Текст книги "Система SSS: Наследник Забытых Богов (СИ)"

Автор книги: Мэрроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

Слова отца врезались в память раскалённым железом.

– Единственная надежда – Сергей, – прошептал Дмитрий одними губами, копируя интонацию отца. – А я… я просто ничтожество.

Он постоял ещё секунду, глядя на дверь за которой решалась его судьба без него. Потом развернулся и пошёл прочь – тихо, чтобы никого не потревожить.

Внутри, на правой руке, едва заметно пульсировала чёрная метка – та самая, которую оставила Тёмная Сущность в их прошлую встречу. Она слабо светилась в темноте коридора, но Дмитрий не замечал этого.

Он думал о другом.

О том, что слова отца – правда.

О том, что он действительно слаб.

И о том, что если он хочет что-то изменить – ему нужна сила. Любая. Любой ценой.

Чёрная метка на руке пульсировала чуть ярче, словно чувствуя его мысли.

Словно одобряя их.

Глава 53: Шёпот под кожей

Коридор был пуст.

Тихий, тёмный, слишком длинный.

Дмитрий Волков шёл, не разбирая дороги, и его шаги звучали глухо, будто старый особняк проглатывал каждый звук раньше, чем тот успевал родиться. За высокими окнами плескалась чёрная московская ночь. В стекле отражалось его лицо – бледное, вытянутое, чужое.

«Ничтожество».

Слово отца всё ещё звучало в голове.

Не как воспоминание.

Как приговор.

Дмитрий остановился у поворота, упёрся ладонью в холодную стену и медленно выдохнул. Воздуха всё равно не хватало. Будто кто-то невидимый сжал пальцы на его горле и лениво наблюдал, как он пытается не задохнуться.

– Я не слабый, – прошептал Дмитрий, стиснув зубы и глядя в пол.

Собственный голос показался ему жалким.

Слишком тихим.

Слишком неуверенным.

На правой руке под рукавом рубашки вдруг стало горячо.

Дмитрий вздрогнул и резко задрал ткань вверх. Сначала он решил, что это просто нервы, просто злость, просто ещё один приступ бессилия. Но жар не исчез. Наоборот – усилился, запульсировал, словно под кожей кто-то раздувал крошечный уголёк.

Он уставился на запястье.

Чёрная метка, которую он прежде видел лишь мельком, теперь проступила отчётливо. Это было уже не пятно, не ожог и не случайный след. Тонкие тёмные линии, похожие на переплетённые шипы, опоясывали запястье и тянулись выше, к предплечью. В самой середине метки что-то едва заметно мерцало багровым.

– Что за… – выдохнул Дмитрий, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Жар ударил сильнее.

– Твою же… – сквозь зубы прошипел он и прижал руку к груди.

На миг ему показалось, что пол под ногами качнулся. Стены коридора дрогнули и потемнели, будто тени в углах вдруг стали глубже, гуще, живее.

А потом он услышал голос.

– Ты злишься, – мягко произнёс кто-то.

Дмитрий резко вскинул голову и оглядел коридор.

Никого.

Только портреты предков на стенах, тяжёлые шторы и тусклый свет бра. Всё как всегда.

Но голос был.

Не снаружи.

Внутри.

– Кто здесь? – выдохнул Дмитрий, пытаясь придать тону жёсткость.

Получилось плохо.

– Тот, кто услышал тебя, – с ленивым спокойствием ответил голос.

По позвоночнику пробежал холод.

Голос был низким, мягким, почти ласковым. И именно от этой мягкости хотелось бежать. В нём не было ярости, не было прямой угрозы – только уверенность хищника, который давно знает, что добыча уже не уйдёт.

– Покажись, – процедил Дмитрий, отступая на полшага и сжимая больную руку.

Несколько секунд висела тишина.

Потом в окне, в чёрном отражении стекла, за его плечом что-то шевельнулось.

Дмитрий резко обернулся.

Никого.

Он снова посмотрел в стекло – и увидел фигуру.

Высокую.

Размытую.

Слишком тонкую для человека.

Лица не было видно. Только два тусклых огонька на месте глаз.

Дмитрий отшатнулся и ударился спиной о стену.

– Ты боишься, – с удовлетворением произнёс голос. – Это хорошо. Значит, ты ещё не до конца глуп.

– Убирайся из моей головы! – сорвался Дмитрий, уже не пытаясь звучать спокойно.

– Из твоей? – тихо усмехнулся голос. – Нет, мальчик. Я уже внутри.

Метка на руке вспыхнула болью.

Дмитрий зажмурился и едва не вскрикнул. Перед глазами на секунду потемнело, и в эту тьму хлынули образы – быстрые, рваные, чужие.

Кровь на снегу.

Чёрные разломы в небе.

Чьи-то руки, покрытые тьмой до локтей.

Крики.

Огонь.

И сила.

Много силы.

Такой, от которой перехватывало дыхание.

Такой, которую он никогда в жизни не чувствовал в себе.

Он зажмурился сильнее, но это не помогло. Видения стали только ярче.

Он увидел самого себя.

Не нынешнего – слабого, дрожащего, загнанного в угол.

Другого.

Высокого. Прямого. Опасного.

Отец смотрел на него с уважением.

Нет.

Со страхом.

И это было сладко.

До болезненного сладко.

– Ты хочешь силы, – прошептал голос с почти интимной мягкостью. – Не ради славы. Не ради дома. Не ради фамилии. Ради одного простого чувства.

Дмитрий молчал, тяжело дыша.

Он уже знал, что сейчас услышит.

– Чтобы больше никто не смел смотреть на тебя сверху вниз, – договорил голос.

Пальцы левой руки сами собой сжались в кулак.

Перед глазами всплыло лицо отца.

Потом – лицо Сергея.

Потом – насмешливые лица студентов, которые всегда знали, кого стоит бояться, а кого можно пнуть без последствий.

И, как назло, следом появилось ещё одно лицо.

Морозов.

Этот выскочка.

Этот никто.

Этот мусор, который почему-то снова и снова вставал у него на пути и смотрел так, будто видел его насквозь.

В груди вскипела злость.

Чистая.

Яркая.

Удобная.

– Что ты хочешь взамен? – хрипло спросил Дмитрий, не отрывая взгляда от отражения.

Голос тихо рассмеялся.

– Умный вопрос, – почти ласково заметил он. – Слишком умный для мальчика, которого дома называют ничтожеством.

Дмитрий дёрнулся так, будто получил пощёчину.

– Я спросил: что тебе нужно? – жёстче повторил он и сжал челюсти.

– Сейчас? Ничего, – спокойно ответил голос.

– Ложь, – процедил Дмитрий, чувствуя, как злость помогает держаться.

– Нет, – возразил голос. – Пока что мне нужен только твой выбор.

Жар в метке стал терпимее. Не исчез, но словно перестал жечь и начал… ласкать. Почти успокаивать.

Это было мерзко.

И очень соблазнительно.

– Выбор? – переспросил Дмитрий, сглотнув.

– Да, – ответил голос с тихим удовлетворением. – Я не люблю брать силой то, что можно получить добровольно. Когда человек сам открывает дверь, входить гораздо приятнее.

Тень в отражении шевельнулась ближе.

Теперь Дмитрий видел чуть больше: очертания длинных пальцев, тонкую шею, неестественно ровную осанку. И полное отсутствие лица. Вместо него была гладкая тьма.

– Я могу дать тебе путь, – продолжил голос. – Не победу. Не готовую корону. Это сказки для идиотов. Но путь – да. Настоящую силу не дарят. Её берут, пережигая себя изнутри. Ты готов на это, Дмитрий Волков?

Он должен был сказать «нет».

Должен был позвать охрану, семейных магов, мать, кого угодно.

Должен был испугаться.

Но вместо страха в нём росло другое.

Яростное, чёрное облегчение.

Кто-то наконец предлагал ему не жалость.

Не снисхождение.

Не очередной «шанс».

Силу.

Пусть с ядом.

Пусть с когтями.

Пусть с бездной на дне.

Но силу.

– Что нужно делать? – спросил Дмитрий, и собственный голос уже звучал твёрже.

На этот раз голос не рассмеялся.

Он стал тише.

И от этого – страшнее.

– Для начала перестань врать самому себе, – произнёс он. – Ты не хочешь, чтобы тебя приняли. Ты хочешь, чтобы тебя боялись.

Метка вспыхнула.

В коридоре погасло одно из бра.

Потом второе.

Тень скользнула по стенам, по потолку, по полу – и на миг весь мир вокруг Дмитрия оказался будто затоплен вязкой чёрной водой.

Он слышал только собственное дыхание.

Слишком быстрое.

Слишком жадное.

– Если приму тебя, назад дороги не будет? – прошептал Дмитрий, не узнавая самого себя.

– Назад? – почти нежно переспросил голос. – Мальчик, у тебя никогда не было «назад».

Дмитрий закрыл глаза.

Перед ним снова возникло лицо отца.

«Ничтожество».

Потом лицо Морозова.

Спокойное. Уверенное. Как будто мир уже однажды пытался его сломать – и не смог.

Это бесило сильнее всего.

Почему у него получилось?

Почему у Морозова – этого мусора, этого низкорангового недоразумения – в глазах была сила, которой не было у него, сына Великого дома?

Почему?

Почему?

Почему?!

– Хорошо, – выдохнул Дмитрий после долгой паузы.

Даже дом будто замер.

– Я согласен выслушать, – уже твёрдо сказал он и медленно выпрямился. – Только выслушать. Без клятв. Без служения. Без рабства.

На миг ему почудилось, что тьма в окне улыбнулась.

– Конечно, – ответил голос спокойно и уверенно. – Я никуда не тороплюсь.

Метка на руке медленно остыла.

Свет в бра вернулся.

Коридор снова стал обычным. Тихим. Пустым. Без всяких фигур в отражении.

Но Дмитрий уже знал: пустым он больше не будет никогда.

Он опустил рукав, спрятав метку, и медленно выпрямился.

Сердце билось часто.

Слишком часто.

Но впервые за очень долгое время внутри не было пустоты.

Там было ожидание.

Тёмное.

Голодное.

Живое.

И когда он пошёл дальше по коридору, шаги его звучали уже иначе.

Не как у мальчика, которого сломали.

Как у человека, который решил сломаться сам – в надежде стать чем-то куда более опасным.

Под Псковом утро начиналось с тишины.

Не городской, натянутой и искусственной, а настоящей – с далёким лаем собаки, с хрустом пола под босыми ногами, с запахом сырого дерева и чая, который мать ставила на плиту раньше, чем солнце окончательно поднималось над огородами.

Алексей проснулся ещё до рассвета.

Старая привычка.

Тело, даже после полного восстановления системой, всё равно жило по другим законам. В прошлой жизни он спал чутко, урывками, как человек, которого могут поднять по тревоге в любой момент. За годы это въелось глубже костей.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал.

Рядом, на соседней подушке, тихо сопел Глим.

Во сне он выглядел ещё меньше – пушистый комок серебристой шерсти с подёргивающимися ушами и хвостом, который время от времени сам собой дёргался, будто питомцу снилось, что он за кем-то гонится.

Алексей невольно усмехнулся.

Странно.

Ещё неделю назад мысль о том, что рядом кто-то будет спать спокойно, доверчиво, не ожидая удара, показалась бы ему почти нелепой.

Теперь это было реальностью.

Он осторожно сел на кровати. Пружины тихо скрипнули.

Третий глаз Глима приоткрылся первым.

– Уже утро? – сонно пробормотал Глим, не поднимая головы.

– Для нормальных людей ещё нет, – спокойно ответил Алексей, натягивая на себя старую футболку.

Глим приподнялся, зевнул так широко, что стал похож на маленький зубастый котёл, и недовольно дёрнул ухом.

– А для ненормальных? – спросил он, морща нос.

– Для ненормальных уже давно пора вставать, – сухо сказал Алексей и потянулся к двери.

Глим обиженно шмыгнул носом и сполз с подушки.

– Я питомец великого охотника, а не солдат на побудке, – трагично сообщил он, свешивая лапы с края кровати.

– Пока живёшь со мной, разницы никакой, – невозмутимо ответил Алексей.

– Жестокий ты, – пожаловался Глим, но всё равно полез следом.

Алексей усмехнулся, проверил, на месте ли кулон, и двинулся к двери.

Привычка проверять выходы, окна, расстояние до потенциального оружия включалась сама собой. Даже здесь. Даже дома. Особенно дома.

Это раздражало.

Но он не пытался с этим бороться.

Пока рано.

На кухне уже горел свет.

Мать стояла у плиты в старом халате, с небрежно собранными волосами, и переворачивала оладьи. Алексей замер на пороге на секунду – не потому, что увидел что-то необычное, а потому, что именно в этом и была странность.

Обычность.

Тихая кухня.

Запах масла.

Чайник.

Живой человек, который не ждёт от тебя отчёта о потерях, не требует идти в прорыв, не вешает на тебя жизни тысяч людей.

Просто мать, готовящая завтрак.

– Опять не спишь с рассветом? – спросила она, не оборачиваясь.

– Привычка, – коротко ответил Алексей и сел за стол.

– В твоём возрасте у людей обычно другие привычки, – заметила мать, переворачивая очередную оладью.

– У меня вообще много недостатков, – сказал Алексей и пожал плечами.

Она обернулась, поставила перед ним тарелку и внимательно посмотрела в лицо.

Слишком внимательно.

За последние дни она уже не раз ловила его на том, что он двигается слишком тихо, слишком точно, слишком… не по-мальчишески. И если обычные матери многое предпочитают не замечать, то совсем слепыми они не бывают.

– Ты изменился, Лёш, – вдруг сказала она, не сводя с него глаз.

Алексей спокойно выдержал её взгляд и взял оладью.

– Люди иногда меняются, – ответил он ровно.

– За лето – да, – медленно произнесла она. – Но не так.

Он пожал плечами.

– Академия учит быстро, – сказал он, делая вид, что полностью сосредоточен на завтраке.

– Академия? – с сомнением переспросила мать. – Или что-то ещё?

Из спальни донёсся тихий стук.

Потом ещё один.

Алексей даже не вздрогнул. Только чуть повернул голову.

Глим, конечно.

Наверняка опять неудачно спрыгнул с подушки.

Мать нахмурилась.

– У нас что, мыши завелись? – спросила она, прислушиваясь.

– Если и завелись, то очень наглые, – невозмутимо ответил Алексей.

– Посмотрю потом, – пробормотала она, снова отворачиваясь к плите.

– Не надо, – слишком быстро сказал Алексей.

Мать медленно подняла брови.

– Почему это? – спросила она, уже откровенно настораживаясь.

Алексей на секунду задумался.

– Потому что… я сам разберусь, – ответил он, стараясь говорить спокойно.

Подозрительности в её взгляде стало ещё больше.

Под столом что-то мягко ткнулось ему в ногу.

Он не посмотрел вниз, но почти видел, как Глим уже устроился в тени у стула.

– Ты вообще меня слушаешь? – вдруг спросила мать.

– Слушаю, – ответил Алексей, продолжая есть.

– И что я сказала? – прищурилась она.

Алексей едва заметно усмехнулся.

– Что я изменился, слишком рано встаю и, вероятно, прячу в доме что-то подозрительное, – перечислил он.

Мать фыркнула.

– Ну хоть уши у тебя работают, – сказала она и отвернулась.

Когда она вновь занялась плитой, Алексей чуть наклонился вниз.

– Не высовывайся, – шёпотом бросил он под стол.

– Я и не высовываюсь, – оскорблённо прошептал в ответ Глим. – Я тактически присутствую.

Алексей едва не усмехнулся.

Разговор вроде бы закончился.

Но он видел: не закончился.

Просто отложился.

Как многие вещи между близкими людьми – не решён, не забыт, просто временно оставлен на потом.

Днём Алексей выбрался во двор.

Небо было светлым, прозрачным, летним. По тропинке к калитке тянулась полоска пыли. Соседский пёс дрых у забора, лениво приоткрывая один глаз всякий раз, когда Глим, устроившись у Алексея на плече, слишком заинтересованно принюхивался в его сторону.

– Не смотри так, – тихо сказал Алексей, косясь на питомца.

– А что? – удивился Глим и шевельнул ушами. – Он первый начал быть собакой.

– Гениальное замечание, – сухо отозвался Алексей.

– Я вообще умный, – с достоинством заявил Глим.

– Да, я заметил, – ответил Алексей.

Они дошли до старого сарая, где хранились дрова, инструменты и всякий хлам, который был нужен раз в десять лет, но выбросить его почему-то никто не решался. За сараем начинался пустырь, а дальше – редкий лесок. Нормальное место для проверки навыков.

Не идеальное.

Но сойдёт.

Алексей огляделся, привычно оценивая обзор, пути отхода, расстояние до деревьев.

– Начнём, – сказал он, остановившись посреди пустыря.

– С чего? – тут же оживился Глим.

– С того, что ты перестанешь просто быть милым комком шерсти и станешь полезным милым комком шерсти, – ответил Алексей, разминая пальцы.

Глим возмущённо выпрямился на его плече.

– Я уже полезный, – заявил он. – Я морально поддерживаю.

– Это бесценно, – согласился Алексей с невозмутимым лицом. – Но сегодня попробуем что-нибудь, что ещё и убивает врагов.

Глим тут же приосанился.

– Вот! Совсем другой разговор, – довольно сказал он.

Алексей активировал Сканер, проверяя периметр. Никого.

Хорошо.

Потом поднял руку.

– Световой Прокол, – спокойно произнёс он.

Сгусток света сорвался с пальцев и врезался в старую доску сарая. Древесина хрустнула, оставив аккуратное дымящееся отверстие.

Глим уважительно присвистнул.

– Сильнее, – заметил он, глядя на дыру. – Можно было и мощнее.

– На пятом уровне – неудивительно, – ответил Алексей и опустил руку.

– А если с моим усилением? – с интересом спросил Глим.

Система откликнулась привычным холодком.

Режим слияния с питомцем активирован.

На одно мгновение мир стал чуть резче. Чуть ярче. Мышцы налились лёгкостью, мана потекла ровнее, а в голове будто щёлкнул дополнительный контур концентрации.

Алексей коротко выдохнул.

– Интересно… – тихо произнёс он, прислушиваясь к себе.

– Что? – оживился Глим, уже почти слившийся с его аурой.

– Ты не просто усиливаешь характеристики, – сказал Алексей, пробуя новое состояние. – Ты сглаживаешь переходы.

– Это хорошо? – настороженно уточнил Глим.

– Это очень хорошо, – ответил Алексей.

Он шагнул в сторону, активировал Скрытность, потом сразу – Ледяное Спокойствие. Время словно растянулось. Воздух стал плотнее. Каждое движение – отчётливым. Каждая деталь – резкой.

Алексей вскинул ладонь.

– Световые Иглы, – произнёс он.

На этот раз в воздухе вспыхнуло больше десятка тонких световых линий. Они не просто рванули вперёд, а зависли на миг, подчиняясь его воле, будто послушная стая.

– Ого, – уважительно выдохнул Глим, следя за ними всеми тремя глазами. – Красиво.

– Красиво меня интересует в последнюю очередь, – заметил Алексей.

– А зря, – важно сказал Глим. – Врага тоже можно подавить эстетикой.

Иглы вонзились в старый пень, превратив его в решето.

Алексей хмыкнул.

– Эстетика принята, – сказал он.

Следующие несколько часов они гоняли связки навыков.

Световой Прокол – с разной степенью насыщения.

Световые Иглы – с корректировкой траектории.

Багровый Луч – короткими импульсами, чтобы проверить расход.

Падающие Звёзды – в урезанном варианте, чтобы не спалить половину пустыря.

Чёрное пламя – отдельно, осторожно, без полной отдачи.

Вот оно тревожило его сильнее всего.

Слишком охотно отзывалось.

Слишком легко просыпалось.

Слишком знакомым было чувство, которое приходило вместе с ним.

Не страх.

И не азарт.

А какое-то опасное внутреннее удовольствие, будто мир наконец начинал играть по честным правилам: либо ты сжигаешь, либо сожгут тебя.

После третьей попытки Алексей опустил руку, и остатки чёрного пламени растаяли в воздухе.

Глим некоторое время молчал, а потом тихо спросил:

– Оно тебе не нравится?

– Не нравится, – честно ответил Алексей, глядя на пепельное пятно в траве.

Глим склонил голову набок.

– Но ты всё равно будешь его использовать? – спросил он.

– Буду, – сказал Алексей без колебаний.

– Почему? – не отступал Глим.

Алексей чуть помолчал, а потом ответил:

– Потому что у меня нет роскоши выбирать только красивые инструменты.

Глим молчал ещё несколько секунд, а потом вдруг спросил совсем по-детски:

– Ты боишься, что станешь… плохим?

Вопрос попал точно в цель.

Алексей медленно выдохнул.

– Я боюсь не этого, – сказал он тихо.

– А чего? – так же тихо спросил Глим.

Алексей долго смотрел на обугленную землю.

– Что однажды мне понравится быть плохим слишком сильно, – наконец ответил он.

Глим замер.

Потом неожиданно боднул его в шею мягким лбом.

– Тогда я тебе напомню, что ты не такой, – серьёзно сказал он.

Алексей слабо усмехнулся.

– С чего ты взял? – спросил он.

– Потому что плохие не возвращаются за мелкими проводниками, которых можно было бросить, – просто ответил Глим.

На это Алексей уже ничего не сказал.

Потому что не нашёлся.

И потому что где-то внутри стало слишком тихо.

Вечером он чинил забор.

Не потому, что некого было нанять.

И не потому, что это было жизненно необходимо.

Просто руки должны были быть заняты. Иногда человеку, особенно такому, как он, полезно делать что-то простое и тупое: держать молоток, выравнивать доску, вбивать гвоздь, а не думать о рангах, домах, монстрах и том, сколько ещё раз придётся убивать, чтобы выжить.

Глим сидел сверху, на перекладине, и руководил.

– Криво, – авторитетно заявил он, заглядывая вниз.

– Не криво, – ответил Алексей, прижимая доску плечом.

– Я сверху вижу лучше, – заметил Глим.

– Ты сверху видишь хуже, потому что ты пушистый, – сухо сказал Алексей.

– Это дискриминация по шерстяному признаку, – возмутился Глим.

Алексей фыркнул.

В этот момент из дома вышла мать с тазом белья. Она на секунду застыла, глядя, как сын в одиночку поднимает тяжёлую доску, для которой раньше потребовалась бы помощь соседа.

– Лёша… – тихо сказала она.

Алексей обернулся.

– Что? – спокойно спросил он, удерживая доску одной рукой.

Она поставила таз и нахмурилась.

– Ты когда так… окреп? – спросила мать, не сводя с него глаз.

– На свежем воздухе, – ответил Алексей с лёгкой усмешкой.

– Не шути со мной, – сразу отрезала она.

Он поставил доску, вытер ладони о штаны и посмотрел на неё уже серьёзнее.

– Мам, – тихо сказал он.

– Что? – спросила она, но в голосе её уже звучало напряжение.

– Я в порядке, – произнёс Алексей спокойно.

Она долго смотрела на него.

Слишком долго.

– Вот именно это меня и пугает, – тихо сказала мать. – Ты говоришь «я в порядке» так, будто уже давно привык быть не в порядке.

Алексей замер.

Такие удары всегда больнее, когда их наносят не со зла.

Мать подняла таз и ушла обратно в дом, а он ещё какое-то время стоял с молотком в руке, глядя в одну точку.

Глим осторожно спрыгнул ему на плечо.

На этот раз – без шуток.

– Ты не обязан ей всё рассказывать, – тихо сказал он. – Но и совсем один это таскать не надо.

– Я знаю, – ответил Алексей после паузы.

– Не похоже, – честно заметил Глим.

Алексей криво усмехнулся.

– Потому что знать и уметь – разные вещи, – сказал он.

Глим задумчиво дёрнул ухом.

– У тебя вообще внутри очень много сложных вещей, – сообщил он.

– Спасибо, – сухо отозвался Алексей. – Теперь я спокоен.

– Я серьёзно, – сказал Глим.

– Я тоже, – ответил Алексей.

Ночью он снова ушёл тренироваться.

На этот раз дальше – к заброшенному ангару, где уже можно было работать почти в полную силу. Стены там были обуглены ещё до него, крыша частично провалилась, а пол был завален металлоломом и мусором.

Идеальное место, чтобы никого не удивлять разрушениями.

Алексей стоял посреди ангара, медленно вращая в пальцах световую иглу.

Перед глазами висело окно статуса.

Уровень 43.

D-ранг.

Рост характеристик.

Новые навыки.

Слишком быстро.

Для любого другого это было бы поводом для эйфории. Для него – скорее напоминанием, что любой резкий рост всегда привлекает внимание. А внимание он сейчас не любил.

Слишком много людей уже начали его замечать.

Катарина.

Льдовы.

Преподаватели.

Соперники.

И скоро, после каникул, это станет ещё заметнее.

– Ты думаешь об Академии, – заметил Глим, сидя на груде металлолома.

– Да, – коротко ответил Алексей.

– Не хочешь возвращаться? – спросил питомец.

Алексей усмехнулся без веселья.

– Хочу и не хочу одновременно, – сказал он.

– Это как? – не понял Глим.

– Там ресурсы, – начал перечислять Алексей, медленно расхаживая по ангару. – Доступ к обучению. Контакты. Информация. Возможности. И там же идиоты, интриги, чужой интерес и постоянная необходимость делать вид, что ты чуть глупее, чем есть.

Глим серьёзно наклонил голову.

– А ты умеешь делать вид, что глупее? – спросил он.

– Я прожил долгую жизнь, – сухо ответил Алексей. – Поверь, это один из самых полезных навыков.

– О, – уважительно кивнул Глим. – Тогда у тебя легендарный уровень.

Алексей невольно хмыкнул.

Потом снова посерьёзнел.

– Но проблема не в Академии, – тихо сказал он.

– А в чём? – спросил Глим.

– В Льдовых, – ответил Алексей, поднимая взгляд к провалу в крыше.

Глим сразу притих.

Даже он понимал, что Великий дом – это не просто богатые люди с манерами. Это сила, политика, интересы, обязательства и сотни невидимых ножей за улыбками.

– Ты им не доверяешь? – осторожно спросил он.

– Я никому не доверяю, кого слишком интересую, – спокойно ответил Алексей.

– А Катарина? – после паузы спросил Глим.

Алексей задумался.

– Катарина… не самая большая проблема, – сказал он наконец.

– Значит, самая большая – её семья, – сделал вывод Глим.

– Умный зверёк, – одобрил Алексей.

– Я же говорил, – с достоинством напомнил тот.

Алексей посмотрел в ночное небо, видное сквозь рваный металл крыши.

В прошлой жизни он был удобным оружием для государства.

В этой мог стать удобным активом для дома.

Разница была.

Но не такая большая, как хотелось бы.

– Я не стану ничьим, – тихо сказал он вслух, сам того не заметив.

Глим поднял мордочку.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – ответил Алексей. – Просто напомнил себе одну важную вещь.

После этого он активировал Небесный свет.

Три секунды подготовки показались вечностью.

Мана закрутилась спиралью, воздух внутри ангара натянулся, как кожа барабана, а потом сверху рухнул столб ослепительного сияния.

Удар был таким, что пол вздрогнул.

Металлический каркас застонал.

Пыль, ржавчина и свет смешались в один оглушительный взрыв.

Когда всё закончилось, в центре ангара чернела выжженная воронка.

Глим молчал секунд пять.

Потом осторожно сказал:

– Ну…

– Что? – спросил Алексей, стряхивая с плеч пыль.

– Если кто-то и правда захочет сделать тебя своим активом, – серьёзно произнёс Глим, – это будет очень оптимистичный человек.

Алексей усмехнулся.

– Вот и славно, – ответил он.

Следующий день прошёл почти мирно.

Почти.

Потому что утром мать всё-таки нашла Глима.

Точнее, не нашла – услышала.

Маленький идиот не придумал ничего лучше, чем возмущённо возразить ей из-за шкафа, когда она сказала, что в доме завёлся «странный кот».

Тишина после этого была такой, что Алексей успел мысленно просчитать пять вариантов бегства, три варианта объяснения и один – очень плохой – с частичным стиранием следов.

Мать медленно открыла дверцу шкафа.

Оттуда на неё смотрели три круглых глаза и весьма возмущённая мордочка.

– Я не кот, – оскорблённо сообщил Глим. – У котов репутация хуже.

Пауза стала ещё глубже.

Алексей закрыл глаза на секунду.

«Ну всё».

– Лёша, – очень тихо сказала мать, не отрывая взгляда от шкафа. – Почему у тебя в шкафу говорит… это?

– Потому что прятать его под кроватью оказалось менее надёжно, – ответил Алексей, понимая, как нелепо это звучит.

– Я всё слышу! – тут же возмутился Глим.

Мать перевела взгляд с него на сына, потом обратно.

– Я сейчас либо кричу, либо сажусь, – сообщила она с пугающим спокойствием.

– Лучше сядь, – посоветовал Алексей.

– Поддерживаю, – важно кивнул Глим. – Новая информация обычно усваивается сидя.

Через десять минут они уже сидели на кухне.

Мать держала чашку двумя руками, словно та помогала ей сохранять связь с реальностью. Глим устроился на табуретке, едва доставая лапами до края стола, и старался выглядеть прилично. Получалось плохо – слишком уж любопытно бегали его глаза.

– То есть… – медленно произнесла мать, переводя взгляд с сына на существо. – Это пришло с тобой из подземелья?

– Да, – ответил Алексей.

– И теперь живёт у нас? – уточнила она.

– Да, – повторил он.

– И разговаривает? – спросила она, всё ещё не до конца веря собственным глазам.

Алексей устало вздохнул.

– Очень много, – мрачно добавил он.

– Неправда, – немедленно оскорбился Глим. – Я разговариваю в уместных объёмах.

Мать вдруг закрыла лицо ладонью.

Алексей напрягся.

Но через секунду понял – она не плачет.

Она смеётся.

Тихо.

Невесело.

С облегчением.

Почти истерично.

– Господи, – выдохнула она, убирая ладонь. – А я думала, ты просто влез в секту, связался с плохой компанией или тайно женился.

Алексей моргнул.

Глим тоже моргнул.

Потом очень серьёзно сказал:

– Секту, если что, пока не планируем.

Мать посмотрела на сына уже иначе.

Не легче.

Но честнее.

– Ладно, – сказала она после паузы и выпрямилась. – Раз уж в моём доме живёт говорящий… кто ты вообще?

Глим тут же приосанился.

– Глим, – представился он с достоинством. – Проводник, питомец, стратегический консультант и очень храброе существо.

Мать невольно улыбнулась.

– Последнее точно правда, – неожиданно мягко сказала она.

Алексей поймал этот момент и запомнил.

Такие вещи были важны.

Если мать приняла Глима хотя бы наполовину, значит, дом перестанет быть зоной постоянного скрытного напряжения.

А это уже роскошь.

К вечеру последнего дня перед отъездом всё стало как-то особенно тихо.

Та самая тишина, которая бывает перед переменой.

Вещи были собраны.

Форма проверена.

Коммуникатор заряжен.

Кулон на шее.

Глим официально признан домашними в качестве существа из категории «не задавай мне лишних вопросов, я сама не понимаю, как это работает».

Алексей сидел на крыльце, опершись локтями о колени.

Солнце медленно уходило за линию деревьев.

Глим устроился рядом.

– Завтра, – тихо сказал он, глядя на закат.

– Завтра, – повторил Алексей.

– Боишься? – спросил Глим, искоса глядя на него.

Алексей немного подумал.

– Нет, – ответил он.

Глим фыркнул.

– Врёшь, – заявил он.

Алексей слабо усмехнулся.

– Немного, – признал он.

– Чего именно? – спросил Глим уже серьёзнее.

Алексей долго молчал.

Потом всё же ответил:

– Что спокойствие слишком быстро закончится.

Глим дёрнул ухом.

– А оно должно было длиться вечно? – спросил он.

– Нет, – сказал Алексей.

– Тогда зачем грустить? – не понял Глим.

Алексей посмотрел на него краем глаза.

– Потому что иногда даже три тихих дня кажутся чем-то слишком дорогим, – тихо ответил он.

Глим помолчал, а потом прижался к его боку.

– Значит, потом добудем ещё, – просто сказал он.

Это было сказано так легко, что Алексей невольно усмехнулся.

Словно речь шла не о мире, которого у него никогда толком не было, а о чём-то вроде хлеба или сухих дров.

Но, может быть, именно так и надо было.

Не ждать покоя как подарка.

А добывать.

Кусками.

Зубами.

Для себя.

Для тех, кто рядом.

Из дома вышла мать.

Постояла на пороге, глядя на них обоих.

– Не сиди до ночи, – сказала она. – Завтра рано вставать.

– Хорошо, мам, – ответил Алексей.

Она кивнула и уже хотела уйти, но вдруг остановилась.

– Лёша, – позвала она.

– Да? – сразу отозвался он.

Мать запнулась, подбирая слова.

– Что бы ни происходило в этой вашей Академии… – тихо начала она. – Постарайся вернуться не только живым. Постарайся вернуться собой.

Алексей смотрел на неё несколько секунд.

Очень спокойно.

Очень внимательно.

А потом кивнул.

– Постараюсь, – ответил он.

Она ушла в дом.

Глим некоторое время молчал, а потом тихо спросил:

– Сложная просьба?

Алексей перевёл взгляд в темнеющее небо.

– Самая сложная из всех, – сказал он.

Над деревней опускались сумерки.

Где-то вдалеке кричала ночная птица. Ветер шевелил траву. Мир будто давал последние минуты перед тем, как снова закрутить шестерни войны, интриг, силы и выбора.

Алексей поднял взгляд к небу.

Академия.

Льдовы.

Новые обязанности.

Новые враги.

И, возможно, что-то ещё.

Что-то, чего он пока не видел, но уже чувствовал на краю восприятия – как опытный охотник чувствует взгляд хищника ещё до того, как замечает следы.

Он медленно выдохнул.

– Ну что, мелкий, – сказал Алексей, поднимаясь с крыльца.

– Да? – отозвался Глим, вскидывая мордочку.

– Завтра начинается веселье, – сказал он.