Текст книги "Журавлик - гордая птица (СИ)"

Автор книги: Juliya-Juliya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 45 страниц)

– Я так понимаю, что Эдварду ты говорить не будешь? – осторожно спрашивает Энни.

– Я думала, что вы будете меня со слезами на глазах уговаривать написать вашему внуку, – лепечет Белла с удивлением.

– Послушай—ка меня, деточка, – назидательным тоном начинает миссис Каллен. – Мой бестолковый внук сделал большую ошибку, оттолкнув тебя. И только ты можешь решать, имеет ли он право на этого малыша. Так что я ни слова ему не скажу без твоего позволения.

Белла ничего не отвечает, лишь благодарно смотрит на Энни.

С тех пор бабушка Эдварда становится частой гостьей в доме, где проживают Изабелла с Танечкой. Татьяна Тимофеевна и Анна Каллен быстро находят общий язык, а вскоре и вовсе становятся закадычными подругами. Бабули теперь уже вместе опекают девушку: следят, хорошо ли она поела, приняла ли вовремя витамины. Чаще всего именно они рядом в те моменты, когда на Беллу наваливается вдруг неожиданная хандра. Они утирают её слёзы, когда тоска по Эдварду все же прорывается наружу сквозь старательно выстроенную самой девушкой стену. Танечка и Энни первые, кто жаждет узнать последние новости, когда Изабелла приходит с планового визита в женскую консультацию, и громче всех радуются от того, что беременность протекает хорошо.

Середина сентября

Тринадцатого сентября Белла сидит на лекции, старательно конспектируя то, что говорит профессор. Спиной она чувствует чей-то взгляд. Обернувшись, замечает, как несколько девушек, которые ещё недавно приветливо общались со студенткой Журавлёвой, с интересом таращатся на её живот и бурно обсуждают что-то. Заметив взгляд Изабеллы, девушки замолкают и отворачиваются, с напускным равнодушием разглядывая стены аудитории. А Белла только пожимает плечами и возвращается к конспекту. Её не волнует всё это. Ей давно плевать на косые взгляды и перешёптывания бывших подруг за спиной. Она расставила для себя приоритеты ещё несколько месяцев назад там, в кабинете у Соболевой, прямо ответив на вопрос врача о судьбе её ребёнка. И теперь ЭТО важно. А остальное она как-нибудь переживёт. И потом, хотя бы сегодня, в собственный день рождения, имеет она право хотя бы мысленно послать несколько злорадных девиц куда подальше?

После того, как занятия заканчиваются, Белла едет домой. Осторожно опустившись на жёсткое сидение в вагоне электрички, она поднимает глаза и видит перед собой знакомое лицо. Девушка, сидящая напротив, радостно восклицает:

– Изабелла!

– Женя?! Привет! Я так давно не видела тебя. Как ты? Рассказывай. Эммет пишет тебе? Вы созваниваетесь?

– Да нормально я живу, Белла, – голос Женьки тускнеет. – Эммет… Мы расстались перед его отъездом.

– Как же так, Женечка? – Изабелла с сочувствием смотрит на свою знакомую. – Мне казалось, вам было очень хорошо вдвоём.

– Было… – горько повторяет Женя, скорчив гримасу. – Было, да сплыло. Дура я, Белла. Такая ду-у-ра!

Последнюю фразу Евгения произносит громко, эмоционально взмахивая руками, и невольно добивается того, что остальные пассажиры в вагоне оборачиваются на неё. Поэтому, снизив тон, она продолжает свою исповедь:

– Перед отъездом у нас состоялся серьёзный разговор. Он предлагал уехать с ним, хотел познакомить меня с родителями. С моей роднёй он уже был знаком – мы однажды обедали у нас дома. Знаешь, – произносит Евгения, улыбаясь приятным воспоминаниям, – мама была от моего парня просто в восторге. А этот русский язык с акцентом добавлял целый миллион в копилку его личного обаяния. Короче, растаяла моя родительница, как пломбир под солнцем и, я так думаю, в мыслях уже планировала грандиозную интернациональную свадьбу. Вот только собственная дочурка нарушила её наполеоновские планы. Когда Эммет звал меня к себе, он сделал мне предложение. Но я… отказала ему.

– Почему? – тихо спрашивает Белла. – Ты не любишь его?

– Люблю. Очень сильно люблю. Но понимаешь, я испугалась, – быстро шепчет девушка, всхлипывая и теребя белокурый локон одной рукой, а другой вытирая катящиеся по щекам слёзы.

– Чего ты испугалась, глупенькая? – ласково интересуется Изабелла, сжимая запястье Жени.

– Не знаю, честное слово. Самое жуткое, что я тогда наговорила ему кучу лишнего. Сказала, что у меня тут учёба, что с детства хотела работать в органах МВД, и что стараниями моего папочки по окончании ВУЗа меня ждёт прекрасное место работы и хорошие карьерные перспективы.

– Ты выбрала карьеру?

– Выбрала. Только зачем мне нужна теперь эта карьера? На кой-ляд сдалась мне эта учёба, если я прогнала из своей жизни человека, которого люблю, – горько усмехается Евгения.

– Может, всё ещё наладится? Не отчаивайся! – успокаивающе шепчет Изабелла.

– Нет, – качает головой Женя. – Он не вернётся ко мне. Когда я сказала, что не откажусь от мечты носить погоны, Эммет так странно посмотрел на меня. Он смирился, Белла, сказав, что это был мой выбор, и он его уважает. А на следующий день уехал, не попрощавшись даже по телефону.

Изабелла с сочувствием смотрит на свою собеседницу, не зная, какие слова подобрать, чтобы приободрить девушку.

– Ну, а теперь моя очередь задавать вопросы! – неожиданно повернув разговор в другую сторону, произносит Евгения. – Про Эдварда не спрашиваю – Эм говорил, что твой кавалер внезапно сорвался с места, оставив тебя, и ничего при этом не объяснил. Он даже Эммету ничего не сказал на эту тему по телефону.

Заметив, что лицо Беллы при этих словах исказилось от боли, Женя резко меняет тему беседы:

– Давай поговорим о тебе. Как учёба?

– Да ничего учёба, двигается. Но после окончания первого семестра в этом году я собираюсь взять академический, – Белла опускает глаза, ожидая следующего вопроса и приготовившись отвечать на него.

– Почему?

Изабелла невольно опускает руку на живот и поднимает взгляд на свою собеседницу.

– Потому что…

– Да ладно?! – восклицает Евгения, потрясённо рассматривая девушку. Потом, испугавшись собственного громкого голоса, оглядывается по сторонам. Но народу в вагоне значительно поубавилось, а оставшиеся несколько человек сидят довольно далеко от девушек. Сразу успокоившись, Женя продолжает, но на всякий случай говорит уже тише:

– Ты беременна! Ну, вы с Калленом даёте! Когда только успели? Хотя, тут много времени и не требуется. Подожди, – девушка резко останавливается. – Это ведь ребёнок Эдварда?

Белла кивает, тихо спрашивая:

– Осуждаешь меня, да?

– Осуждаю! Только не тебя, а его, твоего ненаглядного. Сбежал, черкнув какое-то глупое письмецо. Да знаю я об этом! – отмахивается девушка от удивлённого вздоха Изабеллы. – И не говори мне, что он ничего не знал. Если изначально не ушёл, то узнал бы. По крайней мере, тогда у него был бы ещё один шанс поступить, как мужчина, а не как последний придурок.

– Женя!

– А что «Женя»? Ты ведь ничего ему не сказала, гордая птичка?

– Нет! И не собираюсь.

– Ну и правильно – обойдётся! А жизнь, она сама всё по местам расставит, вот увидишь.

Евгения вздыхает.

– Ты – счастливая. У тебя осталась частичка того, кого ты сильно любила и, я подозреваю, любишь до сих пор. А у меня от Эммета – только фото и воспоминание о том, какая я была глупая и как умудрилась упустить собственное счастье, – грустно кается Евгения.

За разговорами они чуть не проезжают собственную остановку, покидая вагон почти перед самым закрытием дверей. Выйдя с платформы в город, девушки расходятся каждая в свою сторону, обменявшись телефонами и договорившись чаще видеться и общаться. Вдруг Женя оборачивается и бросает:

– С Днём рождения, кстати!

– Ты запомнила? Спасибо!

– Конечно, я помню, как мы, сидя однажды в боулинге, от нечего делать выясняли, кто есть кто по гороскопу. Ты – Дева, родилась тринадцатого сентября, то есть сегодня, – бодро отвечает Женя.

– А ты – Скорпион, день рождения – пятнадцатого ноября, – улыбаясь, вспоминает Изабелла.

– Точно! – восклицает Женька и, махнув рукой, скрывается за поворотом.

А Белла спешит к себе домой, чтобы отметить свой праздник в кругу семьи. Сегодня ей исполнилось девятнадцать лет.

Конец сентября

Изабелла сидит на кухне в квартире Энни. Женщина стоит спиной к девушке, заваривая чай с мятой и ромашкой.

– Такой чай любил мой муж. Энтони, упокой Господь его душу, и меня пристрастил к этому напитку, – говорит она, ставя на стол две чашки, от которых по кухне сразу распространяется приятный аромат трав, навевающий ощущения уюта и спокойствия. – До самого последнего дня своей жизни он не изменял привычке пить чай, заваренный именно таким образом.

– Вашего мужа звали Энтони?

– Да. И второе имя моему младшему внуку дали в честь дедушки – Эдвард Энтони Каллен, – говорит Энни с гордостью. Потом, спохватившись, виновато смотрит на девушку: по негласной договорённости имя отца её ребёнка при Белле старались не произносить, видя, как ранит будущую маму любое упоминание о её бывшем парне.

Но Изабелла, проглотив комок в горле, быстро переводит разговор на другую тему.

– А как вы оказались в Америке в столь юном возрасте? – спрашивает она женщину.

Та, подумав минуту, начинает своё повествование. И оно столь необычно, что Белла слушает и только иногда тихонечко охает от удивления, позволяя себе лишь изредка задавать вопросы.

– Я родилась в 1935 году в посёлке, который сейчас уже входит в черту этого города. Моего отца перед самой войной расстреляли, как врага народа, по чьему-то ложному доносу, и мы остались с мамой вдвоём. Она зарабатывала на жизнь шитьём одежды. И это давало нам возможность иметь в доме хоть какой-то кусок хлеба. У моего отца был брат, который сначала помогал нам, чем мог, но потом, под страхом расстрела из-за общения с роднёй репрессированного из нашей жизни исчез и он.

– Кстати, это именно к его внучке мы ездили с Эмметом в ту деревню, – считает своим долгом уточнить Анна.

– Но продолжим. Немцы пришли в наш посёлок, когда мне было лет восемь, наверное. Точнее я сейчас сказать уже не могу. Мужчин почти не было, многие ушли на фронт. Женщин, детей и стариков собрали в небольшую кучку и погнали куда—то, по пути расстреливая тех, кто был не в состоянии двигаться дальше. После бесконечных дней пути мы с мамой оказались в концлагере, который, как я узнала уже после войны, стоял на бывшей австрийской земле, на тот момент находившейся под юрисдикцией Германии. Все дети жили здесь в отдельном, детском, бараке. Маму свою я видела очень редко и только издалека. Нас было много: чехи, поляки, французы, русские. Всех заключённых детей гоняли на полевые работы собирать овощи, выращиваемые на территории, прилегающей к лагерю. До сих пор помню тяжесть огромных корзин, которые мы таскали, собирая в них урожай. Помню, как глотала вязкую слюну, как тряслись руки от желания незаметно засунуть в рот хоть самую маленькую и гнилую морковку. Конечно, это было лишь сводящей с ума мечтой, потому что по всему периметру поля стояли охранники с собаками, и ещё несколько прогуливались между нами, пристально разглядывая каждого работника. И по сей день мне снятся рычание и лай немецких овчарок, и тогда я просыпаюсь, пытаясь унять дрожь в руках…

Миссис Каллен переводит дух, промокает салфеткой уголки глаз и, взглянув на потрясённую девушку, сидящую перед ней, продолжает:

– Многие дети умирали, не вынеся голода и тяжёлого труда. Некоторые просто исчезали: их уводили из барака, и обратно они уже не возвращались. Но я выжила, дотянув до того дня, когда в начале мая сорок пятого нас освободили войска союзников. Помню, когда стало известно, что к лагерю приближаются американцы, начался большой переполох. Нас вывели из барака, как и других заключённых. В толпе я заметила измождённое лицо матери. Наверное, она просто не выдержала, тоже заметив меня, и сорвалась с места. Она бежала, а охранники что-то кричали, бранясь на немецком. Мама была уже на середине пути, когда в её сторону полетела вспышка огня – один из фашистов пальнул по ней огнемётом. Моментально вся одежда её и волосы вспыхнули. Она вскрикнула и рухнула на землю лицом вниз. И больше не поднялась. А я… Я просто смотрела. Горло от горя и страха свело судорогой. Вместо крика из меня вырывались только жалкие хрипы. Тело быстро убрали, оставив на земле только несколько лоскутков обугленной ткани, бывшие когда-то лагерной робой, которую носила моя мать.

– Господи, как страшно! – потрясённо шепчет девушка, на что Энни только грустно кивает.

– Не знаю, может, и меня ждала бы та же участь, – говорит женщина, пытаясь унять дрожь в голосе, – но очень скоро несколько взводов армии США подошли к лагерю вплотную, и началась такая круговерть, что обо мне все забыли. Я сидела, спрятавшись за нарами в углу одного из бараков. Остальные дети находились где-то на территории лагеря, вероятно, пытаясь отыскать выживших родителей. Мне было так страшно, что выйти наружу и показаться на глаза не только врагам, но и друзьям казалось мне безумной идеей. Здесь меня и обнаружила первый лейтенант медицинской службы сухопутных войск армии США Элизабет Броук. Она заговорила со мной. Я молчала. Но не только потому, что не хотела отвечать: связки будто стянуло тугим ремнём, у меня просто не получалось выдавить и слова.

– Это от стресса? – спрашивает Изабелла у Энни, вытирая слёзы.

– Думаю, что именно внезапное нервное потрясение стало причиной того, что мой голос пропал, – слышит Белла тихий голос миссис Каллен. – Так вот, эта женщина погладила меня по голове, потом взяла на руки и понесла, как потом оказалось, в полевой госпиталь американцев, раскинувшийся поблизости. Я осталась с ней. Ночью у меня начался жар. Я металась на простынях, а Элизабет ухаживала за мной. Несколько раз в палату заходил какой-то мужчина. По тому, как они вели себя друг с другом, можно было понять, что это её муж. Как потом рассказывала Лиззи, они познакомились и поженились прямо во время войны. Он с сочувствием и теплотой смотрел на меня, одновременно о чём-то переговариваясь с женой. Через несколько дней моё состояние улучшилось. Элизабет почти всё время была рядом. Я не могла понять, о чём она говорит, но видела столько сострадания и ласки в её глазах, что невольно начала улыбаться ей в ответ. Говорить я по-прежнему не могла. Однажды в отсек, где я находилась, снова зашёл её муж. Генри, так она его называла. Они о чём—то спорили, бросая на меня взгляды. Элизабет умоляла, Генри потрясённо отвечал ей. Наконец, мужчина кивнул, обняв жену. Та, вытащив из планшета какие-то документы, протянула их ему. Генри, сжав документы в руке, вышел наружу. И тут случилось то, что несказанно удивило меня. Женщина нагнулась ко мне и прошептала: «Как бы я хотела забрать тебя с собой! Я очень привязалась к тебе. И Генри, я знаю, не будет против».

Миссис Каллен тепло улыбнулась и продолжила свой рассказ:

– Конечно, меня потрясли её слова. Но ещё больше меня потрясло то, что я ПОНЯЛА сказанное ею. Фраза прозвучала на русском языке! С акцентом, немного неуверенно, как будто Элизабет редко пользовалась этим языком. Но на русском! Забегая вперёд, могу сказать, что моя приёмная мама оказалась дочерью русских эмигрантов, родилась уже в чужой стране, но стараниями родителей вполне свободно владела языком той страны, откуда были родом её мать и отец. Увидев мой потрясённый взгляд в ответ на её крик души, Элизабет быстро всё поняла и спросила: «Ты русская?!». Я кивнула. « А раньше ты могла говорить?», – снова задала она вопрос. Увидев мой повторный кивок, она немного подумала, потом протянула мне лист бумаги и карандаш, предложив: «Сможешь написать, что произошло?»

– Вот так, общаясь (она – словами, я – строчками на обрывке из блокнота), мы и выяснили, кто я такая. «Я так понимаю, что близких родственников у тебя не осталось?» – посмотрев на меня влажными от слёз глазами, спросила моя будущая мама. Я помотала головой. Она вдруг наклонилась и обняла меня, прошептав: «Поедешь с нами в Америку? Клянусь, мы с Генри станем лучшими родителями на свете!»

– Вы согласились, – утверждающе произносит Изабелла. – Ведь так?

– Я только ошарашенно кивнула, вызвав тем самым ослепительную улыбку на лице женщины. До сих пор удивляюсь, каким образом этим людям удалось всё оформить в такой короткий срок в условиях военного времени, – недоумевающе шепчет Анна и качает головой, – но факт оставался фактом: я осталась с четой Броук и позже отправилась вместе с ними в Штаты. Уже став взрослой, из разговора со своим приёмным отцом я узнала, что Генри сочинил целую легенду, которая гласила: я – его очень дальняя родственница, которую мать—полячка увезла на родину после развода с мужем—американцем, приходящемся Генри четвероюродным кузеном. Поэтому английский язык я почти не понимаю. А узнал он меня по фотографии из семейного альбома, которую ему тот самый мифический родственник подарил в последнюю их встречу, позже пав смертью храбрых на войне. (Что касается моих настоящих документов, то они были утеряны еще по дороге в Германию). Конечно, Элизабет и Генри сильно рисковали: если бы обман раскрылся, у них были бы огромные проблемы. Но судьба была на их стороне, и им удалось не только вывезти меня в США, но и удочерить.

Энни прерывается на минуту, сделав глоток уже остывшего чая.

– Я стала Анной Броук. Любовь моих родителей, а также опытные врачи со временем сделали своё дело – я снова начала говорить. Сначала только на русском, потом освоила и английский. И знаешь, Изабелла, в том, что я не отказалась от своего родного языка, есть огромная заслуга моей матери Элизабет. Лизы. Она не дала мне забыть ни одного русского слова, часто общаясь со мной на нашем с ней родном языке. Она даже Генри, беднягу, заставила его выучить. А когда я вышла замуж за Энтони, то продолжила традицию моей приёмной матери. Как ты уже знаешь, в моей семье все говорят по-русски, включая даже мою невестку Эсме. Хоть это и далось ей очень тяжело. Но, когда в доме, где ты живёшь, частенько звучит иностранная речь, ты, волей—неволей, начинаешь понимать её, а потом и пользоваться ей при необходимости.

Исповедь Анны закончилась минут пять назад, а Изабелла всё молчит, переваривая услышанное.

– Я очень рада, – говорит вдруг она, прерывая затянувшееся молчание, – что у моего ребёнка будет такая прабабушка, как вы, Энни.

– Какая «такая», деточка? – ласково спрашивает миссис Каллен.

– Сильная, смелая, видевшая самую страшную сторону жизни, но так и не разучившаяся любить и ценить каждое мгновение этой самой жизни.

Энни вздыхает, потом отвечает: «Мне повезло, моя хорошая. Почти всегда рядом со мной были люди, которые протягивали мне руку помощи, когда было страшно или одиноко. И я так хочу, чтобы и в твоей жизни всегда были те, кто сможет вовремя подставить тебе надёжное плечо».

Вынырнув из воспоминаний, словно из омута, девушка оглянулась вокруг, в который раз восхищённо вздыхая при виде буйства осенних красок в её любимом парке. Изабелла встала, стряхнув маленький жёлтый листок, застрявший в густых волосах, и медленным шагом отправилась на встречу с Женькой, которая ждала её в маленьком кафе неподалёку. Толчки в животе временно прекратились. Видимо, маленький любитель футбола решил немного отдохнуть перед следующим раундом.

========== Глава 6. Часть 1. Огромное счастье и большая потеря Изабеллы Журавлёвой ==========

Привет. Ну, вот и ты! Я так тебя ждала!

Твой первый громкий крик разрезал пустоту.

Ты на руках моих, и твоего тепла

Мне хватит, чтоб прогнать тоску и темноту.

В тебе смешались все знакомые черты:

Вот цвет моих волос – пушок на голове,

Но папины глаза себе оставил ты.

В их зелени тону, как в луговой траве.

Ты только будь со мной, ты только не предай,

Я сберегу, клянусь, тебя от бед любых.

И в солнце, и в метель всегда я рядом, знай.

Ты – тот, кто мне важней всех радостей земных!

Белла стояла и у окна и наблюдала, как хлопья снега медленно кружатся в воздухе, падая на землю и сплетаясь в белое пушистое покрывало. Зима – её любимое время года. Она улыбнулась, вспоминая, как они с бабушкой отмечали католическое Рождество у Энни, приняв приглашение разделить с ней праздничный ужин. Потом был Новый год. И миссис Каллен была в эту ночь у них, встретив праздник в компании девушки, Танечки и четы Журавлёвых вместе с их младшей дочерью. За папу Изабелла не волновалась – как она и предполагала, он быстро нашёл с Анной общий язык. А вот в собственной матери девушка не была так уверена, и в первые минуты знакомства Маргариты с бабушкой Эдварда она немного напрягалась, ожидая, что мама поднимет тему внезапного бегства Каллена—младшего. Но, как ни странно, Маргарита только вежливо поздоровалась с Энни, кинув на ту странный испуганно—виноватый взгляд, природу которого Белла понять так и не смогла. Не посчитав нужным и дальше размышлять на эту тему, Изабелла просто радовалась атмосфере спокойствия и доброжелательности, в которой проходило их тихое семейное застолье. На то, чтобы позвать миссис Каллен в новогоднюю ночь к себе домой, было несколько причин. Первая: ни один человек, по мнению девушки, в такой праздник не должен находиться в одиночестве. Вторая, и не менее важная: в последнее время Энни стала чувствовать себя хуже, поэтому девушка решила как можно больше времени находиться рядом с ней.

Несколько раз за короткое время Белла, придя навестить пожилую женщину, заставала ту лежащей на диване с бледным лицом, забывшуюся в какой—то болезненной дремоте. На все вопросы встревоженной девушки Энни отвечала, что находится в таком возрасте, в котором прилечь ненадолго днём – явление вполне нормальное. А потом, появившись в очередной раз на пороге квартиры миссис Каллен, Изабелла обнаружила на кухонном столе начатые упаковки сердечных лекарств и препаратов, понижающих давление. Рядом лежал свежий рецепт на новую порцию таблеток. По всей вероятности, миссис Каллен просто забыла убрать лекарства, опять неважно себя почувствовав. Выстроив в голове несложную логическую цепочку, Белла поняла: если не признающая «этой химии» Анна Каллен обратилась за медицинской помощью, значит, с её здоровьем что-то действительно не так.

В ближайшее время девушка решила связаться с Эмметом по телефону, чтобы оповестить того о возникшей проблеме. И сейчас она размышляла о том, как сделать, чтобы Эммет, появившись здесь, не узнал о том, что Изабелла ждёт ребёнка. Она понимала, что он примчится из Америки быстрее ветра (и примчится не один, а с родителями), как только узнает о сложившейся ситуации – слишком доброе и отзывчивое сердце у этого здоровяка, чтобы проигнорировать тревожные вести, касающиеся его бабушки. Не сомневалась девушка и в том, что брат Эдварда, увидев её огромный живот, поймёт, чей это ребёнок.

Но у судьбы были свои планы. И поэтому события всего сутки спустя стали разворачиваться по совершенно другому, продиктованному этой самой судьбой, сценарию, подтверждая известную истину про человека предполагающего и Бога располагающего.

***

Этот день Белла решила провести с миссис Каллен. Они сидели в гостиной, обсуждая решение девушки взять с начала семестра академический отпуск в институте. Рожать будущей маме предстояло в конце января. До Нового года она упорно посещала лекции, твёрдо решив доучиться до конца текущего семестра. Николай Журавлёв, зная, какой упрямой может быть его дочь, ещё в ноябре вызвался возить Изабеллу в институт и забирать вечером домой на собственной машине. Приложив максимум усилий, мужчина постарался изменить свой рабочий график, чтобы подстроиться под расписание Беллы. И девушка была ему за это безумно благодарна, потому что упорство упорством, а толчея в электричках и метро отнимала у неё больше сил, чем сама учёба. И сейчас Энни, переживавшая за Беллу не меньше, чем родители и родная бабушка, не скрывала своей радости от того, что академический отпуск, наконец, вступил в свои права, и одной проблемой в жизни Изабеллы Журавлёвой стало меньше. Она с восторгом раскладывала перед девушкой целую охапку распашонок, малюсеньких комбинезонов, чепчиков, купленных для правнука.

Очень долго пол ребёнка не был известен – малыш при каждом обследовании умудрялся поворачиваться так, что врач, проводивший ультразвуковую диагностику, никак не мог порадовать Изабеллу, рассказав, кто проживает у неё в животе. Но с тех пор, как в начале декабря всё—таки выяснилось, что будет мальчик, Энни с энтузиазмом начала скупать огромное количество детских вещей.

Изабелла проводила руками по мягкой ткани очередных ползунков и улыбалась, пытаясь игнорировать горький комок в горле. Как бы далеко она не загоняла мысли об Эдварде, они всё равно возвращались к ней. Она думала о том, что где—то там, в другой реальности, они могли бы сейчас вместе с ним сидеть на этом мягком диване в уютной гостиной, вместе могли бы перебирать детские вещички, вместе ожидать появления на свет сына. Их сына. Их общего сокровища. Но это там, в другой жизни. А здесь и сейчас Эдварда Каллена не было рядом с Изабеллой Журавлёвой. Здесь и сейчас она готовилась стать матерью—одиночкой, пусть и с кучей родственников. И, в который раз отбросив в сторону несбыточные мечты, девушка, как она делала уже не единожды, дала себе обещание любить своего мальчика за двоих. В такие моменты в ней поднималась волна неизмеримой любви к малышу, уютно устроившемуся у неё в животе. Бешеное желание заботиться о нём и защищать от невзгод этого мира настолько поглощало её, что сама девушка удивлялась силе и полноте этих чувств. Это было что-то невообразимое, что-то, о чём она никогда не знала прежде. И пусть она до сих пор любила отца своего ребёнка, но та любовь, которую Белла питала к чуду у неё под сердцем, была во сто крат сильнее, чем безумная тоска по мужчине, бросившему её несколько месяцев назад.

Размышления Изабеллы прервал тихий болезненный стон рядом с ней. Повернувшись к Энни, она увидела, как та судорожно вцепилась рукой в спинку дивана и тихо шептала побледневшими губами:

– Белла, девочка. Скорее… Лекарство – в верхнем ящике над телевизором…

– О, Господи, Энни! Я сейчас! – затараторила девушка, подбегая к модулю у стены и выдвигая отсек с лекарствами.

Опрометью кинувшись на кухню, она принесла оттуда стакан воды и протянула его женщине вместе с таблетками.

– Где болит, миссис Каллен? – встревоженно спросила Белла, смотря, как Анна запивает лекарство водой.

– Голова, – прошептала Энни, смотря куда—то мимо Изабеллы странным расфокусированным взглядом. – В груди сильно колет. И тошнота…

Дыхание женщины стало неровным, поверхностным. Девушка не на шутку перепугалась, мысли метались в голове, как стая встревоженных птичек. Схватив телефон, она, путаясь от страха в кнопках, всё же смогла вызвать «неотложку». Оператор, попросив перечислить симптомы и дав указания, как действовать в ожидании медиков, велела ждать, а потом повесила трубку.

Придав Энни полусидячее положение, как велела женщина—оператор, Белла открыла окно, чтобы обеспечить доступ в комнату свежего воздуха. Затем накапала в чашку настойку пустырника – единственный найденный у Анны препарат из перечисленных диспетчером «скорой» списка разрешённых к применению в доврачебных условиях средств. Когда Белла, попросив миссис Каллен не делать резких движений, собиралась соорудить прохладный компресс, внезапно ожил лежащий на кофейном столике мобильный телефон Анны.

– Да? – ответив на вызов, произнесла девушка срывающимся от волнения голосом.

– Белла! – услышала он радостный голос Эммета. – Ты у нас? Это здорово! У меня сюрприз! Я уже подъезжаю к дому. Вырвался к бабуле на недельку!

– Эммет… – Слёзы текли по щекам, судорога сводила горло, мешая говорить.

– Эй! – голос парня стал серьёзным. – Что случилось? Что—то с Энни?

– Ей плохо! Очень! Я вызвала «скорую»…

– Я подъехал, поднимаюсь! – прокричал он и внезапно отключился.

В квартиру Эммет попал вместе с врачами «неотложки». Те, оценив ситуацию, заявили, что забирают Анну в стационар, объяснив, что гипертонический криз, особенно в таком возрасте – это далеко не шутки. Эм, подбежав к бабушке и схватив её за руку, только ошеломлённо смотрел на женщину. При этом парень сам был бледен как полотно и, как показалось Изабелле, вот-вот мог грохнуться в обморок от переживаний. Миссис Каллен только молча смотрела на внука и безуспешно пыталась выдавить улыбку. Вместо этого на лице женщины после каждой попытки вновь и вновь появлялась гримаса боли, а в глазах плескалась беспомощность. Наконец, Эммет повернулся к Изабелле. Он уже открыл рот, намереваясь что-то спросить, но тут его взгляд упал на живот Беллы. Когда пять минут назад Эммет вошёл в квартиру, то сразу ринулся к бабушке. Поэтому заметил интересное положение Изабеллы лишь сейчас. Парень побледнел ещё больше, если это вообще было возможно в его ситуации, потом помотал головой, посмотрел девушке в глаза и спросил мягко:

– Мы ведь поговорим потом, хорошо?

Изабелла только кивнула, не в силах найти сейчас нужные слова.

Эм развернулся к Энни, погладил бабушку по щеке и прошептал:

– Всё будет хорошо, гренни. Я найду лучших врачей. Trust me, pleas! Верь мне, пожалуйста!

И миссис Каллен смотрела на своего старшего внука, цепляясь за его слова, как за последнюю надежду. А Эммет нежно смахнул маленькую слезинку, скатившуюся из уголка глаза пожилой женщины, и уступил место врачам «скорой», вернувшимся с носилками, чтобы переместить Анну в машину.

***

Изабелла сидела на маленьком диванчике возле палаты интенсивной терапии. Рядом, вытирая мокрые от слёз глаза, примостилась Танечка. Она примчалась в больницу после звонка внучки и теперь ждала вердикта врачей вместе с Беллой. Мимо них, меряя шагами коридор, туда—обратно метался Эммет, периодически разговаривая по телефону с отцом. Когда его телефон молчал, он, не делая попыток присесть и безумными от переживаний глазами скользя по голым больничным стенам, что—то бормотал, мешая русские и английские слова. Руки у парня тряслись, и Эм сжимал их в кулаки, стараясь остановить дрожь. Вот уже два часа они втроём ожидали, когда из палаты, где находилась Энни, появится врач и скажет им хоть что-то о состоянии женщины. Ещё в машине «скорой» она потеряла сознание и так и не пришла в себя, когда её помещали в реанимацию. Несколько раз мимо них проносились медсёстры, одна за другой скрываясь за дверьми реанимационного отделения. Наконец, когда Изабелле уже начало казаться, что прошла вечность с тех пор, как они оказались в больнице, появился пожилой доктор. Подойдя, он долго молчал, видимо, решая, с чего начать разговор. Белла затихла, сильно сжав руку Танечки. Эммет подскочил к мужчине и пристально посмотрел тому в глаза, ожидая вердикта.

– Ваша бабушка так и не пришла в сознание, – сказал, наконец, врач.