Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 206 страниц)
Адмирал Майлс отказывается говорить
Коперхед окончательно поверил в то, что он выдающийся репортер. Еще бы! Прошло всего несколько месяцев со дня появления в газете знаменательной для него сенсационной заметки о разговоре адмирала Майлса и профессора Ренуара, а Коперхед стал чуть ли не центральной фигурой в редакции. Друзья завистливо называли его «королем информации». Сам он, чтобы поддержать эту репутацию, ничем не брезговал. Официанты, шоферы, телефонистки, даже частные сыщики за умеренное вознаграждение сообщали ему самые разнообразные сведения из жизни сильных мира сего.
Под бойким пером Коперхеда разрозненные факты превращались в хлесткие сенсационные разоблачения. Большинство из них до газетного листа не доходило. Редактор, просмотрев корреспонденцию и серию фотоснимков, отправлял их в срочный набор. Затем начинались многозначительные переговоры по телефону, в результате которых заинтересованное лицо приезжало в редакцию и, рассыпаясь в благодарностях, щедро платило за удовольствие прочитать еще сырые гранки и бросить их в камин. В таких случаях гонорар Коперхеда значительно превышал обычный, да и редакция с лихвой окупала незначительные затраты на набор.
Словом, «наш корреспондент по научным вопросам» процветал. И когда в хорошо информированных кругах низших служащих военно-морского Департамента стали перешептываться со смешком о провале очередной затеи адмирала Майлса с дельфинами, редактор поручил написать об этом Коперхеду.
Честолюбивому, самоуверенному репортеру захотелось «выпотрошить» самого адмирала. Это был опрометчивый шаг.
Ранним утром облаченный в лучший выходной костюм Коперхед неуверенно вошел в просторное мрачное здание департамента. Все здесь, казалось, говорило о могуществе флота: высоченные потолки, спокойные, просторные лестницы, картины художников-маринистов в массивных рамах, бесшумная суета подтянутых офицеров, смазливых секретарш и незаметных младших служащих. Впервые за газетную карьеру репортер стал казаться самому себе маленьким и смешным. Собрав все свое нахальство и стараясь двигаться уверенно, он поднялся по широченной лестнице и вошел в просторную приемную адмирала.
Кокетливая секретарша – Коперхед сделал вид, что он с ней незнаком, – доложила о нем своему шефу, и блестящий морской офицер в высоком чине, глядя на репортера водянистыми глазами, процедил, что адмирал имеет честь просить мистера Коперхеда обождать несколько минут. Вслед за этим офицер с водянистыми глазами предложил репортеру кресло. Несколько минут затянулись на добрый час. Благоговейный трепет перед величием морского ведомства угасал и постепенно сменялся в душе Коперхеда злостью. Репортер забросил ногу на ногу, достал измятую пачку сигарет и, ловко сплюнув в пепельницу старинной бронзы, закурил. «Вы у меня еще попляшете, – думал он, любовно ощупывая миниатюрную фотокамеру, спрятанную на груди под пиджаком. Без нее он на серьезные задания не ходил. – Такую сенсацию закачу!..»
Наконец адъютант, молоденький офицер в безукоризненно сшитой военной тужурке, подошел по знаку своего начальника к репортеру и, возмущенно взглянув на кучки пепла вокруг кресла, пригласил посетителя к адмиралу:
– Адмирал может уделить вам пять минут.
– О’кей, – буркнул Коперхед, подумав, что ему хватит и одной.
Дверь бесшумно распахнулась перед ним.
– Хелло, мистер э… э… – забасил, приветливо улыбаясь, адмирал.
– Коперхед, сэр.
– Э… Коперхед. Располагайтесь, как дома. Чем обязан?
По сравнению с чванливыми офицерами из приемной адмирал был само радушие. Этакий рубаха-парень, старый морской волк, плюющий на все правила приличия и этикета.
– У вас отличная газета, мой мальчик. Всегда идет под полными парусами… ха-ха… по ветру! Так чем обязан?
– Мою газету интересуют некоторые подробности операции дельфинов…
– Вот как? – улыбка сползла с лица адмирала.
– И причины отозвания со своего поста консула Карлсона.
Адмирал побагровел:
– Какого черта ваш паршивый листок вечно сует нос, куда не следует?
Коперхед незаметно нажал затвор объектива фотоаппарата.
– Сэр, общественность вправе знать…
– Плевать я хотел на вас и вашу общественность!
– Законное право газеты, сэр…
– Здесь я закон! Что вы лезете не в свое дело? Убирайтесь! – взревел адмирал, надвигаясь на репортера. Коперхед сделал второй снимок.
– Выбалтываете секреты нации, стрикулисты!.. – адмирал рывком открыл дверь. – Лейтенант, укажите этому типу дорогу, – рявкнул он в приемную.
– Но, сэр…
– Вон!
– …свободная пресса так или иначе узнает о провале вашей затеи…
– Лейтенант!
Подтянутый сухопарый адъютант схватил Коперхеда за плечи и подтолкнул к двери. Коперхед уперся. Под элегантной тужуркой адъютанта напряглись стальные мускулы, и репортер почувствовал, что его с неудержимой силой несет к выходу.
– Вы еще пожалеете! – в бессильной злобе крикнул он. Секретарша, пряча усмешку, услужливо распахнула дверь…
На пороге появился полный высокий мужчина в морской форме. Он сделал несколько четких шагов вперед. На секунду все замерли. Коперхед пытался вспомнить, где он видел это самоуверенное румяное лицо. «Правительственный вестник… Новый консул Карлсон», – мелькнуло в голове, и он резко повернулся лицом к Майлсу.
– Какого черта вас сюда принесло, болван? – заорал Майлс.
Коперхед сделал последний снимок.
– Разрешите доложить, сэр…
– Молчать! Лейтенант…
Адъютант напружинился, и в следующий момент Коперхед очутился на полу, а затем покатился вниз по великолепной широкой лестнице. «Раз, два, три», – машинально отсчитывал он ступеньки. Дверь с треском захлопнулась.
«Ну, теперь берегись», – злобно думал он, поднимаясь и отряхивая свой лучший выходной костюм. Со стен ему насмешливо улыбались предшественники Майлса: известные адмиралы, капитаны и пираты в напудренных париках…
* * *
Статья, озаглавленная «Адмирал Майлс отказывается говорить», иллюстрированная тремя снимками, восхитила редактора.
Однако читателям не удалось насладиться блистательным репортажем Коперхеда. Экстренный выпуск был конфискован еще в типографии.
Кучкин Андрей Павлович
Семи смертям не бывать
ЧЕВЕРЕВЦЫ
Лето 1918 года. Один из труднейших периодов в жизни молодой Советской республики.
Пылает в огне боев Урал. Победной поступью прошла революция по городам и селам сурового необъятного края. Но, оправившись от первых поражений, враг повсюду собирает силы. В Оренбургских степях рыскают сотни казачьего атамана Дутова. Снежным комом, пущенным с гор, катятся по железнодорожным магистралям эшелоны восставших чехов. От Симбирска и дальше на восток движутся хорошо вооруженные части врага. Навалились на Самару, выбили оттуда еще не окрепшие отряды Красной Армии. Прыжок через реку Белую – и чехи занимают Уфу.
5 июля 1918 года вооруженные силы красных оставили город, отступили на пароходах вниз по рекам Белой и Каме.
Перед эвакуацией города губисполком, руководящий обороной, вызвал Александра Чеверева. Командир отряда, успешно действовавший против белоказаков, получил новое боевое задание. Он назначался в арьергард отступающих сил и должен был охранять Бельско-Камский бассейн от внезапных налетов врага.
Чеверев посадил свой отряд на маленький пароходик «Зюйд» и добрался до Дюртюлей, торгового села на левом берегу реки Белой.
Юрко бегает «Зюйд» по реке, с мостика зорко смотрит капитан: не дымят ли пароходы противника? И по берегу в сторону Уфы командир ежедневно высылает разведку. Нужно вовремя предупредить штаб красных, обосновавшийся в Николо-Березовке, о подходе врага.
Встретили чеверевцев в Дюртюлях настороженно. Что за люди, не будут ли грабить, не сядут ли нахлебниками на шеи крестьян?
Но вскоре недоверие исчезло.
В первые же дни Чеверев сурово наказал одного бойца, обидевшего девушку-татарку. В другой раз выпустил на свободу несправедливо обвиненного во враждебных действиях против Красной Армии местного муллу. Ничего особенного, конечно, в этом не было, просто поступил Чеверев так, как и должен поступать коммунист. Но весть о справедливом командире далеко разнеслась по округе. Потянулись к Чевереву крестьяне со своими жалобами и думами. Присмотревшись к чеверевцам, просили принять их в отряд.
На первых порах всего около ста человек было в чеверевском отряде. Тут сошлись люди решительные, крепкие духом, преданные революции. Не было той силы, которая заставила бы их свернуть с избранного пути.
Они-то и составили ядро, вокруг которого рос отряд.
Прошло некоторое время, и чеверевцы уже насчитывали в своих рядах до полутора тысяч человек.
Все ближе к Уфе подходила теперь разведка чеверевцев, все большую ярость врага вызывал отряд, засевший в его тылу.
Именно тогда и родилась в отряде слава Данилы Чиркова. Впрочем, никто не называл его здесь Данилой. В глаза и за глаза все ласково его звали Данилкой.
Стройный, гибкий, с густой шевелюрой над выпуклым чистым лбом, Данилка выглядел совсем юным. А между тем и по годам, и по жизненному опыту он был уже человеком зрелым, многое повидавшим и испытавшим.
Если предстоял опасный и трудный поход в тыл врага, командир всегда посылал Данилку. Он не раз побывал в Уфе и Бирске, исколесил всю округу. И не было случая, чтобы вернулся Данилка, как говорится, с пустыми руками. Сведения, принесенные им, помогали чеверевцам бить врага.
Случалось, что Чирков исчезал надолго, и чеверевцы уже не надеялись увидеть его в живых. Но, побывав в лапах врага, не раз заглянув в глаза смерти, Данилка вырывался на свободу, возвращался в отряд, как всегда, подобранный, полный энергии, готовый снова отправиться в поход.
В такие дни вокруг него толпились бойцы, жадно выспрашивая обо всем, что довелось ему пережить во вражеском тылу.
Данилку полюбили за отчаянную смелость, за удачливость. Казалось, для него не существует препятствий. Он вселял в бойцов веру в победу. Рассказы о замечательном разведчике передавались от одного к другому. Слава Данилки Чиркова росла.
ПОЕДИНОК
Командующим 2-й армией Блохиным поставлена перед чеверевским отрядом задача – очистить Нижне-Бельский район от мелких кулацких банд, рыскающих по деревням, чинящих расправу над коммунистами, убивающих красноармейцев. Тактика у бандитов обычная: налетят с шумом-гамом на беззащитную деревню, разграбят, а то и подожгут крестьянские дома, убьют местных активистов и исчезнут при малейшем признаке опасности. Укроются в глухом лесу или разбредутся по домам – ищи потом ветра в поле.
Чтобы покончить с бандитами, нужны силы немалые. Полуторатысячного чеверевского отряда, плохо вооруженного и наспех обученного, недостаточно. Но и отвлекать регулярные части, с фронта нельзя. Получив приказ Блохина, Чеверев призадумался: где взять подкрепление? Есть в Мензелинске отряд интернационалистов – бывших военнопленных мадьярг чехов, сербов, перешедших на сторону Советской власти. Хорошо бы получить от них помощь, договориться о совместных действиях.
Телефонной связи с Мензелинском нет. Путь туда лежит по местам, где бандиты пока еще чувствуют себя привольно. Нужно к интернационалистам послать человека надежного, решительного, смелого, знающего местные условия и к тому же ловкого. К счастью, такой человек в отряде есть.
– Ты у меня вроде министра внешних сношений, – пошутил Чеверев, давая Данилке задание.
– Ну что ж, – согласился Данилка, – министр так министр.
Дело на первый взгляд простое – не то что разведка в белый тыл. Мензелинск недалеко, ехать придется по отвоеванным у белых местам. А бандиты все же не вражеская контрразведка. Для опытного разведчика противник не слишком опасный.
– Ты смотри не зарывайся, не к теще на блины едешь, – предупредил Данилку Чеверев, почувствовав излишне легкомысленное настроение разведчика.
– Есть, не зарываться, – вытянулся перед командиром Чирков.
Данилка проверил оружие, надел чистую рубаху и новый пиджак. Подумав, сменил и фуражку: достал из фанерного чемоданчика, где хранились разные вещи, необходимые для походов в тыл врага, неношеную, а старую спрятал. В дороге лучше всего иметь вид исправного молодого хозяина, едущего за покупками в город, – в случае встречи с кулаками легче будет прикинуться своим.
Полученный от Чеверева документ, предлагающий Советам по пути в Мензелинск «оказывать содействие тов. Чиркову», Данилка спрятал в боковой карман пиджака. Попрощался с Чеверевым, сел на телегу, поудобнее устроился на свежем сене. Пожилой крестьянин-возница, взявшийся отвезти Чиркова в Мензелинск, перекрестился, негромко сказал:
– Ну, с богом. – И телега тронулась вдоль освещенной солнцем улицы села.
Веселое настроение, с которым собирался Данилка в Мензелинск, не покидало его и в пути. Все нравилось ему: и резко пахнущее свежее сено, на котором он лежал, и мягкое покачивание телеги, и мерный стук лошадиных копыт, и степенный возница, беззлобно понукающий лошадь: «Но, но, богова скотинка!»
Миром веяло от раскинувшихся по обе стороны дороги полей. И не хотелось верить, что где-то недалеко идут бои и льется кровь.
Тарахтящая телега спугивала с придорожных кустов стаи разноцветных бабочек. Они поднимались в воздух, петляли, летели рядом, затем снова исчезали в кустах. Кажется, легкая, беззаботная, безопасная жизнь – порхай себе и порхай. Но вот изо ржи вылетела серенькая птичка, на лету ловко схватила бабочку и потом, как бы празднуя победу, толчками стала подниматься ввысь.
«Жаворонок… Как ловко бабочку-то сожрал. Вот тебе и безмятежная жизнь! Нет ее, везде борьба», – сквозь дрему думал Данилка. В телеге укачивало, как в люльке. Он и не заметил, как уснул.
Он, еще вихрастый мальчишка, сгребает солому, увязывает в снопы, вилами подает на телегу. Работа ему не под силу: дрожат руки, напряглись, вот-вот выпустят вилы. Но за ним наблюдает со стороны хозяин. Стоит ему заметить, что Данилка не справляется с делом, и сейчас же получай расчет. Кажется, разламывается спина. «Упаду… Упаду», – думает Данилка и просыпается от резкого толчка.
В то бурное время люди привыкли к неожиданностям. Вечером маленький городишко засыпает в полной уверенности, что белые остановились здесь прочно, надолго. А просыпается утром и видит, как ветер полощет на старой пожарной каланче красный флаг. Вчера по улицам города расхаживали офицеры, требовательно поглядывая на солдат: четко ли, по уставу отдают честь? А сегодня валит гурьбой дружная компания партизан с красными лентами на фуражках, и не поймешь, кто среди них командир, а кто подчиненный, – все одинаково держатся.
Сколько раз Данилка, перейдя линию фронта, еще чувствуя тепло дружеских рукопожатий, сразу же попадал в стан врага. Час назад был среди своих, а сейчас на него смотрят настороженно, недоверчиво, и надо обдумывать каждый жест, каждое слово, чтобы рассеять подозрение и чем-нибудь случайно не выдать себя.
Данилка привык к таким переходам. Он умел мгновенно оценить обстановку и действовать в соответствии с ней. Но, проснувшись в телеге от резкого толчка, Данилка в первую секунду растерялся. Несколько солдат окружили телегу, а прямо перед ним стоял офицер а тыкал наганом в лицо.
Откуда здесь белые? По всем данным, они должны быть в десятках верст от Дюртюлей. Но об этом раздумывать некогда.
– Руки вверх! – требовательно и, как показалось Данилке, немного испуганно орет офицер.
На поясе Данилки, у бедра, висит кольт. В кармане удостоверение, подписанное Чеверевым. Эх, попался Данилка. Что же делать? Мысль мечется в поисках выхода.
Это была разведка белых, высланная к Дюртюлям. Скрываясь то в лесах, то в высокой ржи, она подошла почти к самой деревне. А где-то позади этого высланного вперед отряда ползла к чеверевцам смерть.
Несколько часов офицер просидел с солдатами во ржи, ожидая, не проедет ли кто из Дюртюлей. Ближе подходить к деревне ему не хотелось – опасно. Лучше всего захватить кого-нибудь из партизан или, на худой конец, крестьянина из деревни, выпытать у него все об отряде. Главное – узнать численность отряда Чеверева. Сведения, которыми располагали белые, были разноречивы. Кулаки из соседних деревень утверждали, что у Чеверева больше тысячи партизан. Но этому не верили в штабе белых. «Паникуют, – говорили там. – Боятся Чеверева. У страха глаза велики».
Как на зло, дорога из Дюртюлей, петляющая в полях, была пустынна. Но вот наконец вдали показалось облачко. Трусцой бежит лошадь. Тарахтит телега, поднимая пыль.
Выскочив изо ржи, солдаты остановили телегу. И вот перед офицером стоит невысокого роста ладный малый в новом пиджаке и в новой фуражке. Из-под полы пиджака торчит в кобуре кольт.
На возницу офицер не обращает внимания: невелика птица, сразу видно. А вот этот парень наверняка тот, кто ему и нужен. Вишь, как сразу схватился, потянулся к кольту, но быстро обмяк, понял, что сопротивляться бесполезно. Офицерские глаза сверлят Чиркова.
– Снимай кольт! – приказывает офицер.
Парень неловко отстегивает пояс и снимает с него тяжелый кольт.
– Куда едешь? – спрашивает офицер.
Он, видимо, ждет, что парень будет запираться, врать, вывертываться. Но тот с суетливой готовностью лезет в карман, достает оттуда какую-то бумажку, протягивает ему и терпеливо молчит, пока офицер не торопясь ее изучает.
– В Мензелинск послали, – наконец произносит Данилка с готовностью, словно подбадривая офицера: спрашивай, мол, пожалуйста, а я на все отвечу, как на духу.
– Зачем послали? – все еще недоверчиво спрашивает офицер.
– Для связи.
– С кем должен связаться?
– Тут видишь какое дело… Отряд наш отступает из Дюртюлей. Так вот меня и послали сказать об этом, предупредить Мензелинск. Курьер я. В голосе Данилки искренняя угодливость, как у приказчика, пытающегося всучить покупателю залежалый и не очень качественный товар. Офицер продолжает быстро, деловито допрашивать. Чувствуется, что его радует удача. Не попадись этот малый, трудно пришлось бы ему. Пойди добудь все те сведения, которые сейчас выкладывают ему.
– Сколько человек в отряде? – спрашивает офицер.
Данилка сосредоточенно, словно прикидывая в уме, размышляет.
– Человек полтораста, должно быть, есть, – наконец произносит он.
– Как вооружены?
– Э, плохо, – говорит с осуждением Данилка. – Один пулемет, да и патронов мало. – Он сокрушенно вздыхает. – Люди уходят из отряда. Разве без оружия можно? По нас-то из пушек садят, а мы.
– Что, не нравится? – удовлетворенно улыбается офицер.
– Да кому охота помирать? Хоть белый, хоть красный. Что тут говорить…
Несколько секунд офицер молчит, очевидно решая, как ему поступить с Чирковым.
– Ты коммунист? – спрашивает он у Данилки.
– Что? Да нет, какой коммунист, – трясет головой Данилка. – Беспартийный.
– Доброволец?
– Да нет же. Мобилизованный. Кому охота добровольно голову подставлять?
– Врет он, – убежденно говорит стоящий рядом солдат. – У Чеверева все добровольцы. Головорезы как есть. Пустить его в расход, и точка.
– Говорю, мобилизованный, – бурно врывается в разговор Данилка. – Вот возьмете меня к себе – пойду тоже. Кто мобилизует, туда и должен идти. На то и власть, – убежденно заканчивает он.
Офицер улыбается. Расспросить бы подробнее этого простака, да нельзя задерживаться здесь, под самым боком у Чеверева. Придется в штаб отправить. Пусть поговорят там с ним «по душам».
– Ладно, – решает он. – Отвезут тебя в. Бакалы. Там и мобилизуют.
И он подмигивает солдатам. У тех на лицах улыбки. Да, в Бакалах «мобилизуют». Не обрадуешься.
По-прежнему тянутся вдоль дороги мирные золотистые поля, по-прежнему томит и навевает дрему жаркий полдень. Так же трусит рысцой лошадка, и телега тарахтит, отмеривая версту за верстой. Может, померещилась Данилке эта нежданная-негаданная встреча на дороге? Да нет, не померещилась. Рядом с ним, свесив с телеги ноги и дымя цигаркой, сидит солдат-конвоир. Стоит Данилке пошевелиться, как солдат поворачивается к нему. Глаза у него внимательные, злые. Это он уговаривал офицера отправить Данилку в расход. «Кулацкий сынок, должно быть, набрался злости на нашего брата, – решает Данилка. – С этим ухо надо держать востро».
Данилка лежит на сене, прикрыв веки, как будто дремлет. Но мысль работает напряженно, четко. С каждым поворотом колеса все ближе к Бакалам. А там, в штабе, спасения не будет. Данилка знает: в Бакалах – смерть.
Он внимательно изучает своего конвоира – его скуластое, широкое лицо, сильные руки, сжимающие винтовку. Из-под фуражки паклей торчат светлые волосы. Солдат жмурится на солнце, довольный, должно быть, что все дальше отъезжает от Дюртюлей. Данилка бесшумно лезет в карман за кисетом. Солдат немедленно поворачивается к нему, настороженно следит за его рукой. Да, стреляный, видно, воробей. Этого легко не проведешь.
В голенище правого сапога Данилка перед самым отъездом из Дюртюлей засунул маленький браунинг. Чеверев отобрал его у пленного чешского офицера, подарил разведчику. С тех пор Данилка не расстается с этой изящной блестящей вещицей, такой безобидной на первый взгляд.
Во время допроса он ждал, что его обыщут и отнимут браунинг. И он говорил, говорил, только бы отвлечь мысли офицера от обыска. Теперь этот маленький браунинг – единственная надежда на спасение. Надо вырваться во что бы то ни стало. Пока не поздно предупредить отряд о нависшей опасности.
Кто ездил по проселочным дорогам, тот знает, как влияет на путника безоблачное небо, раздольный простор полей. Мир и тишина с каждым шагом коня, кажется, так и входят в душу. Данилка с надеждой следит за своим конвоиром. Человек же он, хоть и кулацкий сын. Может, и его смягчит, утихомирит дорога.
– Косить пора, эхма, – вздыхает Данилка.
Помолчав, солдат отзывается:
– Чего захотел! А у самого небось ни двора ни кола нет.
– У кого, может, и нет, а я не жалуюсь, – спокойно парирует Данилка.
– Коли было бы, не служил бы у красных на побегушках.
– Неволя пуще охоты, – миролюбиво говорит Данилка.
Он пытается завязать разговор, втянуть конвоира в безобидную словесную перепалку, вызвать к себе доверие. Но тот, насмешливо покосившись на него, цедит сквозь зубы:
– Да ладно тебе врать-то. Думаешь, не вижу, кто ты такой есть? Вот в Бакалы приедем, там и ври. Их благородия брехунов любят. Сразу уши развесят. А мне не вкручивай. Видал я вашего брата, перевидал. За версту узнать могу.
– Ну и что, узнал? – с вызовом спрашивает Данилка.
– А то нет. Была б моя воля, не возился бы с тобой. Налево кругом – и прямым сообщением к богу шагом марш! – И он прихлопывает цепкой рукой по винтовке, с веселой злостью оглядывает Данилку. – Лежи, говорю, смирно, не шевелись. Чего по карманам лазишь?
– Карман не чужой.
Солдат, наклонившись, неожиданно быстрым движением ощупывает карманы Данилки.
– А ну, выверни вот этот! – приказывает он.
Данилка нехотя выворачивает карман. На сено вываливаются кисет и зажигалка. Взяв зажигалку, солдат осматривает ее.
– У кого украл, а?
– «Ах, гад!», – думает со злостью Данилка. Он молчит, боится сорваться, внутри все так и клокочет. «Ничего, стерплю, и не то терпеть приходилось», – пытается унять он себя.
Данилка лежит на сене, запрокинув голову. В небе чередой бегут облака. Поваляться бы сейчас, ни о чем не думая, где-нибудь у прохладной реки на берегу. Да нет, не вовремя размечтался. Приподнявшись, он ловит искоса брошенный на него злой взгляд.
– Чего ерзаешь?! – прикрикивает на него конвоир.
Сколько еще осталось до Бакал? Данилка с надеждой смотрит на солнце. Стемнеет ли до того, как они приедут? Пожалуй, нет, доберутся еще засветло. Лошадь неутомимо трусит рысцой. Хоть бы сломалось колесо, что ли, или произошло что-нибудь, что задержало бы их. Видно, эта проклятая телега сработана навечно.
Дорога свернула вправо, и сразу же за поворотом показались шагавшие навстречу люди. Они шли тесной группкой, поднимая пыль босыми ногами – сапоги несли в руках, перекинув через плечо. Шли быстро, весело переговариваясь между собой. Их бодрые, оживленные голоса далеко разносились в тишине летнего полдня.
Поравнявшись с телегой, они остановились, с любопытством осмотрели сидящих в ней. Телега тоже остановилась. Конвоир встревоженно щелкнул затвором, спрыгнул на землю. Толкнул прикладом возницу в спину:
– Чего остановился? Давай погоняй!
Данилка тоже попробовал сойти на землю, но солдат прикрикнул:
– Сиди, не шевелись!
Подумав секунду, Данилка все же соскочил с телеги, беззлобно ухмыльнулся:
– Ноги затекли, поразмяться малость…
Чей-то радостный голос прервал его:
– Он самый и есть. То-то смотрю, знакомый вроде. Данилка! Братцы, смотрите, наш, топорнинский!
Пешеходы, весело галдя, окружили Чиркова. Протягивали ему руки, заглядывали в глаза.
– Точно, наш. Вот где довелось повстречаться. Ну, здравствуй!
Это были Данилкины земляки, возвращающиеся из немецкого плена. Сразу же посыпались вопросы о Топорнино. Наперебой расспрашивали Данилку о женах, детях.
– Ну хватит, поговорили, – прервал завязавшийся разговор солдат. – Чего стали? Не видите, арестованного везу? Давай, давай, проваливай!
Мужики ошеломленно замолчали. Уставились с недоумением на Данилку. Тот криво усмехнулся, сказал:
– Вон как с нашим братом теперь говорят… Красные мобилизовали, а теперь к белым попал. А мне что белые, что красные – один черт. Надоело, братцы, хоть ложись да помирай. Нет житья – и все тут. Намучился на войне, домой пришел – и тут не слаже. Приневолили: давай, говорят, иди к нам. Это красные, значит. А теперь эти: зачем пошел, судить будем! Ну и судите, ну и черт с вами. Петля нашему брату, вот и все.
Выкладывая все это односельчанам, Данилка старался понять, как отнесутся они к его словам. Сложное то было время. Встретишься с человеком, и сразу начинаешь думать, кто он: друг или враг, кому верой и правдой служит, с кем идет? Жизнь научила Данилку осторожности. Поэтому он и не спешил раскрыться перед земляками: кто знает, как отнесутся они к его словам?
Слушая его, мужики мрачнели, недобро поглядывали на солдата.
Один из них, невысокий, с черной как смоль бородкой, негромко сказал солдату:
– Отпусти его, служивый. Это наш, топорнинский, парень. На войне отмучился, а вы снова жилы тянете. Не бери греха на душу, отпусти…
Солдат сделал шаг в сторону. Теперь все топорнинцы, тесно сбившиеся вокруг Данилки, стояли перед ним. Взяв винтовку наперевес, словно собираясь колоть штыком, он, выпучив глаза, заорал:
– Что? Агитацию разводить? Большевики? Мало, видно, вас, собак, на фронте поубивало!
Данилка почувствовал, как вздрогнули стоящие рядом с ним земляки. Теперь они с откровенной ненавистью смотрели на солдата. Невысокий, с бородкой, сказал:
– Чего орешь? Отпусти подобру-поздорову. И сам иди с миром. Слышь? Отпусти…
– Я те отпущу. А ну, давай в сторону. Отходи, говорю, пока жив. Ну, стрелять буду. Жизни вам не жалко? Отходи!
Мужики топтались на месте, переглядывались. Видимо, никому не хотелось погибнуть от глупой пули возле самого дома. Пожилой крестьянин, тяжело вздохнув, сделал шаг в сторону.
– Эк, повело его. Лает, как кобель, – отходя, пробормотал он.
– Последний раз говорю: отходи! – снова крикнул солдат.
В эту секунду Данилка, пригнувшись, выхватил из-за голенища браунинг. Раздался выстрел, за ним второй, третий. Солдат, пошатываясь, сделал шаг вперед, выронил винтовку, рухнул в мягкую пыль.
Несколько лет назад в Рыбинске Чирков был свидетелем такого эпизода. Как-то он шел по одной из улиц невдалеке от Волги. Навстречу ему из-за угла выбежал человек в студенческой фуражке. Увидев Данилку, он подался было назад, но затем пробежал мимо, и Данилка услышал его тяжелое, как у загнанной лошади, дыхание. Пробежав с десяток шагов, человек снова остановился, заглянул в один двор, потом в соседний и, бросив на Данилку какой-то затравленный и, как показалось ему, просящий взгляд, исчез во дворе.
В этот миг вывалились из-за угла три жандарма. Вид у них был еще более загнанный и усталый. Все трое утирали платками обильно катившийся из-под фуражек пот. Чувствовалось, что они бегут из последних сил. Повертевшись на углу и оглядев пустынную улицу, они бросились к Чиркову:
– Эй, парень, тут пробегал один. Видел?
– Пробегал, видел…
– А где он, куда побежал?
– Да вон туда, – Данилка показал на начинавшийся невдалеке переулок.
Жандармы взяли с места рысью. Данилка проследил, как они миновали двор, где скрылся беглец.
Еще минута – и все трое завернули бы в переулок, но тут из двора выскочил на улицу человек в поддевке. Он громко свистнул. Жандармы оглянулись. Человек поманил их и указал во двор. Три стража закона побежали назад.
Теперь для Данилки, пожалуй, лучше всего было исчезнуть, но, не в силах побороть любопытства и какой-то непонятной ему самому тревоги за судьбу спрятавшегося, он остался на месте. А когда жандармы забежали во двор, подошел еще ближе и встал за деревом, откуда хорошо было видно все, что там происходило.
В глубине двора высился сарай. Человек в поддевке подвел к нему жандармов, постучал в запертую дверь, крикнул громко:
– Открой! Эй, открой!
Обождал – и снова еще громче:
– Принимай гостей, эй, хозяин! – И, рассмеявшись, постучал в дверь ногой.
В сарае было тихо. Потолкавшись у двери, жандармы стали на разные голоса приглашать запершегося там человека выйти. На все их призывы ответом было молчание. Убедившись, что ни угрозы, ни посулы не действуют, жандармы приволокли к сараю бревно и стали высаживать им дверь.
Данилка видел, как под тяжелыми ударами бревна трещат и раскалываются старые, прогнившие доски. Жандармы, действуя бревном как тараном, ожесточенно били в дверь. Наконец она упала. Вынув пистолеты, они гуськом, подбадривая друг друга, нырнули в сарай. Тотчас же оттуда послышался выстрел. Затем Данилка услышал громкий стон, что-то падало, рушилось внутри сарая. Потом стало тихо, и в проеме двери показалось окровавленное лицо студента. Скрутив руки назад, два жандарма выталкивали его из сарая во двор. Студенческой фуражки на нем уже не было. Светлые длинные волосы были растрепаны, одежда изорвана.
Во дворе жандармы повалили его на землю, связали руки поясом. Один из них вернулся в сарай вместе с человеком в поддевке, исчезнувшим куда-то во время стрельбы и теперь снова появившимся во дворе. Сгибаясь под тяжестью ноши, они вынесли из сарая третьего жандарма. По тому, как болталась его голова, как безвольно свисали и волочились по земле руки, видно было, что он мертв.
К этому времени возле двора, где все происходило, стояла уже толпа. Все тянулись посмотреть на мертвого жандарма и лежащего на земле человека со связанными руками. В толпе говорили, что это студент Козлов, «политический». Данилка не понимал, что означает это слово. Он жадно вслушивался б разговоры. Все происшедшее глубоко потрясло его.
