внимательным взглядом, спросил Ли Цзянь.

– Да. Я приехал на совещание из Нанкина, оно закончилось только сегодня, и я уж собрался вечером уехать, но непредвиденное обстоятельство… Я хотел бы рассказать вам об одном важном деле…

И он рассказал о своей встрече и обо всем остальном. Ли Цзянь слушал внимательно, один или два раза задал вопрос. Напоследок Цинь И сказал:

– Вот уж никогда не думал, что придется такое говорить о моем, да, да, о моем ученике. А он все время притворялся таким добрым, таким честным, я считал его молодым патриотом. Кто знал, что он был прихвостнем японских шпионов! Тогда партийная организация нашей школы понесла серьезный урон, почти все товарищи были арестованы, каждому из нас пришлось перенести лютые пытки, меня тоже избивали до полусмерти. Потом военный суд приговорил меня к смерти. К счастью, вскоре война победоносно закончилась и благодаря партии я был освобожден. По выходе из тюрьмы я всячески старался узнать местопребывание этого шпиона, но так и не нашел его. Вот уж не думал, что он скрывается здесь. Ли Цзянь, внимательно выслушав его рассказ, спросил:

– Вы не обознались, товарищ Цинь И?

– Это невозможно! Ведь я знал его в течение нескольких лет, я бы узнал даже тень его!

– Какова его внешность?

– Квадратное лицо, большие уши, над левым углом рта темное родимое пятно с горошину, волосы причесывает на косой пробор, среднего роста, сейчас ему лет тридцать, одет в синюю форменную куртку, нижняя часть тела была не видна.

– Хорошо. Может быть, припомните что-нибудь еще?

– Нет, это все.

Самоубийство начальника секретной части

Десять часов утра. В то время как Ли Цзянь слушал доклад своего помощника Сунь Вэя о деле Шао Юня, зазвонил телефон.

– Вам звонят с триста пятьдесят девятого завода. – Сунь Вэй передал трубку Ли Цзяню.

– Да!.. Я– Что?.. Так… Так… Ладно! Сейчас приеду!

Ли Цзянь положил трубку, лицо у него помрачнело.

По лицу своего начальника Сунь Вэй увидел, что случилось что-то очень серьезное. Ли Цзянь, заряжая фотоаппарат, сказал:

– На триста пятьдесят девятом заводе внезапно умер начальник секретной части, исчез важный документ.

Помолчав немного, он добавил:

– Дело Шао Юня надо продолжать расследовать, внимательно изучить маршрут, по которому ехал Шао Юнь, быть может, удастся обнаружить какую-нибудь нить. Одновременно запросите Шанхайское бюро общественной безопасности, нет ли у них сведений о Шао Юне. А мне надо срочно ехать на триста пятьдесят девятый завод.

Ли Цзянь сел за руль и направился в сторону пригорода. Раньше здесь был пустырь, а теперь пролегла широкая, ровная улица. По обеим сторонам росли тополя, образуя над улицей естественный свод. Вдалеке виднелись поля, обсаженные кукурузой, разросшейся ввысь и вширь. Среди этого безбрежного зеленого моря вкраплены дома, кое-где еще недостроенные; мчались грузовики с лесом, арматурой, стройматериалами.

Через десять минут Ли Цзянь был уже у завода.

Он въехал на территорию завода, остановил машину под большим ясенем, запер дверцы и направился прямо в кабинет директора завода. Директор прежде всего рассказал Ли Цзяню о заводе и настроении рабочих и служащих, а потом вкратце сообщил о случившемся:

– Дело было так: в восемь сорок главный инженер зашел в секретную часть к Е Чэн-луну за чертежом номер четыреста семь, но начальник секретной части Е Чэн-лун не вышел на работу; за ним послали человека и только тогда обнаружили, что он мертв. В то же самое время выяснилось, что чертеж номер четыреста семь исчез.

Директор завода особенно подчеркнул важность чертежа № 407 и тот огромный ущерб, который может быть нанесен обороне страны, если чертеж попадет в руки врага.

Внимательно слушая директора, Ли Цзянь взвешивал каждое его слово; он чувствовал, что столкнулся с трудной задачей. Немного помедлив, директор продолжал:

– В министерстве придают большое значение этому делу, нам приказано выделить для расследования специального человека, так как необходимо вернуть чертеж. Мы уже назначили вам в помощь начальника отдела кадров товарища Чжан Нуна…

– Чжан Нуна? Очень хорошо! Мы с ним старые друзья, вместе партизанили в тысяча девятьсот сорок третьем году, – с удовлетворением сказал Ли Цзянь.

Узнав, что Ли Цзянь знаком с Чжан Нуном, директор открыл дверь и крикнул:

– Товарищ Чжан Нун, зайдите, пожалуйста!

Чжан Нун, одетый в вылинявшую военную форму, казался простым и энергичным человеком, в разговоре и жестах еще проскальзывала армейская манера. Увидев Ли Цзяня, он приветствовал его, оба крепко пожали друг другу руки, обменялись короткими рассказами о том, что было с каждым после разлуки. Директор, стоя в стороне, улыбаясь, сказал:

– Старых друзей незачем знакомить. Как вы думаете приступать к работе?

– Отправимся на место происшествия, – предложил Ли Цзянь.

– Хорошо! Пошли скорее, – согласился Чжан Нун.

Покинув кабинет директора, они шли и разговаривали.

– Е Чэн-лун покончил с собой? – спросил Ли Цзянь.

– По всем признакам – самоубийство.

– Чем оно вызвано?

– Возможно, несчастная любовь. – Немного помолчав, Чжан Нун продолжал: – Мы уже осмотрели секретную часть и, кроме найденной на полу квитанции, ничего не нашли. – Он вытащил из кармана квитанцию и протянул ее Ли Цзяню.

Квитанция выписана обувным магазином «Цветущий Китай» на имя некоего Лю.

Вместе они вошли в секретную часть. Ли Цзянь внимательно огляделся. Небольшая комната с двумя сейфами зеленого цвета, канцелярским столом и стулом. Окно забрано железными прутьями – этим путем преступник не мог проникнуть в комнату. Окна и двери, выходящие во внутренний коридор, повреждений не имели, других подозрительных признаков тоже не было обнаружено.

По-видимому, преступник, прежде чем совершить преступление, подготовил его в мельчайших подробностях. Он не только знал все ходы и выходы, но имел ключи от двери и от сейфа.

– Преступник не мог воспользоваться ключами Е Чэн-луна? – спросил Ли Цзянь.

– Не мог, – ответил Чжан Нун. – Е Чэн-лун был очень бдителен, ключи всегда были при нем. Когда его нашли мертвым, ключи были при нем.

На полу не было никаких следов, вокруг здания, где помещалась секретная часть, тоже ничего не удалось обнаружить.

Ли Цзянь внимательно осмотрел письменный стол и сейф. Затем они заперли секретную часть и отправились в общежитие, где жил Е Чэн-лун.

Е Чэн-лун жил в комнате один. Здесь все было в отменном порядке. Е Чэн-лун лежал на кровати, волосы его были растрепаны, руки вцепились в одеяло. Видно, смерть была очень мучительная. Сфотографировав тело, Ли Цзянь осмотрел всю комнату. Убранство ее было довольно просто: стол с тремя ящиками, стул. На столе – несколько политических брошюр, небольшой радиоприемник, пустая бутылка из-под виноградного вина и стакан. Ли Цзянь внимательно осмотрел бутылку и стакан и тоже сфотографировал их.

Под стаканом лежало недописанное письмо. Е Чэн-лун писал, по-видимому, любимой женщине, он успел написать несколько слов:

«Сяо-лань! Все произошло так неожиданно. Надеюсь, что мы еще раз хорошенько поговорим, если ты не согласишься, то я…»

Письмо обрывалось, очевидно, вследствие какой-то неожиданной помехи.

Они осмотрели дверь, окно и все вещи, находящиеся в комнате, но ничего не приметили. Ли Цзянь, нагнувшись, осмотрел пол и тоже не нашел ничего особенного, лишь несколько чешуек шелухи от жареных бобов около стола. На некоторых чешуйках были видны темные крапинки. Он собрал их пинцетом, осмотрел, завернул в целлофан и спрятал. Затем они запечатали дверь и занялись осмотром общежития снаружи.

В густой траве недалеко от здания был найден разбитый стакан; судя по осколкам, он был разбит недавно, и можно было еще уловить легкий запах вина. Рядом валялся старый скомканный счет, на котором явственно проступали масляные пятна. Ли Цзянь подобрал эти предметы так, словно это были невесть какие драгоценности.

Они обошли кругом весь завод, никаких проходов снаружи не было. Значит, преступник, похитивший чертеж, вошел через главный вход.

Вернувшись в отдел кадров, Ли Цзянь еще раз внимательно осмотрел найденные предметы; по форме и узорам подобранный в траве стакан был точно такой же, как тот, что стоял на столе в комнате умершего, а в скомканном счете была шелуха от жареных бобов. По-видимому, Е Чэн-лун перед смертью пил с кем-то вино.

Ли Цзянь взял письмо, счет и погрузился в глубокое раздумье. Он размышлял: какая в конце концов связь между смертью Е Чэн-луна и исчезновением чертежа № 407? Почему это произошло одновременно? Неужели, похитив чертеж, он испугался последствий и покончил с собой? Такая возможность маловероятна. Значит, это случайное совпадение? Но, судя по тому, что он видел, это тоже невозможно!.. Повернув голову в сторону Чжан Нуна, он спросил:

– Когда исчез чертеж номер четыреста семь?

– Это я уже выяснил, – отвечал Чжан Нун. – Чертеж номер четыреста семь главный инженер только вчера вечером передал Е Чэн-луну. Можно определенно сказать, что он похищен прошлой ночью.

– Это письмо написано самим Е Чэн-лу-ном? – спросил Ли Цзянь. – И он покончил с собой действительно из-за несчастной любви?

– Я очень хорошо знаю почерк Е Чэн-луна; по-моему, письмо написано им. – И, немного помедлив, Чжан Нун добавил: – Я думаю, что преступника, похитившего чертеж, очень легко найти.

– Очень легко? – с удивлением и интересом спросил Ли Цаянь.

– Благодаря этой квитанции, – продолжал Чжан Нун. – Если мы найдем среди рабочих и служащих завода некоего Лю, купившего ботинки в магазине «Цветущий Китай», то мы найдем преступника, похитившего чертеж номер четыреста семь.

Кто убийца?

Ли Цзянь проснулся от легкого шума, открыл глаза – Сяо Лю прибирал стол.

Еще не рассвело; Ли Цзянь хотел было соснуть еще, но, как ни старался забыться, ничего не получалось. Он видел, как Сяо Лю вышел из комнаты и закрыл дверь; тогда он быстро вскочил, умылся холодной водой, выбежал во двор и стал заниматься на турнике.

За эти два дня обстановка стала еще напряженней. Местопребывание Шао Юня еще не обнаружено, на 359-м заводе произошло «самоубийство» начальника секретной части и исчез чертеж. И до сего времени у него в руках еще нет какой-нибудь определенной нити.

Он сидел, глубоко задумавшись, когда появился Чжан Нун. Ли Цзянь приветствовал его:

– Что тебя привело в такую рань?

Вместе они прошли в кабинет, Ли Цзянь усадил Чжан Нуна на небольшой диван, сам откинулся на спинку кресла и спросил:

– Ну как? Что нового?

– Все уже ясно, – ответил Чжан Нун. – Заводской техник Лю Сюэ-вэнь купил в обувном магазине «Цветущий Китай» пару ботинок ярко-желтого цвета, цена, дата на корешке точь-в-точь, как на квитанции.

– Какие сведения удалось о нем собрать?

– На другой день после исчезновения чертежа он отпросился с работы на первую половину дня. Он говорил, что ему надо взять материалы, привезенные его другом, только что вернувшимся из Советского Союза.

– Где живет этот друг – ты узнал?

– Узнал. Но он не ходил туда.

Ли Цзянь, ничего не говоря, потер своей широкой ладонью лоб и нахмурил брови. У него была такая привычка, когда он о чем-нибудь раздумывал. Помедлив немного, он спросил:

– Кто его родные и каково его поведение?

– Он из помещичьей семьи, – отвечал Чжан Нун, – был членом гоминьдановского союза молодежи. Человек отсталый, всегда чем-нибудь недоволен. Когда он готовил чертеж, то дважды перевирал цифры. Людей обычно сторонился, поэтому и производил на всех невыгодное впечатление.