Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: Александр Насибов
Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 206 страниц)
ТРОФЕИ
События, которых хватило бы в другое время на несколько месяцев неторопливой жизни, укладывались теперь в часы и дни, полные лихорадочной деятельности и борьбы. Время пустилось вскачь. То, что приходилось переживать тогда, при других обстоятельствах могло бы заполнить целую человеческую жизнь – так быстро менялась обстановка, так глубоки и разнообразны были чувства, волнующие людей.
Чеверев разместил своих боевиков в бывшем реальном училище, наладил внутреннюю службу. Потом взялся за переформирование. В отряд влились остатки потрепанного в боях Коммунистического батальона. Чеверев охотно принял этих крепких, проверенных в деле бойцов.
Теперь у Чеверева в отряде четыре пехотные роты и два эскадрона кавалерии. В классах бывшего реального училища, где стоят чеверевцы, слышится русская, башкирская, татарская, латышская, мадьярская, удмуртская речь. «Все равно как в интернациональном полку», – говорит Чирков.
Наступил день, и Чеверев посадил своих пехотинцев и кавалеристов в теплушки. С песнями эшелон двинулся на фронт.
Снова боевая привычная обстановка. Снова свистят вокруг пули. Чеверевцы участвуют в боях за Ижевск. Здесь в сложной обстановке постоянно меняющегося фронта особенно важно иметь хорошо поставленную разведку. Теперь в отряде за это отвечает Данилка Чирков.
– Будет, находился по белым тылам, – сказал как-то командир Чиркову. – Надо и других научить, пусть и они походят. Подбери хороших, надежных ребят. Дам тебе коней. Будет у нас конная разведка.
Чирков согласился охотно:
– Я давно говорил, что нужно открыть курсы разведчиков.
– Курсов не надо. Сразу налаживай работу. Пусть люди учатся в деле. Вот тебе к вся инструкция. Приступай!
Чирков с рвением взялся за новое задание. Отобрал смелых, находчивых людей, рассказал им о приемах работы разведчика. Вскоре он с гордостью принес Чевереву первую составленную им сводку о расположении и составе вражеских сил.
Разведчики Чиркова не только ходили в тылы. Они собирали продовольствие для отряда, несли службу по охране железнодорожных мостов. Где необходима помощь, туда и бросал Чеверев разведчиков Чиркова. И они никогда не подводили.
Данилку самого тянуло побродить по тылам противника. Иногда это желание становилось прямо-таки непреодолимым, и в такие дни он был мрачным, все валилось у него из рук. Вновь бы стать рядовым разведчиком, не торопясь, продумав все детали, собраться в опасный поход, попрощаться с товарищами, выслушав их напутствия и пожав руки, исчезнуть в лесу! Чем сложнее задача разведчика, тем больше соблазна. Как ни увлекался Чирков на первых порах своими командирскими обязанностями, душа разведчика рвалась на простор. Что лучше: сидеть в маленькой задымленной комнате, выслушивать донесения, допрашивать, отправлять в разведку других людей или самому пробираться сквозь линию фронта, уходить от опасности, ловко обводя надутых, чванливых врагов? Когда побываешь во вражеском тылу, вырвешься из лап неминуемой, казалось, смерти, о! как дорога тогда свобода, какой по-особенному прекрасной кажется жизнь!
Однажды Азии вызвал Чиркова и дал задание отправить разведку в тыл белых. С той стороны фронта доходили смутные сведения об оживленном передвижении частей противника. Очевидно, следовало ожидать наступления. Необходимо было срочно получить данные, позволяющие ясно представить картину происходящего. Азии, вообще придававший большое значение разведке, на этот раз особо подчеркнул важность задания. Он хотел, чтобы Чирков отправил за линию фронта самых опытных и надежных людей.
– Разрешите мне самому пойти? – обратился Чирков к Азину.
– Брось чудить. Что у тебя людей нет, что ли? Пошли поопытнее, вот и все.
– Люди есть, и не хуже меня. Но самому пойти хочется. Засиделся я, каким-то кабинетным чиновником стал. – Чирков, волнуясь, заходил по комнате. – Разрешите, товарищ комдив, я пойду?
– Приспичило, значит, – усмехнулся Азин.
– Дальше некуда. Поразмяться надо.
Азин встал:
– Да, ты прав, пожалуй, браток. Надоедает канцелярия. Думаешь, мне не надоела? – он стукнул кулаком по папке с донесениями и приказами. – Была б моя воля, бросил бы все бумажки…
Дотянувшись рукой, он снял со стены саблю с золотым эфесом и, вынув ее из ножен, сильно взмахнул, рассекая воздух. Рассмеявшись, ловко бросил обратно в ножны.
– Тянет, браток, тянет в поле….
В каждом движении Азина чувствовалась сила и, казалось, неистощимая энергия. Подвижный, легкий, в светлой рубашке, перехваченной красным поясом, в светло-синих с лампасами брюках, он весь был олицетворением порыва, смелости.
Дивизию Азина называли железной. В тяжелых боях с хорошо вооруженными белогвардейскими частями она заслужила высокую честь носить это имя. Плохо одетые, подчас некормленые азинские полки внушали ужас врагу. С яростью шли в атаки бойцы дивизии, и с ними всегда был их командир – быстрый, как вихрь, не знающий страха и беспощадный к врагу – железный Азин.
В перерывах между боями Азин часто сам отправлялся в разведку. Переодевшись в форму белого офицера, он проникал во вражеские тылы, разъезжал по дорогам, примыкающим к фронту Не раз сведения, добытые им, помогали громить врага. Однажды Азин проник в занятую белыми Казань и взорвал там электростанцию. В дивизии бойцы рассказывали о том, как как-то раз Азин отправился в разведку на автодрезине и, нагнав отступающие части белых, обстрелял их из пулемета. Знали бойцы, что по предложению командира была проложена дорога в лесу, по которой части дивизии сумели выйти в тыл белогвардейскому корпусу у Михайловского завода, неожиданно обрушиться на него и разгромить.
Сам командир, а за ним и все в дивизии особенно высоко ценили смелых разведчиков. Отпрашиваясь у Азина в разведку, Данилка надеялся, что комдив сочувственно отнесется к его просьбе. Чтобы быть достойным вожаком и по праву распоряжаться судьбами других людей, нужно самому заглянуть в лицо смерти, пройти, как говорят, огонь, воду и медные трубы – это было принципом Азина, Чеверева и других командиров дивизии. Чирков свято верил в справедливость этих мыслей.
По складу своего характера он вообще предпочитал деятельность разведчика любой другой, в том числе и командирской. Данилка считал, что нет дела почетнее и опаснее разведки. Вот почему он был так настойчив в своих просьбах и не сомневался, что в конце концов Азин отпустит его.
И не ошибся. Обняв Данилку за плечи и вместе с ним шагая по комнате из угла в угол, Азин говорил:
– Ну что ж, видно, тебя не удержишь. Раз невмоготу, давай собирайся.
И Азин подробно проинструктировал Данилку, намечая маршрут разведки и ее задачу. В тот же вечер Данилка стал собираться в путь. Наскоро передал дела своему заместителю, старательному служаке, прилагавшему много усилий, чтобы содержать в порядке канцелярию. Потом, натопив баню, вымылся. Перед походом Данилка становился подобранным, немногословным. Он чувствовал себя уже по ту сторону фронта. Даже в его походке, обычно неторопливой, вразвалку, появлялось что-то новое, стремительное, охотничье.
О том, куда он идет и с каким заданием, никто, кроме Азина и Чеверева, не знал. Это была необходимая предосторожность. Его и не спрашивали об этом. Знали, что собрался Чирков в разведку, пожимали молча руку.
Наскоро попрощавшись с друзьями, ранним утром он отправился в путь.
За плечами висел большой короб, наполненный отрезами ситца, бусами, серьгами, нитками, лентами и прочей дешевой галантереей, в то время весьма редкой и высоко ценимой деревенскими красавицами.
В своих многолетних скитаниях по России Данилка испробовал множество профессий. Пришлось ему недолгое время быть и коробейником, ходить с коробом за плечами по глухим деревням Владимирской губернии, торгуя всякой мелочью, вроде той, которую и сейчас он прихватил с собой в путь.
Чиркова скитания обогатили неоценимым опытом. Он узнал не только деревню, но и город, повидал людей разных сословий и званий. Он мог быть своим не только среди недоверчивых, замкнутых, туго идущих на сближение с городским человеком сибирских и уральских крестьян, но и среди рабочих, солдат, торгового люда, жителей городской окраины.
Мало ли людей, подобных Данилке, обращали свой опыт, знания и талант на то, чтобы приспособиться, выйти в люди, стать хозяином. Может, и Данилку ждала такай судьба, если бы он не встретился с людьми, открывшими ему глаза на многое. Этих людей он всегда вспоминает с благодарностью и любовью.
Никогда не забудет Данилка большую палату госпиталя, плотно заставленную койками. В большое окно с утра бьет яркое весеннее солнце, освещая изможденные, желтые лица. Кого здесь только не встретишь! И пензенского белобрысого паренька, и могучего, как Тарас Бульба, украинца с берегов Днепра, и окающего волжского рыбака, и питерского рабочего, и московского студента. С утра стоит в палате шум: кто-то стонет, кто-то громко жалуется на жизнь, кто-то напевает, радуясь близящемуся выздоровлению, солнцу, весне,
Данилкина койка у окна. Ему хорошо видно отсюда, как набухают на деревьях почки и просыхает, готовясь рожать, земля. Данилке весело. Позади фронт, окопы, липкая грязь, орудийный гул, вши, жидкая похлебка и смерть. Рана заживает, и скоро снова придется надеть измятую, испятнанную тяжелую шинель. Но о будущем думать не хочется. Чему быть – того не миновать. А сегодня хорошо, все радует Данилку: и набухающие почки, и солнечное тепло, и ласковый взгляд всеобщей любимицы Кати – медицинской сестры.
Рядом с Данилкой лежит солдат – строгое, в морщинах лицо, внимательный взгляд серых умных глаз. Все величают его почтительно по имени-отчеству – Афанасий Михайлович. Есть в этом человеке что-то внушающее доверие, уважение.
В обед Афанасий Михайлович пододвигает Данилке свою тарелку с кашей: «Ешь!» Сам он ест очень мало и неохотно. Видно, одолевает его болезнь. Но он не жалуется. Иногда Данилка, просыпаясь ночью, замечает при свете ночника устремленный в потолок взгляд соседа. О чем он думает? Данилке хотелось бы узнать, но спросить не решается. Зато сосед выспрашивает Данилку о его жизни. Никто еще не слушал его с таким интересом и вниманием. И Данилка рассказывает об отце, о дяде Степане, о приказчиках в лавке, о жизни бурлацкой вольницы, о петербургских и московских ночлежках – словом, обо всем, что ему пришлось повидать и прочувствовать за недолгую жизнь. Слушая Данилку, Афанасий Михайлович словно оживал. Данилка только потом понял, что в эти часы сосед вспоминал и свою молодость, такую же неустроенную, скитальческую, как и его.
Как-то Афанасий Михайлович спросил Данилку:
– Ну, парень, а дальше как жить будешь?
Данилка пожал плечами, усмехнулся:
– Как-нибудь проживем.
– Это верно… Как-нибудь проживешь.
В словах соседа послышался упрек. Данилке захотелось понять мысли Афанасия Михайловича, и, чтобы вызвать его на разговор, он сказал:
– А чем я лучше других?
Но сосед ничего не ответил. Молча и отчужденно он отвернулся к стене. Данилка и сам не понимал почему, но его глубоко это задело. С тех пор он особенно внимательно присматривался к соседу. Он чувствовал, что Афанасий Михайлович знает что-то такое, что необходимо узнать и ему.
Как-то ночью под храп, доносившийся с соседних коек, Афанасий Михайлович рассказал Данилке о рабочих кружках на Семениковском заводе в Петербурге, о 9 января, о людях, которые хотят изменить плохо устроенную жизнь.
В представлении Данилки это были богатыри, особые люди, совсем не такие, как он. Вот было бы счастье, если бы ему довелось повидать кого-нибудь из них!
Данилка и не подозревал, что такой человек рядом с ним.
Постепенно узнавал он о жизни Афанасия Михайловича. Однажды, сидя на койке соседа и вслушиваясь в его глуховатый голос, Данилка узнал, что Афанасий Михайлович сидел в тюрьме, бежал из нее и скрывался. Долгое время ему пришлось жить под чужой фамилией, по подложному паспорту. Его преследовали жандармы. Но у Афанасия Михайловича было много товарищей, которые помогали ему скрываться. Это были товарищи по партии. Так Данилка впервые узнал о большевиках.
Он стал жадно выспрашивать Афанасия Михайловича. И чем больше он слушал и узнавал, тем сильнее его тянуло к этим людям. Он понимал, что теперь уже не сможет жить по-старому. То, что он узнал, заставило его иначе, чем прежде, взглянуть на себя и свою жизнь.
Афанасий Михайлович как-то сказал Данилке:
Данилка слушал эти слова затаив дыхание» Он понимал, что это и прощание с Афанасием Михайловичем, и напутствие в новую жизнь.
Вскоре он выписался из госпиталя. Прежде чем окончательно распрощаться с большим четырехэтажным зданием госпиталя, где он пробыл почти месяц, Данилка постоял на улице, освещенной весенним солнцем, среди снующих, занятых людей. Он пытался найти окно, за которым лежал Афанасий Михайлович. Хотелось рассказать этому человеку, как глубоко он запал в Данилкино сердце. Но словами об этом не скажешь. Об этом должна будет сказать отныне вся Данилкина жизнь.
Весело оповещая о своем приходе, на улице села появляется коробейник. Потряхивая каштановой шевелюрой, улыбаясь во весь большой рот, он раскладывает на чьем– нибудь крыльце свое богатство. Из короба, как фокусник из чудесной шкатулки, он вынимает то сверкающий красками платок, то узорчатый ситец на платье, то маленький ящик из морских ракушек, то нитки для вышивания, то иголки, то кольцо с огромным, переливающимся на солнце камнем. Коробейник задорно расхваливает свой товар. Обступившие женщины зачарованно смотрят ему в руки, ловко выхватывающие из короба то одно, то другое. Кто-то уже примеривает платок, бежит в избу за деньгами. Сзади, посмеиваясь, переминаются мужики, подошедшие на зазывной голос коробейника.
– Эй, купец, табачком не богат? – раздается из задних рядов голос.
Коробейник богат и табачком. Расторговавшись, он заносит свой короб в чью-нибудь избу, куда сразу же набиваются люди. Всем хочется поговорить с бывалым, многое повидавшим человеком. Особенно теперь, когда все живут слухами, жадно ловят каждую новость. На столе появляется бутылка с мутным самогоном. Постепенно завязывается разговор о том, что происходит на белом свете, о ценах на хлеб, на ситец, о войне. Мужики осторожно прощупывают коробейника: что за человек, можно ли доверять? И, убедившись, что этот веселый, улыбающийся, громкоголосый парень не какой-нибудь городской пройдоха, только и думающий о том, как нажиться да обобрать, а, можно сказать, свой, неопасный, душа нараспашку, начинают говорить откровенно, выкладывать все, что наболело на душе.
С разными людьми сталкивался в деревнях и селах Данилка. Были среди них прижимистые хозяйчики, спрятавшие свой хлеб в ямы, притаившиеся, ждущие, чья возьмет, чтобы потом потихоньку пристроиться к победившим и снова пустить корни; были матерые кулаки, отправившие своих сыновей в белую армию, связанные с бурлившим, враждебным Советской власти богатым уральским казачеством; были и бедняки, понимающие, что пришел их час. Данилка чутьем угадывал, с кем говорит, умел вовремя сказанным словом потушить недоверие, вызвать на откровенность.
Случалось, кипит душа от гнева и злобы, сжимаются невольно кулаки, кровь ударяет в голову, а надо терпеливо выслушивать излияния какого-нибудь прохвоста, поверяющего свои заветные мысли о том, как, бог даст, одолеют смуту, утихомирят голытьбу.
Только однажды, не стерпев, Данилка, с ненавистью глядя в маленькие, потонувшие в мясистом лице, хитрые глаза, холодно, спокойно сказал – словно отрезал:
– Скоро вас, живоглотов, возьмем к ногтю. Азин вас и причастит, и грехи отпустит.
И, глядя, как отпрянул звероватый человек с окладистой бородой, громко расхохотался:
– Что, идол, глаза вылупил? Не ждал?
Этот случай чуть не имел печальных последствий. Бормоча ругательства, кулак, выслушав Данилку, исчез и через несколько минут вернулся с двумя такими же угрюмыми, накаленными злобой бородачами, как и он сам. Но Данилки уже и след простыл. Наскоро одевшись и захватив короб, он, как только кулак вышел из избы, выскочил за ним и задами выбрался из села, ушел в лес. Только отойдя далеко от села, Данилка перевел дух. Нет, это была непозволительная роскошь – позволить себе хоть однажды вы– плюнуть в лицо врагу все, что клокотало в нем.
Переходя из села в село, шатаясь по базарам, встречаясь с крестьянами, солдатами, бабами, охотно вступающими в разговор с веселым парнем, Данилка постепенно, по крупицам собирал ценнейшие сведения. Память у него была крепкая. Он легко запоминал номера воинских частей, фамилии офицеров, командующих ими, названия населенных пунктов. Кое-что для верности записывал, а бумажку прятал в надежное место – в воротник пиджака, каждый раз распарывая его и затем аккуратно зашивая по шву.
В одной деревне Чирков столкнулся с под» выпившим солдатом. Полк, в котором служил солдат, несколько дней назад прибыл на этот участок фронта. Солдатам обещали перед наступлением выдать новое обмундирование вместо заношенной, истрепанной формы, которую они носили до сих пор. И вот солдат щеголял в новых сапогах.
Из мельчайших подробностей и, казалось бы, незначительных штрихов постепенно складывалась довольно ясная картина происходящего. Тыл белых на большом участке жил напряженно, лихорадочно, по дорогам передвигались военные обозы, подвозились боеприпасы. Данилка пытался прощупать район сосредоточения войск – он не сомневался, что белые собирают ударный кулак для наступления, – но это ему не удавалось сделать, не хватало данных. Надо бы еще побродить, по» слушать да выспросить, но приближался день, когда он, по уговору с Азиным, должен вернуться. В этот день Азии будет ждать его в штабе дивизии. Задерживаться нельзя: сведения, уже собранные им, нужны штабу. Азин строго предупредил, чтобы он вернулся в срок. Поколебавшись, все же Данилка решил, что приказ нарушать не имеет права. Если комдив найдет нужным, пошлет его снова в разведку. А сейчас пора собираться в обратный путь.
Чирков решил нанять в деревне подводу, чтобы скорее добраться до фронта. Никто не соглашался везти его в этом направлении – другое дело, если бы он ехал поглубже в тыл. Данилка долго ходил из дома в дом, уговаривая хозяев. В одной избе, побогаче и почище других, он неожиданно наткнулся на офицера, сидящего вместе с хозяином за столом, уставленным бутылками, тарелками с огурцами, картошкой, мясом. Воинских частей в деревне не было, и Данилка, озадаченный неожиданной встречей, замялся на пороге избы. Но отступать было поздно. Офицер и хозяин молча, выжидательно смотрели на него. Овладев собой, Данилка шагнул в комнату.
– Здравствуйте, господа хорошие, – немного развязно приветствовал он сидящих за столом.
– Ну, здравствуй, коли не шутишь, – неохотно ответил хозяин.
Офицер продолжал молчать и изучающе осматривал Данилку с головы до ног.
Чирков поспешно изложил свою просьбу. Не подвезет ли, мол, хозяин, он мог бы хорошо заплатить. А то устал со своим коробом ходить пеши, ноги ведь не казенные.
Данилка подкупающе улыбался. Но те двое за столом продолжали угрюмо на него смотреть. Наконец офицер встал и, подойдя вплотную к Данилке, дыша на него самогоном, спросил:
– Подвода нужна? А куда ехать собрался?
Данилка, как только вошел в избу, понял, что офицер неминуемо спросит его об этом. Он видел, что тот пьян, задирист, недоволен тем, что ему помешали допить самогон, и с ненавистью оглядывает его с головы до ног… Нужно сохранить самообладание и ничем не выдать опасений. Впрочем, роль, которую ему предстояло сейчас сыграть, была продумана давно.
Глядя в переносицу офицера, Чирков твердо произнес:
– Куда еду – сказать не могу.
Офицер с погонами капитана, отступив, на шаг, потребовал:
– Предъявите документы!
– Для этого мы должны остаться вдвоем, – в свою очередь твердо потребовал Чирков.
В подкладке его пиджака было зашито удостоверение, которое уже не раз ему приходилось пускать в ход во время своих путешествий по вражеским тылам. Оно принадлежало опытному контрразведчику белых. Данилке оно досталось после того, как схваченный в тылу Красной Армии контрразведчик был доставлен в чеверевский штаб. Теперь, пришло время снова воспользоваться им.
Хозяин избы, внимательно вслушивающийся в разговор Данилки с капитаном, встал и нехотя вышел во двор. Как только он вышел,
Данилка вспорол подкладку пиджака, достал аккуратно сложенную вчетверо бумажку и протянул капитану. Тот, отойдя к окну, жадно впился в нее глазами. Пока капитан изучал бумажку, Данилка успел осмотреть подтянутую фигуру старого матерого служаки. Ему хорошо был знаком этот тип офицеров, щеголявших своей выправкой, пьяниц и бабников, умевших прикинуться рубахой-парнем. Но знал он, что под этой личиной часто скрывает свою действительную суть злобный, наблюдательный и опасный враг.
Капитан подошел к Чиркову, вернул ему бумажку:
– Извините, господин подпоручик. Осторожность никогда не мешает, особенно в прифронтовой полосе. Этот район кишит шпионами красных.
– На вашем месте я поступил бы точно так же, – примирительно произнес Чирков.
– Давайте познакомимся. Шабельский, Константин Петрович, – представился капитан. – Ваша фамилия мне уже известна, господин подпоручик. Когда-то я служил вместе с вашим однофамильцем. Полковник Зубков не ваш ли родственник?
– Нет, в нашем роду полковников пока не числится, – улыбнулся Чирков.
Для того чтобы сойти за подпоручика, Данилка должен был обладать известными навыками в обращении. Он умел говорить с господами, научился еще в приказчиках. С офицерами он тоже понаторел в общении на фронте в годы империалистической войны. Но все же ему, конечно, ни при каких обстоятельствах не удалось бы скрыть свое простонародное происхождение. Поэтому, пользуясь документами Зубкова, Данилка разыгрывал роль человека простого, начавшего службу в солдатах и получившего чин за боевые заслуги – в русской армии это случалось к концу войны.
– Если не возражаете, пойдемте ко мне, – любезно, видимо, желая загладить недавнюю грубость, предложил капитан.
– Вы разве не здесь живете?
– Нет, я рядом, зашел сюда по делу.
В избе, куда привел Чиркова капитан, сидел рослый детина с глазами цвета переспелой вишни и шапкой курчавых волос. Он был в офицерской форме с погонами поручика. Шабельский отрекомендовал своего спутника:
– Подпоручик Зубков.
Офицер с недоумением воззрился на Данилку. Шабельский рассмеялся:
– Ничему не следует удивляться в наше время, господа. Еще Козьма Прутков сказал: «Если увидишь на клетке слона надпись «Тигр» – не верь глазам своим». Или что-то в этом роде. Давайте лучше раскинем скатерть-самобранку. Подозреваю, что наш гость не откажется от стаканчика. Не так ли, подпоручик? – И Шабельский в предвкушении уже далеко не первого сегодня стаканчика потер руки и заговорщически подмигнул Данилке.
Поручик вышел из комнаты и вскоре вернулся с двумя бутылками самогону. В мгновение ока на столе появилась обычная деревенская закуска: грибы, огурцы, сало. Ковыляя, не глядя ни на кого, в комнату вошла старуха с кипящей сковородкой в руках. В сердцах швырнув сковородку с яичницей на стол, она вышла, пробормотав что-то не слишком лестное для своих постояльцев.
Шабельский свистнул ей вслед:
– Ведьма. Как бы отравы не подмешала.
Но тут же, положив себе на тарелку чуть не половину яичницы, он с аппетитом принялся за нее.
Усердно подливая самогон в стакан, стоящий перед Данилкой, и сам то и дело прикладываясь к стакану, Шабельский занимал гостя разговором на самые мирные, бытовые темы. Лицо его постепенно наливалось бурой краской, но он не пьянел. Чувствовалось, что этот человек умеет и любит пить.
Вспомнили довоенную спокойную жизнь, Москву, где долгое время служил капитан, знаменитый московский ресторан «Славянский базар», славящийся какой-то особенной ухой и расстегаями. Кудрявый поручик больше молчал и, угрюмо закусывая огурцом, то и дело мельком оглядывал Данилку. Видимо, вдохновенные воспоминания капитана о роскошной жизни в Москве, ресторанах, ухе и необыкновенно расторопных официантах мало увлекали его. Данилка понимал, что он должен поддержать разговор. Неизвестно, из каких глубин памяти выплыли вдруг сведения, почерпнутые у приказчиков, любящих посмаковать различные подробности из жизни господ. С видом знатока он похвалил салат «оливье», который изготовлялся по особому рецепту поваром-французом в ресторане московского летнего сада «Эрмитаж». Щегольнув салатом, Данилка дал понять, что ему тоже не чужды удовольствия вольготной жизни, и это было отмечено Шабельским. Капитан, конечно, не зря завел этот, как будто безобидный, разговор: он прощупывал своего собеседника.
Это была опасная тема, – того и гляди, поскользнешься. Данилка разгадал тактику капитана, но от этого было не легче. Соревноваться с ним в рассказах из офицерской жизни он долго не мог. Ничего не стоило ляпнуть что-нибудь невпопад. Нужно было перехватить инициативу и заставить капитана отвлечься от столь милых его сердцу воспоминаний.
– Честно говоря, господа, я, как человек простой, предпочитаю любым ресторанным разносолам одно блюдо, которое так хорошо умела готовить моя мать…
Произнося эти слова, Данилка обращался к кудрявому поручику, продолжавшему молча пить и закусывать. Ему хотелось вовлечь в беседу эту загадочную и, кажется, не сулящую добра личность и в свою очередь постараться прощупать ее. Но поручик никак не реагировал на Данилкины слова. Он снова молча разлил мутную жидкость по стаканам. Зато капитан с живейшим интересом отнесся к тому, о чем говорил Данилка. Узнав, что речь идет о сибирских пельменях, он зажегся. Очевидно, сведения Шабельского о богатствах русской кухни были неисчерпаемы. Глядя светлыми внимательными глазами, резко выделявшимися на налитом бурой краской худощавом лице, он рассказал, как однажды на спор съел чуть ли не ведро сибирских пельменей и с тех пор сохранил самую нежную память о гостеприимных сибиряках. Закончив о пельменях, он в упор спросил Данилку:
– А вы сибиряк?
– Нет, я из этих мест, с Урала, – ответил Данилка.
– Завидно… Хорошо знаете местные условия?
– Неплохо…
– Это чувствуется.
– В чем же? – полюбопытствовал Данилка. Капитан пожал плечами:
– Не могу вам объяснить. Знаете, у меня нюх, – и он выразительно сморщил нос. – Говорят, лингвисты по говору определяют, из каких человек мест. А я нюхом чую.
Данилка с тревогой ждал, что последует за этим многозначительным сообщением. Капитан, встав, молодцевато зашагал по комнате. Видимо, ему хотелось показать, что он полностью владеет собой, несмотря на выпитый самогон. Твердо ступая, он обогнул стол и остановился за спиной Данилки.
– Вы верите в свою звезду, подпоручик?
Данилка ответил с искренней убежденностью:
– Верю.
– И правильно делаете. У каждого человека есть звезда, у одного – счастливая, у другого – нет. Не знаю, как у вас, но у меня определенно счастливая звезда. Вот, например, встретились мы с вами. Случай? Да, случай– Но наворожила этот случай моя звезда.
– Почему же именно ваша, а не моя? – спросил Данилка.
– Да потому, что не знаю, как вам, а мне определенно повезло, что я встретил вас.
Трудно было понять, на что намекает капитан. Во всяком случае, ощущать его присутствие за своей спиной было неприятно. Данилку тянуло встать, повернуться лицом к капитану. Но он остался сидеть на стуле.
– У меня тоже есть причина благодарить судьбу за нашу встречу.
И тут вдруг угрюмый поручик впервые раскрыл рот.
– Я слышу признания в любви, – с какой– то натянутой улыбкой сказал он.
Капитан, так же подчеркнуто твердо и молодцевато шагая, обогнул стол, сел на свое место.
– Подпоручик Зубков отправляется в тыл красных со специальным заданием, – по-деловому сухо и даже немного торжественно сообщил он.
Кудрявый детина усмехнулся. Шабельский поднял стакан:
– За успех вашего предприятия, дорогой коллега!
Выпив самогон, он снова наполнил стаканы.
– Пока пьем, мы живем. Будем пить и веселиться, господа, ибо никто не поручится, что завтра мы сможем так же приятно провести время.
И капитан проследил, как Данилка выпил свой стакан до дна.
Нужно было как-то ответить словоохотливому капитану, и Данилка сказал:
– Люблю веселых людей. Очень хорошо, что мы имеем возможность посидеть так в своей компании. Для меня это последняя возможность побыть среди своих. Я скажу прямо, господа, мне особенно приятно провести последние часы перед встречей с красными с такими достойными представителями русского воинства, как вы.
Эта речь потребовала от Данилки величайшего усилия. Он почувствовал, как мелкие капельки пота выступили на лбу и висках. Сказывалось, видимо, напряжение двух часов, проведенных в обществе офицеров. Данилка понимал, что за наигранной веселостью капитана что-то таится. С ним вели игру, вели искусно, не торопясь, не выпуская инициативу из рук. Пожалуй, лучше всего под каким-нибудь предлогом уйти. Данилка встал, но молчаливый поручик грубовато остановил его, спросив:
– Когда собираетесь переходить линию фронта?
Данилка улыбнулся:
– Простите, поручик, на этот вопрос по долгу службы ответить не могу.
– Правильно. Осторожность – основа успеха. – Шабельский встал, подошел к окну, выглянул наружу. Затем, резко распахнув дверь, словно для того чтобы проверить, не подслушивают ли их, вышел в сени. Вернувшись, плотно прикрыл за собой дверь, сказал Данилке:
– Садитесь. Надо поговорить.
Данилка сел. Шабельский не торопясь закурил, выпустил струю дыма к потолку и, следя» как она тает в воздухе, спросил:
– Вам приходилось бывать у красных?
Данилка, помедлив, ответил нехотя:
– Приходилось.
– Вот видите, я же говорил, что рам бог свел нас в этой дыре. Вот что, подпоручик, хватит играть в прятки. – И Шабельский, точно выбирая слова, быстро изложил суть дела.
Оказалось, что офицеры совсем неслучайно забрели в деревню невдалеке от фронта. Утром им предстояло выйти отсюда в том же направлении, что и Данилке. Они получили задание перейти линию фронта, проникнуть в глубокий тыл красных. Где-то там они должны были встретиться с людьми, ожидающими их прихода, и вручить им инструкции от белого командования. Данилка слушал капитана, боясь упустить слово.
– Если не возражаете, мы можем линию фронта перейти вместе, – говорил Шабельский. – Вы, подпоручик, как человек опытней, знающий местные условия, поможете нам на первых порах.
– Если только могу быть полезен… От всей души.
Теперь становилось понятным все: и присутствие офицеров в деревне, где не было войск, и повышенный интерес, проявленный ими к Данилке. Ясно, что они, как люди мало знакомые с местными условиями, рады воспользоваться его помощью, конечно, чтобы потом, когда минет в нем нужда, любой ценой избавиться от него.
