сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 37 страниц)
Ведь цель похитителей именно в этом — заставить жертву поверить в необходимость беспрекословно подчиняться, сломить волю, примириться со своей плачевной участью.
Но вместо этого она чувствует, как внутри жидким огнём разливается слепая ярость, сокрушительная ненависть и неуёмное желание отомстить.
А когда Джеральдина Ласлоу покидает клетку, навешивает на прутья двери амбарный замок и исчезает в полумраке ведущего в неизвестность коридора, Аддамс вдруг понимает, что именно она должна сделать.
Побег — не вариант.
Это слишком просто.
Она должна их убить.
========== Часть 15 ==========
Комментарий к Часть 15
Саундтрек:
Tommee Profitt, brooke — Can’t Help Falling In Love (DARK)
Приятного чтения!
Заснуть не удаётся.
И хотя голос рационального мышления упорно твердит, что она должна беречь силы, чтобы в подходящий момент нанести похитителям решающий удар, сна нет ни в одном глазу. Уэнсдэй неловко ворочается на скрипучей пружинной койке, безуспешно стараясь принять наиболее удобное положение — но ничего не выходит. Мучительная сухость во рту парализует мыслительный процесс, не позволяя сосредоточиться на разработке плана действий. Вдобавок чертовски сильно ноют затекшие покрасневшие запястья и болезненно саднят содранные в кровь колени.
Очень скоро ей начинает казаться, что бетонные стены постепенно сдвигаются, смещаются ближе к клетке по сантиметру в минуту, и каменный мешок вот-вот сомкнётся и раздавит убогую металлическую койку с пристёгнутой к ней пленницей... Oh merda.
И хотя умом Аддамс отчётливо понимает, что это полный бред, порождённый воспалённым сознанием, абстрагироваться от пугающих фантазий никак не удаётся. Сердце яростно стучит в грудной клетке, разгоняя по венам липкий страх от внезапно начавшейся клаустрофобии.
Клеманс больше не предпринимает попыток заговорить — изредка Уэнсдэй бросает в её сторону короткие взгляды, но измождённая исхудавшая девушка равнодушно пялится в низкий потолок. На посеревшем лице узницы нет ни единой эмоции, словно мысли Мартен бродят где-то бесконечно далеко от её несокрушимой темницы.
Наверное, так оно и есть.
Наверное, это единственный способ не сойти с ума в заточении — просто впиться в потолок невидящим взглядом и бесконечно фантазировать о свободе, которая вряд ли случится. Титаническим усилием воли Аддамс напоминает себе, что погружаться в пучину бесплодных грёз не имеет абсолютно никакого смысла. Пустые мечты не освободят от наручников, не помогут покинуть эти унылые стены, не поспособствуют побегу.
— Эй… — шепчет Уэнсдэй севшим от жажды голосом, неловким движением переворачиваясь на бок и подтягивая ободранные колени повыше к груди. Говорить трудно, в горле стоит мерзкий колючий комок, но она упорно заставляет себя складывать слова в предложения. — Что там снаружи? Куда вас выводят?
В клетке нет ни унитаза, ни душа, ни даже какого-нибудь ведра, подходящего для справления базовых нужд организма — а значит, пленниц должны выпускать отсюда минимум один раз в день. А значит, нужно воспользоваться первым же подвернувшимся шансом, пока у неё ещё достаточно сил.
Вот только Клеманс продолжает отстранённо молчать, изучая потолок настолько рассеянным взглядом, что Уэнсдэй вскоре начинает казаться, что она и вовсе не ответит. Но несколько минут спустя девушка хрипло прокашливается и очень медленно поворачивает голову к Аддамс.
— Я была… только в двух помещениях, — едва различимо бормочет она, даже не пытаясь смахнуть или хотя бы сдуть упавшие на лицо каштановые пряди. — Санузел, который находится через стенку. И лаборатория, которая сразу за ним. Остальные двери всегда заперты... И их очень много.
Что ж, этой информации вполне достаточно.
Уэнсдэй машинально кивает — мысли ворочаются в голове предательски медленно, буквально со скрипом, но додуматься до самого элементарного ей всё же удаётся.
Чисто в теории в санузле вполне может оказаться стеклянная дверца душевой кабины. Или зеркало. Или длинный шланг от лейки душа. Да хоть что-нибудь, что можно использовать как орудие убийства.
Мамаша Роуэна вооружена как минимум электрошокером. У самого Ласлоу явно имеется неплохой запас мышечных релаксантов.
Если попытка побега не увенчается успехом, в лучшем случае её приложат шокером и вырубят мощным препаратом, в худшем… Одному Дьяволу известно. Убить вряд ли убьют, но точно усилят бдительность — и тогда повторить задуманное будет невероятно сложно. Если вообще возможно.
Нет, второго шанса не будет.
Нужно действовать наверняка.
Аддамс облизывает пересохшие губы и на минуту прикрывает глаза, стараясь сконцентрироваться на самой главной задаче — но мозг отказывается подчиняться, подсовывая тягостные и совершенно неуместные воспоминания о родителях, единственной подруге… и о Торпе.
Oh merda, ну почему она не осталась в палате вместе с ним?
Как знать, вдруг его хитроумный план по поимке преступника оказался бы удачным?
Тогда она бы не попала сюда.
Тогда всё могло бы быть по-другому.
Или не могло? Роуэн ведь выследил её целенаправленно. Что, если маньяк шёл за ней от самой больницы? Что, если он действительно намеревался пробраться в палату, чтобы закончить начатое, но остановился, услышав их голоса? Очевидно, всё было именно так.
Бесчисленное множество вопросов без ответов атакует разум словно рой пчёл — воспалённое сознание слишком измученно жаждой, чтобы Уэнсдэй могла нормально соображать.
Очень скоро к невыносимому желанию пить присоединяется тянущее чувство голода и пульсирующая головная боль. Всё это в совокупности катастрофически мешает здравомыслию, тянет последние силы из стремительно слабеющего организма, повергает разум в состояние полубреда.
Теперь Аддамс гораздо проще понять, почему погибающие от жажды путники видели в пустынях несуществующие оазисы и отчаянно стремились к ним, всё дальше забредая в смертоносные безжизненные пески.
Правда оазисы ей не мерещатся.
Зато в голове спутанным калейдоскопом закручиваются бессвязные воспоминания о детстве, об уютной комнате в родительском особняке, об изысканных фарфоровых куклах с отсечёнными головами, о давно умершем домашнем скорпионе, названном в честь самого жестокого римского императора…
Вернётся ли она туда когда-нибудь? Сможет ли вновь увидеть строгую чопорную мать, эксцентричного добродушного отца, улыбчивого бестолкового брата?
В общем-то, Уэнсдэй никогда особо не ладила со своими родными, считая семейные узы чем-то сродни вынужденному заточению в одной тюрьме, но теперь… Кажется, она готова отдать всё на свете, лишь бы вновь проснуться в собственной постели в мрачном особняке Аддамсов. Или в своей тесной комнатушке на втором этаже общежития ZETA, разделённой на две диаметрально противоположные половины. Или в квартире проклятого лжепрофессора, где всё насквозь пропитано древесным ароматом его парфюма, а с кухни тянет приторным запахом свежеиспечённых панкейков.
Да где угодно. Только бы не здесь.
К моменту, когда в коридоре возникает движение, ей удаётся погрузиться в зыбкое состояние на грани сна и реальности. Но звук шагов приближается с каждой секундой, поэтому Аддамс переворачивается обратно на спину и не без усилия пододвигается поближе к металлическому изголовью, принимая полусидячее положение. Роуэн входит в помещение, держа под локоть заплаканную Дивину — девушка кажется совсем апатичной и безразличной к окружающей обстановке, словно её накачали лекарствами. Маньяк ловко отпирает клетку и вталкивает пленницу внутрь, предварительно стянув хрупкие запястья толстой джутовой верёвкой. Та покорно проходит в центр клетки и сворачивается в клубок на тонком грязном матрасе. Лязгает тяжёлый навесной замок — а потом Ласлоу ненадолго удаляется, чтобы вскоре вернуться с большим крафтовым пакетом.
— Ужин, дорогие дамы, — торжественно оповещает он, извлекая наружу три пластиковых контейнера и три бутылки воды.
Аддамс мгновенно впивается в заветную бутыль жадным взглядом — гордость тут же испаряется под гнётом мучительной жажды.
Но проклятый маньяк нарочно тянет время. Издевательски медленно отпирает клетку Мартен, тщательно протирает чёрную пластиковую вилку бумажной салфеткой, оставляет контейнер в изножье кровати и несколько раз передвигает его на пару сантиметров с таким сосредоточенным видом, будто сервирует стол к важному мероприятию. Затем повторяет те же манипуляции в клетке Дивины.
Oh merda. Уэнсдэй невольно воображает, как было бы здорово воткнуть эту чёртову вилку ему в глаз — но это лишь бесплодные мечты, скованные запястья не позволят провернуть подобное. Наконец чокнутый похититель снимает замок с её клетки и степенно проходит внутрь, держа в руках последний контейнер и спасительную бутылку воды, заполненную на две трети. От вида капель конденсата, скопившихся на пластиковых стенах, у Аддамс окончательно пересыхает во рту — ей чертовски хочется поскорее ощутить на языке вкус блаженной прохлады, но титаническим усилием воли она останавливает себя, чтобы не накинуться на воду в присутствии Ласлоу. Нельзя, категорически нельзя допускать, чтобы он увидел настолько явное проявление слабости. Чтобы у него закралась мысль, как она близка к отчаянию.
Надо держать себя в руках.
Поэтому Уэнсдэй изо всех сил стискивает зубы и надменно вскидывает голову, прожигая своего похитителя пристальным взглядом, полным ледяного презрения. Роуэн едва заметно усмехается одними уголками губ, поправляя идиотские очки с толстыми линзами, а мгновением позже нарочито медленно оставляет еду и воду на полу возле койки.
И он не торопится уходить — внимательно разглядывает её лицо, словно пытаясь отыскать визуальные признаки того, что она сдалась.
Как бы не так. Аддамс равнодушно выдерживает прямой зрительный контакт — непоколебимое желание отомстить подпитывает ослабевший организм.
Ничего страшного.
Всё в порядке.
Они ещё не знают, с кем связались.
Они непременно пожалеют о том дне, когда решили схватить её и запереть в этой убогой клетке для подопытных животных.
А пока пусть упиваются мнимой иллюзией власти — ведь наслаждаться безнаказанностью им осталось совсем недолго.
Спустя несколько бесконечно долгих минут Роуэн неопределённо хмыкает себе под нос, а затем разворачивается и быстро уходит — разумеется, не забыв запереть здоровенный амбарный замок. Когда звук его шагов окончательно стихает, Аддамс наконец позволяет себе расслабиться. Поспешно переворачивается на бок и опускает ноги на пол — бутылка с водой стоит совсем рядом, но недостаточно близко, чтобы суметь дотянуться скованными руками. Обхватив бутыль босыми ступнями, она неловко затаскивает её на кровать и невольно выдыхает с облегчением.
Собственное бессилие и ограниченность в движениях чертовски угнетают, но все унижения меркнут и бледнеют в сравнении с осознанием, что невыносимая пытка жаждой вот-вот прекратится. Торопливо открутив синюю ребристую крышку, Уэнсдэй на всякий случай принюхивается к воде — впрочем, даже если бы запах оказался подозрительным, она вряд ли смогла бы остановиться. К счастью, вода пахнет как обычно. Поэтому она с жадностью голодного зверя припадает к горлышку и залпом опустошает добрую половину.
От первого же глотка в голове заметно проясняется, пульсирующая боль в висках немного утихает, и спустя считанные минуты к ней возвращается привычная собранность.
К еде Аддамс пока не притрагивается — по сравнению с жаждой голод не кажется таким страшным и мучительным.
Отлично. Так гораздо лучше.
Теперь можно заняться делом.
Благоразумно оставив часть воды на потом, она переводит взгляд с одной пленницы на другую, мысленно прикидывая, кто из них может сообщить побольше полезной информации.
Для начала неплохо бы выяснить, в какое время их отводят в санузел — хотя ощущение времени в этих стенах неизбежно стирается. Ласлоу говорил об ужине, значит, с большей долей вероятности сейчас вечер…
— А ты почему здесь? — внезапно спрашивает Дивина, за обе щеки уплетая еду из контейнера.
— Что? — Уэнсдэй не сразу понимает, что этот странный вопрос адресован ей.
— Почему тебя никто не будет искать? — перефразирует девчонка, поглядывая на неё со слабым интересом из-под полуопущенных ресниц. — Я имею в виду… Они ведь нарочно выбирают тех, до кого никому нет дела.
И хотя подобная догадка уже приходила в голову Уэнсдэй во время расследования, это всё равно звучит странно. Особенно, если учесть, с каким яростным рвением профессор Торп разыскивает пропавшую сестру. И он ведь практически добрался до цели — вот только маньяк решил сыграть на опережение.
Oh merda, а ведь сама Клеманс наверняка даже не догадывается, что о ней не забыли, что во внешнем мире по-прежнему есть человек, которому не наплевать на её судьбу.
— Это неправда, — горячечно возражает Аддамс, машинально потирая ноющие запястья, на которых уже проступили лиловые полосы синяков. А потом резко поворачивается к молчаливой Мартен и выпаливает на одном дыхании. — Твой брат разыскивает тебя. Он уже раскрыл личность маньяка. Как только Роуэн выйдет отсюда, его арестуют и допросят…
— Чушь какая, — неожиданно резко перебивает Клеманс, и в её слабом сиплом голосе впервые звенит металл. — Моему брату на меня насрать. Я всегда была для него обузой.
— Это не так, — и хотя Уэнсдэй немало удивлена столь внезапной смене настроения, ей хочется уверить несчастную пленницу, что надежда на спасение ещё есть. Разумеется, она вовсе не намерена сидеть сложа руки в ожидании помощи извне, но сбрасывать Торпа со счетов однозначно нельзя. — Он…
— Не защищай его. Ты вряд ли хорошо знаешь моего брата, раз всерьёз думаешь, что ему не наплевать на кого-то, кроме самого себя, — хлёстко припечатывает Мартен, на несколько секунд становясь ужасно похожей на ту дерзкую девчонку, чью фотографию Аддамс видела в украденном личном деле. — Ты понятия не имеешь, о чём сейчас говоришь. Если хочешь знать, вся моя семья — сборище грёбаных моральных уродов. Мамаша сплавила меня в этот поганый престижный университет, лишь бы только я не мешалась под ногами. Отцу всегда было наплевать, мы даже не общались. А Ксавье просто послал меня нахрен, когда я умоляла его о помощи, ясно?! Во время вступительных я сбежала из дома, приехала к нему, умоляла пожить хотя бы несколько дней, а он взял и захлопнул дверь у меня перед носом!
Клеманс резко умолкает и напряжённо сводит брови на переносице — очевидно, такая бурная продолжительная тирада далась ей нелегко. Посеревшее лицо с ввалившимися щеками приобретает страдальчески-болезненное выражение, грудь тяжело вздымается под тонкой тканью рубашки, а пластиковая вилка выпадает из ослабевших пальцев. Несколько секунд изнеможённая девушка содрогается в беззвучных рыданиях, а потом с явным усилием отворачивается к стене и с головой зарывается в тонкое одеяло.
Растерянная Уэнсдэй машинально моргает, будучи сбитой с толку от такой неожиданно острой реакции. Не то чтобы она всерьёз верила в тёплые родственные отношения в семье Торпов — воспоминания о рассказе их соседки были ещё свежи — но даже не могла представить, что всё окажется настолько плачевным. Выходит, громкие слова Ксавье были просто враньём, и всё это время профессором двигала вовсе не братская любовь, а эгоистичное чувство вины.
Внезапное открытие изрядно обескураживает. Oh merda, она ведь действительно совсем его не знает… Впрочем, наплевать. Сейчас это не имеет совершенно никакого значения. Куда важнее сосредоточиться на плане побега.
Поскольку Клеманс всем своим видом демонстрирует нежелание продолжать разговор, Аддамс переключает внимание на другую пленницу.
— Что именно они с вами делают? — этот вопрос вырывается у неё против воли. Вряд ли понимание мотивов ненормальной семейки поможет на пути к свободе, но Уэнсдэй важно узнать, к чему стоит готовиться в случае неудачи. — Зачем всё это?
Откровенно говоря, она не особо надеется на ответ, ожидая, что Дивина снова впадёт в полубезумное состояние. Но девушка только тяжело вздыхает и отодвигает в сторону контейнер с недоеденной кашей. Несколько секунд она хранит молчание, разглядывая собственные руки, стянутые тугими верёвками, а потом наконец начинает говорить — медленно и монотонно, словно зачитывая наизусть заученный текст.
