сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 37 страниц)
Но на этом всё. Финальная точка уже поставлена, и никакие проникновенные речи из уст Петрополуса не смогут этого изменить.
На следующий день Уэнсдэй выписывают из больницы. А ещё через две недели назначают дату слушания — и она исполняет обещанное.
С самым непроницаемым выражением лица кладёт руку на Библию, клянётся говорить правду и только правду — а потом подробно и обстоятельно проговаривает тщательно отрепетированную ложь, заранее согласованную с Кинботт.
Заметно сникший прокурор допрашивает её без особого энтузиазма, присяжные сочувственно вздыхают, глядя на совсем юную жертву двух безумных маньяков, чудом выбравшуюся из смертельной мясорубки. Когда Аддамс начинает равнодушно рассказывать об издевательствах над пленницами, одна из женщин на скамье присяжных начинает тихонько всхлипывать. Другая поспешно протягивает ей носовой платок, смаргивая набежавшие на глаза слёзы.
— А затем Роуэн начал душить меня. Я уже практически потеряла сознание, когда появился мистер Торп, — ей приходится больно прикусить щёку с внутренней стороны, чтобы подавить желание обернуться на подсудимого. Нет. Нельзя. Это лишнее. Нужно сосредоточиться на своей заученной наизусть речи. — Он схватил Роуэна и отшвырнул в сторону. Потом подошёл ко мне, чтобы помочь. И в этот момент Ласлоу набросился на мистера Торпа сзади, выхватил у него пистолет. Началась драка. Мистеру Торпу удалось отнять пистолет и выстрелить Роуэну в плечо. Но он не остановился. Драка продолжилась. В какой-то момент мистеру Торпу удалось оттолкнуть Ласлоу, он упал и ударился головой. Это вышло совершенно случайно. Но если бы мистер Торп этого не сделал, мы все были бы мертвы.
Уэнсдэй умолкает и переводит отстранённый взгляд на прокурора, ожидая нового потока вопросов — но в зале суда висит гробовая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами, доносящимися со скамьи присяжных.
— Мистер Картер, у обвинения есть вопросы к свидетелю? — судья поворачивает голову в сторону прокурора, но вместо ответа тот лишь отрицательно качает головой и потупляет глаза в длинный стол. — Мисс Кинботт?
— У защиты нет вопросов, ваша честь. Тут всё кристально ясно, — с готовностью отзывается Валери, приподняв уголки ярко-алых губ в машинальной, ничего не выражающей улыбке.
— Ваша честь, — решительно зовёт Аддамс, привлекая внимание пожилой женщины в чёрной судейской мантии. — Если допрос окончен, могу я уйти отсюда? Мне слишком тяжело вспоминать о случившемся.
В большей степени это ложь.
И хотя Уэнсдэй с неутешительным постоянством продолжает просыпаться посреди ночи от однообразных кошмаров, крепкая от природы психика позволила ей пережить недавние жуткие события без серьёзных последствий. И она уж точно не испытывает ни малейших сожалений, что вогнала осколок в горло чокнутой психопатке. Джеральдина Ласлоу сполна заслужила свою участь — быть прирезанной как свинья в убогом подземном сортире. После всего, что она сделала, такой конец казался даже слишком лёгким.
Нет, Аддамс отчаянно жаждет поскорее покинуть зал суда вовсе не потому, что воспоминания о пережитом причиняют ей мучительные страдания — ей просто-напросто не хочется лишний раз встречаться взглядом с фальшивым профессором. Она слишком опасается снова увязнуть в топкой болотной трясине, выбираться из которой невероятно трудно. Если вообще возможно.
Удостоверившись, что стороны защиты и обвинения не возражают против ухода главного свидетеля, судья позволяет ей покинуть зал — и Уэнсдэй быстрым шагом проходит мимо ровных рядов скамеек, стуча высокими каблуками и ни разу не повернув головы в сторону Торпа.
Отныне всё кончено. Настала пора сделать то, что она умеет лучше всего. Поставить на нём крест и двинуться дальше.
Следующие несколько дней проходят в стандартной, ничем не примечательной рутине. Большую часть времени Аддамс проводит за учебниками, стремясь нагнать пропущенный материал и отрываясь от академических талмудов лишь для того, чтобы принять душ или наспех перекусить. Заметно обеспокоенная Энид неоднократно предпринимает попытки растормошить её, вытянуть на вечеринку или просто съездить в город, но Уэнсдэй остаётся непреклонна, категорически отвергая любое проявление заботы.
Ей совсем не хочется лишний раз общаться с людьми — большинство окружающих по-прежнему взирает на неё с нескрываемым сочувствием. Словно она какая-то калека.
Это раздражает едва ли не до зубного скрежета, поэтому она всячески старается минимизировать количество вынужденных социальных контактов.
А ещё Аддамс упорно ограждает себя от любой информации по делу Торпа. Задача отнюдь не из лёгких — все новостные порталы пестрят громкими заголовками, перемывая кости подставному профессору, студенты шушукаются за её спиной, и даже преподавательский состав бесконечно обсуждает произошедшее. История о семейке серийных маньяков и детективе под прикрытием обрастает всё новыми слухами, зачастую бесконечно далёкими от истины.
Через пару дней после суда из случайно подслушанного в библиотеке разговора она узнаёт, что присяжные заседатели единогласно вынесли оправдательный приговор.
В грудной клетке что-то предательски ёкает, глупое слабое сердце невольно сжимается вопреки всем законам нормальной анатомии — но Уэнсдэй лишь стискивает зубы и заставляет себя снова склониться над учебником по герменевтике. Что ж, она вполне искренне рада, что справедливость восторжествовала… Теперь они квиты. Долг за спасённую жизнь уплачен.
А в следующий понедельник её внезапно вызывает на ковёр президент Уимс.
Всю дорогу до корпуса администрации Аддамс тщетно пытается избавиться от нехорошего предчувствия, но интуиция подсказывает, что дело принимает совсем уж нехороший оборот. Незадолго до судебного заседания Валери настоятельно посоветовала ей нигде не упоминать о запретной связи с преподавателем, но информация всё равно просочилась — Уэнсдэй своими глазами видела несколько статей в жёлтой прессе, где практически прямым текстом говорилось, какие именно отношения связывали похищенную студентку и подставного профессора. Неудивительно, что грязные слухи очень скоро дошли до управленческой верхушки Гарварда.
Президент Уимс восседает в своём кожаном кресле с почти царственным видом — когда Аддамс проходит в её кабинет, статная белокурая женщина закрывает макбук, сдвигает в сторону многочисленные папки и кладёт на столешницу сцепленные в замок руки.
Твёрдый внимательный взгляд светло-голубых глаз изучающе скользит по вошедшей студентке, ярко-алые губы задумчиво поджимаются, но выражение лица Ларисы остаётся сдержанным и трудночитаемым. Самообладания ей явно не занимать.
— Добрый день. Рада видеть вас в добром здравии, мисс Аддамс, — пафосно изрекает она, покровительственно кивнув в сторону кресла напротив. — Присаживайтесь. Нам предстоит очень серьёзный разговор.
Уэнсдэй покорно занимает предложенное место и складывает ладони на коленях, выпрямляя спину. Она уже примерно догадывается, о чём пойдёт речь — и это осознание изрядно пугает, ведь ей доподлинно известно, чем чревата сексуальная связь с преподавателем. В штате Массачусетс подобное запрещено на законодательном уровне, а в самом Гарварде карается безоговорочным исключением с занесением в личное дело. Остаётся надеяться лишь на снисходительность этой строгой женщины, поэтому Аддамс вынуждена поубавить спесь и попытаться придать своему лицу выражение искреннего сожаления.
Но всё надежды разлетаются на осколки, как только Уимс вздыхает и начинает говорить.
— До суда эта информация не дошла, но во время расследования вскрылись некоторые подробности ваших взаимоотношений с мистером Торпом, — декламирует она таким тоном, будто выносит смертный приговор. Впрочем, отчасти так оно и есть. — Я говорила с шерифом. Мистер Галпин обмолвился, что в некоторой степени всему виной стала ваша аморальная связь с преподавателем. Со взрослым мужчиной. И я полностью разделяю его мнение. Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить похищение, но… Мисс Аддамс, я попросту не могу допустить такого вопиющего безобразия в стенах вверенного мне учебного заведения.
Oh merda. Нет. Только не это.
Уэнсдэй было открывает рот, но Лариса вскидывает руку, призывая её к молчанию и всем своим демонстрируя, что никакие возражения не принесут пользы.
— Не поймите меня превратно, мисс Аддамс. При другом раскладе я могла бы проявить снисхождение и закрыть глаза на ваш возмутительный проступок… Тем более что мистер Торп не являлся настоящим преподавателем, — президент Уимс выдерживает короткую томительную паузу, а секунду спустя немного склоняет голову набок и наконец озвучивает безапелляционный вердикт. — Но репутация Гарварда и без того висит на волоске. Я попросту не могу рисковать, не имею на это права как президент. Мне действительно очень жаль поступать подобным образом, но иного выхода нет. Я уже подписала приказ о вашем немедленном исключении.
Она медленно бредёт в общежитие ZETA на негнущихся ногах, невидящим взглядом уставившись прямо перед собой — вокруг суетливо снуют беззаботные студенты, наслаждаясь последними тёплыми деньками в преддверии скорой зимы. Многие сидят прямо на аккуратных изумрудных газонах, местами усыпанных опавшими листьями. Идеально ровные каменные дорожки, величественные старые здания из красного кирпича… Вот только Аддамс больше не является частью этого великолепного мира. Все предостережения Торпа сбылись. Теперь у неё не будет ни единого шанса получить престижный диплом университета Лиги Плюща, который должен был открыть все двери в писательский мир. Отныне и навсегда она здесь лишняя.
В горле противно першит, в уголках глаз предательски пощипывает — тотальное разочарование в самой себе ложится на плечи неподъёмным грузом, заставляя неловко ссутулить всегда идеально прямую спину.
Oh merda, она впервые в жизни абсолютно не представляет, что делать дальше. От мысли о том, что ей предстоит вернуться в родительский особняк в Нью-Джерси и снова встретиться с бывшими одноклассниками, Уэнсдэй становится совсем тошно. Всего несколько месяцев назад она покинула унылый провинциальный городишко с гордо поднятой головой и полной уверенностью в собственном успехе. А теперь возвращается безбожно проигравшей — чтобы влачить бесконечно унылое существование и со стороны наблюдать, как её самые заветные мечты сбываются у кого-нибудь другого. Самый худший ночной кошмар, воплощённый наяву.
— Уэнсди, но это же так несправедливо… — Энид обливается горькими слезами, помогая соседке укладывать вещи и переносить многочисленные коробки в багажник Мазерати. Поминутно шмыгает носом, громко всхлипывает и запальчиво тараторит одно и то же. — Нет, так нельзя! Не уезжай, подожди до завтра! Я прямо с утра пойду к Уимс и всё ей выскажу!
— Не стоит, Ниди, — Аддамс с нескрываемой тоской скользит пальцами по гладкому корпусу печатной машинки. — Это не поможет. Ты ничего не добьёшься, только создашь себе дополнительные проблемы.
— Но как я могу бездействовать?! — экспрессивно восклицает блондинка, усевшись на огромный чемодан и чрезмерно резко дёрнув язычок молнии. — Как я буду тут без тебя?!
— Даже не думай, — бескомпромиссно отрезает Уэнсдэй, смерив подругу тяжёлым взглядом исподлобья. — Я не позволю тебе спустить свою жизнь в унитаз. Хватит и моей.
Спустя час размеренных сборов в машину перекочёвывает последняя дорожная сумка.
Захлопнув багажник, Аддамс в последний раз окидывает долгим рассеянным взглядом вычурные буквы ZETA на покатой крыше общежития, настежь распахнутое окно своей комнаты на втором этаже и безукоризненно аккуратный газон.
Забавно всё-таки вышло.
Она должна была покинуть университетский кампус только через четыре года, получив диплом с отличием и шапочку выпускника, но теперь этому никогда не бывать. Внутри сосущей воронкой закручивается тягостное опустошение, поглотившее все чувства и эмоции словно космическая чёрная дыра.
Совершенно разбитая Энид долго висит у неё на шее, щедро орошая слезами строгое драповое пальто — Уэнсдэй удаётся вывернуться из удушающих объятий только минут через десять.
Солнце уже понемногу клонится к закату, заливая кампус мягким оранжевым светом, а до Нью-Джерси почти пять часов езды.
Придётся поторопиться, чтобы успеть засветло.
Впрочем, плевать. Родители не ждут её — потому что ещё не знают об исключении. Аддамс так и не смогла набрать номер матери, чтобы рассказать о своём фатальном провале.
— Уэнсди, я буду очень скучать! Обещай, что будешь звонить! — неугомонная блондинка снова порывается наброситься с объятиями, но Уэнсдэй ловко отшатывается назад, предотвращая тактильный контакт.
Она запускает руку в карман пальто, извлекая наружу брелок от Мазерати, решительным шагом подходит к водительской двери — и замирает как вкопанная, вдруг напоровшись на взгляд глубоких глаз цвета болотной трясины. Oh merda. Торп стоит на расстоянии нескольких метров, вальяжно привалившись спиной к стволу огромного раскидистого дуба.
Сердце пропускает удар, разом ухнув вниз с километровой высоты, чтобы через секунду разогнать пульс до бешеной тахикардии. Аддамс пару раз моргает, безуспешно силясь прогнать неожиданно накатившую галлюцинацию, но картинка не меняется. Фальшивый профессор и правда здесь — снисходительно наблюдает за её идиотским замешательством, кривовато усмехаясь одним уголком губ.
Правда он выглядит немного иначе, чем обычно. Вместо светло-бежевого пальто — почти байкерская кожанка с заклёпками, вместо идеально отглаженного джемпера — плотная чёрная водолазка с высоким горлом, вместо аккуратного низкого пучка на затылке — небрежно распущенные волосы.
Она не сразу осознаёт, что позорно пялится на него добрых пару минут, будучи не в силах прекратить. Словно проклятый Торп держит её на невидимом поводке, не позволяя разорвать чрезмерно долгий зрительный контакт.
— Уэнсдэй. Мы можем поговорить? — ровным тоном спрашивает Ксавье, и звук его низкого голоса резко отрезвляет её, тут же избавляя от мимолётного наваждения.
— Нам не о чем говорить, — холодно отрезает Аддамс, безуспешно стараясь нащупать на брелке кнопку, открывающую дверь. — То, что я помогла тебе, отнюдь не значит, что я хочу с тобой разговаривать. Ты спас мне жизнь, я вытащила твою задницу из тюрьмы. Мы квиты.
— Я не отниму у тебя много времени, — бесстрастная маска на долю секунды слетает с его лица, между бровей залегает крохотная морщинка, скулы слегка заостряются, выдавая плохо скрытое напряжение. — Пожалуйста. Мне это важно. Всего один разговор, и я больше никогда тебя не потревожу. Обещаю.
И по ледяной броне её самообладания мгновенно проходит первая трещина.
Уэнсдэй беспомощно озирается назад, словно пытаясь отыскать поддержки у Энид — но блондинка торопливо ретируется, помахав рукой на прощание. Судя по тому, как быстро она сбежала, Синклер имеет самое прямое отношение к появлению лжепрофессора и теперь опасается жестокого возмездия.
Чёрт бы её побрал.
— Уэнсдэй, пожалуйста, — с нажимом повторяет Торп, глядя ей прямо в глаза.
Oh merda, похоже, он не отстанет.
Прямой пристальный взгляд малахитовых глаз пригвождает её к месту, парализует волю, заставляет колебаться… Но это ровным счётом ничего не значит. Просто прошло слишком мало времени, и она не успела окончательно вытравить ядовитый сорняк болезненной привязанности. Вот только Аддамс категорически не склонна менять собственные решения. Один разговор ничего не исправит.
— У тебя ровно десять минут, — она убирает ключи от машины обратно в карман и скрещивает руки на груди, с вызовом вздёрнув подбородок. — Время пошло.
— Не здесь же, — Ксавье осматривается по сторонам и кивает в сторону лавочки, стоящей в окружении аккуратно подстриженных кустарников. — Давай хотя бы присядем.
Они одновременно подходят к низкой деревянной скамейке и усаживаются по краям. Уэнсдэй неосознанно отодвигается как можно дальше, внутренне опасаясь, что насыщенный аромат древесного парфюма может стать катализатором катастрофы. Нужно быть осторожнее, нельзя допустить очередного проявления слабости. Поэтому она старается сосредоточиться на запахе прелых листьев и тщательно избегает прямого взгляда глаза в глаза, изучая собственные ногти с отросшим за время пребывания в больнице маникюром.
Торп не торопится начинать разговор — наклоняется вперёд, подхватив сухой кленовый лист ярко-оранжевого цвета, и принимается крутить его в пальцах, понемногу превращая в мелкую труху. Вполне в его духе — разрушать всё, к чему он может прикоснуться.
