сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 37 страниц)
Стиснув зубы, Аддамс медленно принимает вертикальное положение и выходит в коридор, неловко подволакивая травмированную ногу. Каждый крохотный шаг отзывается невыносимой болью во всём теле, но она продолжает двигаться вперёд, цепляясь на стены. Спустя бесчисленное количество времени в поле зрения наконец оказываются три клетки. В одной из них Дивина раскачивается из стороны в сторону, обнимая худые коленки обеими руками, в другой на уродливой жёсткой кровати в неестественной позе лежит бессознательная Клеманс, а третья пустует. Не имея никаких сил отпереть замок, Уэнсдэй кое-как доползает до клетки Флоренс и швыряет связку ключей через прутья решётки.
И тут же вздрагивает, услышав позади себя странный сдавленный всхлип. Бросает короткий расфокусированный взгляд через плечо — и ей тут же хочется горько рассмеяться от того, насколько иронична порой бывает жизнь. Oh merda, а ведь спасение было так близко.
Роуэн. Он здесь.
Стоит прямо посреди коридора.
Непонимающе хлопает глазами, которые кажутся слишком огромными из-за толстых стёкол нелепых квадратных очков.
Но очень быстро на его растерянном лице расцветает осознание произошедшего.
А потом он вскрикивает как раненый зверь и в несколько широких шагов подскакивает к Аддамс, вцепившись обеими руками ей в горло.
Она больше не сопротивляется. Попросту не имеет для этого сил и уже не видит смысла — долгожданного спасения не случилось, им не сбежать. Кислород догорает в лёгких, сознание уплывает и растворяется в холодном дыхании неотвратимо подступающей гибели.
Так глупо.
Так чудовищно глупо.
Всё было напрасно.
Персефона не вырвалась из подземного царства, она навсегда осталась там — править такими же мёртвыми, какой стала сама.
Выстрел кажется галлюцинацией.
Бредом воспалённого разума, уже впавшего в полубессознательное состояние от фатального недостатка воздуха. Ровно как и то, что сжимающие горло руки внезапно исчезают, а вместо них появляются другие — обнимающие измученное тело со странной нежностью.
— Уэнс… — затуманенное сознание вспарывает тихий взволнованный шёпот. — Уэнсдэй.
Ну разумеется, это галлюцинация.
По всей видимости, она уже умерла и находится на полпути к яркому свету в конце тоннеля.
Иначе как объяснить, что она явственно слышит голос Торпа и видит прямо перед собой его лицо, искаженное такой непривычной гримасой страха? Этого попросту не может происходить на самом деле.
— Ты слышишь меня? Пожалуйста, ответь, — лжепрофессор настойчиво трясёт её как тряпичную куклу, и дурман от кислородного голодания понемногу спадает.
Oh merda, неужели это не бред?
Неужели он и правда здесь?
— Конечно же, я здесь… Я с тобой, — очевидно, какой-то из мысленных вопросов она умудрилась задать вслух. Ксавье выглядит совсем непохожим на себя, совершенно растерянным и даже напуганным, но ноздри щекочет до боли знакомый аромат древесного парфюма, почти окончательно убедивший Уэнсдэй в реальности происходящего. — Тише, тише... Всё закончилось. Всё хорошо. Полиция уже едет, слышишь меня?
— Нет! — на заднем плане истошно взвизгивает Дивина. — Господи, нет! Клеманс!
Аддамс с невероятным трудом поворачивает голову к источнику звука — Флоренс успела воспользоваться ключами и выбраться из своей клетки. А теперь она сидит на коленях возле койки Мартен и рыдает с истерическим надрывом, уронив голову ей на грудь.
Фальшивый профессор враз становится белее снега и осторожно опускает Уэнсдэй обратно на каменный пол. Очень медленно выпрямляется и на негнущихся ногах проходит вглубь клетки, где больше года прожила его родная сестра — а потом тянется заметно дрожащими пальцами к её шее, чтобы проверить пульс.
И тут же резко отшатывается назад, будто бы обжегшись. Прячет лицо в ладонях, содрогается всем телом в беззвучных рыданиях… Аддамс отводит глаза, мгновенно осознав, что случилось. Он не успел. И она тоже.
Клеманс Мартен больше не выберется из смертельного капкана, не увидит ясного неба, не вдохнёт свежий морозный воздух, не сделает ни единого шага вне этих страшных стен.
Вот кто на самом деле оказался несчастной Персефоной, навеки заточённой под многотонной толщей земли.
Усилием воли Уэнсдэй приподнимается на локтях, сглатывая кровь во рту и мерзкий колючий комок в горле — и упирается взглядом в распростёртое тело Роуэна. Но, в отличие от Мартен, чокнутый ублюдок жив. Ласлоу сдавленно стонет от боли, хватаясь рукой за простреленное плечо в попытках остановить кровотечение.
А секунду спустя Ксавье резко выскакивает из клетки мёртвой сестры и набрасывается на маньяка голыми руками, словно напрочь позабыв о пистолете. Раз за разом наносит мощные удары по его лицу, хватает за воротник рубашки, впечатывает затылком в каменный пол… Раздаётся мерзкий хруст костей.
Насмерть перепуганная Дивина визжит от ужаса, а Уэнсдэй… Уэнсдэй не чувствует ничего. В груди холодной волной разливается бессильное опустошение, сковывающее внутренности толстой коркой льда.
Вот только рациональное мышление внезапно оживает, заставляя задать вслух единственный интересующий её вопрос.
— Как… Как ты нашёл это место? — её голос звучит совсем хрипло и очень тихо. Аддамс даже не совсем уверена, что Торп способен её сейчас услышать.
Но он слышит.
Отстраняется от обмякшего и наверняка уже мёртвого Ласлоу, с заметным отвращением вытирает кровь с костяшек об его рубашку, сдувает со лба взмокшие каштановые пряди — и наконец смотрит ей прямо в глаза странным взглядом. Виноватым взглядом.
— Твой браслет. В нём был маячок. Сразу он не сработал. Бункер слишком глубоко. Видимо, сегодня его вынесли на поверхность.
Короткие отрывистые фразы срываются с его губ словно остро заточенные кинжалы, летящие аккурат в центр мишени. Вот только мишенью оказалась сама Уэнсдэй. Вместе со всеми её идиотскими чувствами к этому человеку, который без тени сомнений подставил её под удар. Сделал живой приманкой. Жалкой наживкой в собственной игре.
Ей вдруг становится смешно.
Самообладание неизбежно подводит.
Аддамс откидывается назад на спину, уставившись невидящим взглядом в низкий бетонный потолок — и начинает смеяться в голос, даже не стараясь себя сдерживать.
Oh merda, а ведь он был прав. Во всём прав.
Она действительно непроходимая идиотка.
— Уэнс… — голос Торпа звучит так сдавленно, словно ему тяжело говорить. Словно он искренне сожалеет. Какая потрясающая филигранная ложь. — Клянусь, я не знал, что так будет. Это была просто подстраховка. Я не знал наверняка, что они в самом деле решат тебя похитить… Я хотел тебя защитить.
Ей хочется сказать, чтобы он немедленно заткнулся.
Что все его громкие слова — пустой звук.
Что никакие извинения и клятвы уже не исправят случившееся.
Что даже в самых страшных ночных кошмарах он не сможет себе представить, что ей пришлось пережить в этих стенах.
Но все упрёки застревают в горле, и наружу вырывается только истерический хохот.
— Уэнсдэй! — лжепрофессор подскакивает к ней и падает на колени, обеими руками схватившись за испачканную в крови хрупкую ладонь. — Прошу тебя, будь благоразумна. Пойми, у меня не было иного выбора.
— Выбор был, — непостижимым образом ей всё-таки удаётся облечь хаотично роящиеся мысли в слова. — Ты мог сказать мне.
А потом Аддамс резко дёргает рукой, вырывая свою ладонь из цепкого захвата мужских пальцев, и разрывает зрительный контакт, не желая больше тонуть в этой болотной трясине.
— Никогда больше не смей ко мне прикасаться. Не смей со мной разговаривать. Не смей даже приближаться ко мне. Я тебя ненавижу.
Такая длинная фраза становится последней каплей — силы неизбежно покидают, голова кружится, сознание плывёт и туманится.
Уже почти отключившись, она смутно слышит топот приближающихся шагов и разговоры полицейских, а потом наступает темнота. И тишина.
========== Часть 16 ==========
Комментарий к Часть 16
Саундтрек:
Broken Back — Survive
Приятного чтения!
В больничной палате тихо и уныло.
А ещё настолько удушающе пахнет медикаментами, что Уэнсдэй начинает казаться, будто этот резкий аромат намертво въелся в волосы и под кожу. Она здесь уже больше недели, и время тянется невыносимо медленно, словно нарочно затормозило свой ход.
В самый первый день, когда она пришла в себя в окружении стерильно-белых простыней и капельниц, Аддамс едва помнила случившееся. Очевидно, сработали какие-то защитные механизмы мозга, напрочь вычеркнувшие из памяти жуткий бетонный мешок с тремя клетками. О том, что она действительно провела в плену у семейки чокнутых маньяков без малого трое суток, свидетельствовали только многочисленные травмы. Сотрясение мозга средней степени тяжести, туго перебинтованное бедро, лангетка на правом запястье и два огромных чернильных синяка, которые расцвели под обоими глазами из-за сильного ушиба переносицы. К огромному облегчению, перелом носовой перегородки не подтвердился. Рана от осколка на бедре тоже оказалась относительно безобидной, жизненно важные сосуды не были задеты, но несколько швов всё-таки наложили.
Первое, что увидела Уэнсдэй, с трудом разлепив отяжелевшие веки — мирно спящую Энид. Подруга трогательно свернулась клубочком в углу низкого и явно неудобного диванчика, накрывшись больничным халатом и устроив голову на сгибе локтя.
За приподнятыми наполовину жалюзи стояла кромешная темнота безлунной ночи, поэтому блондинка спала очень крепко — Аддамс пришлось трижды позвать её по имени, прежде чем Синклер начала шевелиться и осоловело моргать. А секундой позже резко вскинула голову, встрепенулась всем телом, сбрасывая оковы Морфея, и воззрилась на соседку с таким ошарашенным видом, словно Уэнсдэй только что воскресла из мёртвых. А потом надрывно всхлипнула, стремглав рванула к больничной койке и заключила подругу в кольцо удушающих объятий.
Из длинного диалога с блондинкой, поминутно перемежающегося слезами и причитаниями, Аддамс узнала, что в тот роковой вечер Синклер забила тревогу уже после полуночи.
А когда пришла в их комнату и обнаружила в одном из ящиков стола ту самую угрозу, сразу же помчалась прямиком в полицейский участок. Удивительно, но шериф Галпин отнёсся к отчаянно паникующей девушке с неожиданным участием — напоил чаем и клятвенно заверил, что полиция сделает всё возможное, чтобы отыскать Уэнсдэй.
А потом набрал номер Торпа.
Лжепрофессор примчался в участок прямо из больницы, даже не потрудившись сменить домашнюю пижаму на более подходящую одежду. Их разговора Энид почти не слышала, но диалог вышел эмоциональным — детектив и шериф о чём-то долго спорили на повышенных тонах, заперевшись в кабинете последнего. Кажется, Ксавье настаивал, что Роуэна необходимо немедленно взять под стражу и подвергнуть жёсткому допросу. Галпин же выражал опасения, что сообщник маньяка может испугаться и в панике сотворить непоправимое.
К общему знаменателю они в ту ночь так и не пришли, поэтому Торп пулей вылетел из кабинета шерифа и забрал Синклер с собой, чтобы в подробностях посвятить её во все события последних месяцев.
Ничего удивительного, что чрезмерно впечатлительная блондинка прониклась историей частного детектива под прикрытием и теперь настаивала, что Уэнсдэй необходимо поговорить с ним, а не рубить с плеча «так категорично и необдуманно».
Но Аддамс была непреклонна.
Разумеется, она прекрасно понимала, что фальшивый профессор не мог наверняка знать, что семейка Ласлоу нацелилась именно на неё, но… Уэнсдэй злилась совсем не из-за того, что Ксавье вполне осознанно подверг её опасности.
Самым сокрушительным ударом стало совсем другое — он не посвятил её в свои планы.
А ведь она бы без тени сомнений согласилась помочь. Торпу нужно было только попросить.
Но он решил поступить по-своему. Очевидно, в очередной раз счёл ниже своего достоинства приобщать её к расследованию. В очередной раз отнёсся к ней с унизительным пренебрежением, в очередной раз не поставил её вровень с собой. Как делал всегда.
И такого она простить не могла.
Это было уже слишком.
Перешло всякие границы допустимого и стало последней каплей в чаше её терпения.
На следующий день из Нью-Джерси приехали родители — Мортиша и Гомес влетели в палату с одинаково округлившимися глазами.
Мать сочувственно гладила Уэнсдэй по волосам, поминутно издавая томные сокрушённые вздохи. Отец и вовсе был не в состоянии скрыть своего беспокойства — громогласно сотрясал воздух, переходя с английского на итальянский в порыве эмоций и обещая разнести Гарвард в пух и прах за невозможность обеспечить элементарную безопасность для студентов. И хотя Аддамс была искренне рада видеть своих родных, их присутствие изрядно утомляло — поэтому она выдохнула с облегчением, когда Мортиша и Гомес удалились в отель через дорогу.
А ближе к вечеру её неожиданно навестил тот, кого Уэнсдэй меньше всего ожидала увидеть. Тайлер долго мялся на пороге палаты, комкая в руках крафтовый пакет со свежими фруктами, а потом потупил взгляд ореховых глаз в пол и начал извиняться за всё подряд.
— Ещё в начале года отец говорил, что в Гарвард заслали крота… Но не называл имени. Прости, я должен был предупредить тебя, — растерянно бормотал он, понуро ссутулив плечи и преувеличенно внимательно рассматривая собственные кроссовки. — Но я даже не мог представить, что всё настолько серьёзно. Если бы я знал, чем это обернётся, я бы ни за что не позволил тебе связаться с этим Торпом.
Что ж, она была не единственной, кто винил фальшивого профессора во всех смертных грехах. И хотя Аддамс не нуждалась в подобных проявлениях заботы и уж точно не послушалась бы Галпина, попытайся он её остановить, настолько искреннее рвение немного подкупало. А ещё ей чертовски хотелось поговорить с кем-то непричастным — с кем-то, кто не был вовлечён в запутанный клубок из откровенного дерьма и бесконечной лжи.
Поэтому она не стала возражать, когда Галпин устроился на низком диванчике и принялся трепаться обо всём на свете. Жаловался на дотошность профессора Барклай, сетовал на обилие домашних заданий, из-за которых ему пришлось пропустить вечеринку братства, в красках рассказывал, что на днях познакомился с очаровательной девушкой по имени Лорел с факультета искусств.
Уэнсдэй больше слушала, чем говорила — ей было невероятно странно осознавать, что люди вокруг жили самой обычной жизнью, пока она запальчиво гонялась за серийными маньяками.
А уже перед уходом Тайлер предложил сходить в пиццерию, когда её выпишут. И как бы между прочим добавил, что у Лорел есть старший брат Гаррет, который в этом году заканчивает Гарвардскую школу стоматологии — «реально крутой чувак, вам стоит познакомиться, он точно без двойного дна». Аддамс безрадостно усмехнулась про себя, но предложение приняла.
В конце концов, жизнь должна продолжаться.
О прошлом стоит забыть.
И как можно скорее.
Монотонные дни сливались воедино, превращаясь в бесконечно тоскливую вереницу, наполненную однообразной суетой.
В семь утра Уэнсдэй будила медсестра, чтобы воткнуть в вену иголку от капельницы, к восьми приносили завтрак, обычно состоящий из каши и пары тостов, к десяти заглядывал дежурный врач, чтобы задать стандартные вопросы о её самочувствии. Вывихнутый сустав и порез на бедре заживали достаточно быстро, но врачи наотрез отказывались отпускать её из больницы, опасаясь последствий сотрясения.
После обеда приходил психотерапевт — чтобы убедиться во вменяемости несчастной жертвы похищения. Аддамс всякий раз раздражалась до зубного скрежета, когда седовласый мозгоправ принимался копаться у неё в голове, упорно выуживая не самые приятные воспоминания о пережитом. Казалось, он пытался убедить Уэнсдэй, что у неё непременно должно остаться посттравматическое расстройство или что-то в этом духе. Вдобавок доктор Штерн носил идиотские очки в квадратной роговой оправе, так сильно напоминающие очки Ласлоу, что эта деталь ещё больше усиливала неприязнь.
Пару раз её навещали копы — почему-то постоянно разные. Допрашивали с осторожностью, тщательно взвешивая каждое слово. Задавали многочисленные вопросы так аккуратно, будто боялись спровоцировать нервный срыв. Это раздражало ещё больше, чем нудные сеансы психотерапии. Поэтому Аддамс преимущественно отмалчивалась и преподносила информацию очень дозированно, ссылаясь на провалы в памяти, вызванные стрессом и сотрясением.
Так было удобнее.
Проще.
Конечно, она лгала.
Воспоминания о случившемся вернулись ещё на вторую ночь в больнице — тогда она проснулась от жуткого кошмара, в котором грузная женщина с неживыми рыбьими глазами раз за разом вонзала ей в бедро острый осколок зеркала. Едва сумев отдышаться и успокоить бешено стучащее сердце, Уэнсдэй залпом осушила два стакана воды, а потом с головой зарылась в одеяло. Но всё равно не сомкнула глаз, пока за окном не забрезжил рассвет.
Однажды пришёл Джоэль.
Он уже собирался возвращаться в Дартмут, но решил заглянуть в последний раз перед отъездом. Забравшись в изножье кровати прямо в пыльных кедах, он болтал без умолку, подробно рассказывая о пышной свадьбе своей матери и старательно обходя стороной тему о профессоре Торпе.
Словно это имя стало негласным табу.
