сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)
— Никакой это не вздор, Уэнсдэй. Ты ведь планируешь стать писательницей, верно? Так вот. Я расскажу, как это будет, — его голос становится более тихим и одновременно более вкрадчивым. Вкручивается ей в мозг словно кюретка для лоботомии, словно заевшая пластинка. Оседает тяжёлой свинцовой пылью на задворках сознания. Сеет в голове полнейший хаос и ворох сомнений. — Ни одно мало-мальски крупное издательство не примет твою книгу, им не нужны проблемы с подмоченной репутацией. Даже если это всплывёт не сразу, то в будущем журналисты не оставят без внимания твоё исключение из Гарварда и докопаются до истины. О широкой известности можешь сразу забыть.
Аддамс молчит, понуро потупив взгляд в пол и рассматривая собственные ботинки на массивной подошве. Она знает, что проклятый профессор абсолютно прав — но ни за что не доставит ему удовольствия насладиться её согласием. Много чести.
— Подумай головой, глупая ты девчонка. Ты готова рискнуть своим будущим ради тех, кого ты даже не знала? — в обычно равнодушных интонациях Ксавье смутно угадывается странная смесь эмоций. Досада, злость… И что-то ещё, чему Уэнсдэй не может подобрать конкретное определение. — Пойми наконец. Клеманс моя сестра, потому я и разыскиваю её. А ты… ты ведь плохой детектив, Уэнс. Ты не замечаешь ничего вокруг, кроме того, что хочешь замечать. Ты строишь теории в своей голове, а потом подгоняешь под них имеющиеся факты.
Это звучит… обидно.
Чертовски обидно.
Настолько, что на ум даже не идёт ни одна колкая фраза из многочисленного арсенала.
Ей нечего ответить, нечем крыть — нет абсолютно никакой возможности поставить Торпа на место. Потому что он говорит кристально чистую правду, пусть и щедро приправленную щепоткой нравоучений.
— Ты не ведёшь расследование по-настоящему. Не имеешь ни малейшего представления, как это делается, — с каким-то садистским упорством он продолжает давить её уязвлённое самолюбие тяжёлым дорожным катком. Горечь поражения уже ощущается пеплом во рту, а Ксавье всё никак не заткнётся. — Ты просто развлекаешься. Играешь в игры, которые могут плохо закончиться. Либо тебя убьют, либо ты бездарно спустишь в унитаз своё будущее. А я не хочу наблюдать, как это случится.
— С чего вдруг такая забота? — Аддамс цепляется за последнюю фразу с отчаянием утопающего, тщетно пытаясь не уронить собственное достоинство к центру планеты.
— Потому что ты потрясающая девушка, Уэнсдэй. Серьёзно. Да, детектив так себе, но в остальном… Ты красивая, умная, талантливая... Смелая и самоотверженная, — столь неожиданная смена вектора окончательно выбивает её из колеи.
Настолько, что она даже не сопротивляется, когда Торп вдруг оказывается совсем близко и невесомо касается пальцами её подбородка. Мягко тянет наверх, принуждая Аддамс поднять голову и встретиться с ним взглядом.
Болотная трясина его радужек снова затягивает её, оплетает вязкой тиной грудную клетку, не позволяя сделать полноценный вдох.
Зато ноздри щекочет густой аромат древесного парфюма — и Уэнсдэй вдыхает этот насыщенный дурманящий запах вместо жизненно необходимого глотка свежего воздуха.
— И если бы мы встретились до всей этой истории, всё могло бы быть по-другому, — заканчивает Ксавье, как будто выносит смертный приговор, не подлежащий обжалованию.
Oh merda, зачем он это сказал?
Чтобы чрезмерно бурное воображение сыграло с ней злую шутку? Чтобы она могла представить — мельком, мимолётно, всего на сотую долю секунды — но всё-таки представить, что их странные отношения начались бы не со спонтанного секса и обоюдной лжи?
Нет. В этой истории никогда не планировалось счастливого финала. Ей самой никогда не был нужен пресловутый хэппи-энд с пафосным «долго и счастливо», на котором заканчивается любая фальшивая сказочка. А дальше начинается суровая реальность из паутины взаимных недопониманий — но об этом пишут уже не в сказках, а в учебных пособиях для доморощенных семейных психологов.
Наваждение спадает, болотная трясина расступается, лёгкие насыщаются кислородом — и Уэнсдэй уверенно делает шаг назад, разрывая тактильный контакт. И заодно — все хрупкие связующие ниточки между ней и этим странным человеком, которого она никогда не знала по-настоящему.
— Если бы мы встретились до всей этой истории, не было бы вообще ничего. Я не сплю с женатыми мужчинами, — едко заявляет Аддамс с привычным бесстрастным выражением лица. — Что с ней стало, кстати?
— Выходит, ты и про Элисон знаешь? Может, я немного недооценил твои детективные способности, — Торп слабо усмехается, потерев переносицу двумя пальцами. Но стандартная кривоватая улыбка выходит не такой снисходительной как обычно. — Ничего. Мы даже не поженились. Просто расстались. Представь себе, такое случается.
— Только не обольщайся. Мне на самом деле всё равно, — она равнодушно пожимает плечами и отступает ещё на пару шагов назад, постепенно приближаясь к двери.
Пора наконец принять единственное верное решение за последние несколько недель — немедленно уйти отсюда и никогда больше не переступать порог этого дома. Или любого другого, в котором будет Ксавье. Навсегда поставить на нём жирный крест и заняться собственной жизнью, больше не пытаясь спустить её в унитаз и нажать кнопку смыва.
К чёрту расследование. К чёрту маньяка, Клеманс, Дивину… к чёрту его.
Торп сверлит её невыносимо пристальным взглядом, но не останавливает. Тем лучше.
Аддамс в несколько стремительных шагов достигает двери — и наконец уходит, не прощаясь и не оборачиваясь.
Всё кончено.
Решительно.
Бесповоротно.
А когда спустя битый час она добирается до университетского кампуса сквозь вереницу пробок, то едва не спотыкается о кислотно-яркие чемоданы, стоящие на пороге их совместной с Синклер комнаты. Блондинка сидит на голом матрасе, и глаза у неё опять на мокром месте — едва завидев соседку, Энид порывисто подскакивает на ноги. Но тут же останавливается, сморщив раскрасневшееся кукольное личико в болезненной гримасе.
— Уэнсди, я… — тоненький голосок заметно дрожит от едва сдерживаемых слёз. Синклер умолкает и выдерживает длительную паузу, словно пытаясь составить в уме складную речь. А потом принимается лихорадочно тараторить на одном дыхании. — Прости меня, прости… Но пойми, я больше так не могу. Я хочу забыть о том, что было в Неверморе и жить нормальной жизнью. А пока я рядом с тобой, мне такого не светит, понимаешь? Ты постоянно влезаешь в опасные передряги… Втягиваешь меня и даже не спрашиваешь, хочу я этого или нет. Вдобавок ты чуть не разрушила мои отношения, и это… Это… К счастью, Аякс не злится, что я так сбежала. Он всё понял… А мог бы и не понять, понимаешь? Решил бы, что я чокнутая и был бы абсолютно прав, поэтому…
— Да мне насрать, — Аддамс отчего-то распирает смех. Сбросив массивные ботинки, она проходит вглубь комнаты и падает на свою кровать, не заботясь о том, чтобы сменить уличную одежду на домашнюю.
— Что? — Энид буквально задыхается от переполняющих её эмоций, бестолково хлопая огромными небесными глазами с безобразно слипшимися ресницами. — Я не очень…
— Что слышала, Ниди, — ядовито усмехнувшись собственным мыслям, Уэнсдэй повыше натягивает покрывало, с головой забираясь под чёрную атласную ткань. — Вали отсюда нахрен и закрой дверь. И засунь себе в задницу ту идиотскую клятву на крови. Чтобы ты знала, я никогда не хотела её давать.
Комментарий к Часть 11
Что ж, многие тайны раскрыты, и теперь я наконец смогу ответить на все ваши отзывы к прошлой главе без риска проспойлерить. Займусь этим в самое ближайшее время.
И, конечно, очень жду вашего мнения по поводу этой главы. Оправдались ожидания или не очень? 😏
========== Часть 12 ==========
Комментарий к Часть 12
Саундтрек:
Charlie Scene — Pray For Me
Приятного чтения!
На протяжении всей своей сознательной жизни Уэнсдэй Аддамс никогда не воспринимала одиночество как нечто плохое.
Скорее наоборот — первые несколько дней после того, как чрезмерно шумная соседка собрала свой тошнотворно-яркий гардероб в не менее омерзительно-пёстрый чемодан и покинула их комнату с высоко поднятой головой, Аддамс искренне наслаждалась блаженным уединением. В её монохромном личном пространстве больше не было невыносимого обилия всех оттенков розового, способных спровоцировать приступ эпилепсии. Отвратительная поп-музыка больше не насиловала барабанные перепонки, а бесконечная трескотня излишне эмоциональной блондинки не вкручивалась в мозг подобно кюретке для лоботомии.
Оставшись наедине с собой, Уэнсдэй наконец смогла уделять учёбе должное количество времени, всего за неделю написала пять длинных глав своего романа и даже регулярно успевала поиграть перед сном на любимой антикварной виолончели.
Но через пару недель, в пятницу вечером, она впервые поймала себя на мысли, что сидеть в четырёх стенах немного… скучновато.
Самую малость. Этого было недостаточно, чтобы наступить на горло собственной гордости и набрать заученный наизусть номер Синклер — но вполне хватило, чтобы впасть в некое подобие уныния. За прошедшее время они с бывшей подругой практически не пересекались, если не считать пары-тройки случайных столкновений в студенческом кафетерии.
В первую такую встречу Энид с вызовом задрала подбородок и молча прошла мимо, чтобы занять своё место в окружении стайки пустоголовых девиц из общежития Sigma Alpha Mu — теперь она жила вместе с ними.
От этого зрелища Уэнсдэй брезгливо скривилась и поспешила отвернуться, пока её не стошнило от омерзения прямо в тарелку с безвкусной овсянкой.
Но во второй раз блондинка нарочно замедлила шаг, глядя на бывшую соседку с выражением робкой надежды на броско накрашенном кукольном личике. И даже повела рукой в странном жесте — словно намеревалась помахать ей, но остановила себя в самый последний момент. Аддамс не ответила ни на заискивающий взгляд, ни на слабое подобие приветствия. Залпом допила остатки обжигающе горячего эспрессо, который противно кислил из-за сбитого помола, и покинула кафетерий.
Энид сделала выбор — и Уэнсдэй вовсе не намеревалась её отговаривать.
Свой собственный выбор Аддамс тоже сделала.
И хотя уязвлённое самолюбие отчаянно противилось такому решению и буквально вопило на задворках сознания, что расследование необходимо продолжить, она решительно отнесла на помойку магнитную доску с материалами дела и безжалостно стёрла с флешки всю информацию о пропавших девушках. Она была вынуждена признать, что проклятый фальшивый профессор прав — сравнять с землёй блестящее будущее в угоду собственным амбициям было бы слишком неразумно.
После той напряжённой конфронтации в доме матери Торпа они больше не разговаривали.
И даже не виделись — Уэнсдэй перевелась в группу к профессору Уимс.
Вот только клишированный принцип а-ля «с глаз долой — из мыслей вон» сработал не слишком хорошо. В те редкие минуты, когда она не нагружала себя подготовкой к семинарам или творческим процессом, Аддамс неизбежно возвращалась к воспоминаниям о Торпе.
В грудной клетке болезненно жгло от осознания, что он задел её самолюбие так сильно, как никому не удавалось прежде.
Буквально разнёс в пух и прах.
Фиаско. Туше. Шах и мат.
Но со всем присущим упрямством Уэнсдэй гнала прочь непрошеные мысли, регулярно напоминая себе об изначальной цели поступления в Гарвард. Когда у неё на руках будет диплом университета Лиги Плюща, издателям волей-неволей придётся пересмотреть своё решение о том, что её романы не подходят для публикации.
Элитарные снобы в идеально отглаженных пиджачках, сидящие в вылизанном до блеска офисе Харпер Коллинз, больше не смогут небрежно от неё отмахнуться.
Аддамс непременно заставит их считаться с её мнением — так или иначе. И потому она с удвоенным усердием взгрызалась в гранит науки, раз за разом получая высшие баллы на всех семинарах и контрольных. Теперь, когда она свернула расследование о серийном маньяке, свободного времени было предостаточно.
Так пролетел целый месяц, и совершенно незаметно наступила вторая четверть октября.
Рано утром Уэнсдэй просыпается от назойливой трели будильника — на часах всего лишь половина седьмого, но на прошлой неделе профессор Ласлоу нагрузил своих студентов необходимостью написать реферат по семиотике. Не меньше пятнадцати страниц мелким шрифтом и с узкими полями.
Чёрт бы побрал его невыносимую дотошность.
Отбросив в сторону чёрное одеяло, Аддамс садится на постели и опускает босые ноги на холодный пол, безуспешно пытаясь разлепить осоловевшие глаза. Вчера она допоздна засиделась за печатной машинкой — и теперь искренне убеждена, что ранние подъёмы впору причислить к восьмому кругу Ада.
Но деваться некуда.
Наспех приняв ледяной бодрящий душ, Уэнсдэй без особого энтузиазма бредёт к шкафу и выуживает оттуда узкие чёрные джинсы и свитер крупной вязки с высоким горлом. Собирает водопад густых смоляных локонов в высокий гладкий хвост, отточенными до автоматизма движениями рисует короткие стрелки, наносит на губы тёмно-бордовую помаду и промокает излишки бумажной салфеткой. Отходит на пару шагов назад, критически осматривая собственное отражение в напольном зеркале — удовлетворившись результатом, набрасывает на одно плечо лямку кожаного рюкзака и покидает комнату.
На улице накрапывает мелкий осенний дождь, а небо наглухо затянуто низкими свинцовыми тучами. Пожалуй, стоило было надеть сверху пальто, но в любом случае ненастная погода ей по душе — и Аддамс замедляет шаг, с упоением вдыхая густой аромат мокрого асфальта и прелых листьев. Сегодня вместо первой пары у неё окно, но в последнее время Уэнсдэй редко готовится к занятиям в своей комнате, предпочитая выбираться в библиотеку или занимать столик в дальнем углу кафетерия.
Несмотря на ранний час, кампус университета наводнён людьми. Студенты снуют туда-сюда по вымощенным камнем дорожкам, прикрывая головы учебниками. Уборщик в канареечном дождевике недовольно бурчит что-то себе под нос, сгребая в кучу ворох опавших листьев.
Гарварду определённо идёт осень — величественные здания из красного кирпича в окружении пожелтевших аккуратно стриженных кустов выглядят поистине великолепно.
Прежде Аддамс мало обращала внимание на университетскую архитектуру, будучи полностью поглощённой расследованием. Но теперь невольно испытывала восхищение перед этим историческим местом, что взрастило в своих стенах Теодора Рузвельта и Джона Кеннеди.
Добравшись до студенческого кафетерия, она занимает любимый столик в самом дальнем углу и делает стандартный заказ из тройной порции эспрессо и овсянки — но к еде практически не притрагивается, довольствуясь пищей для ума. Вокруг как всегда шумно и полно народу. Монотонный гул толпы неприятно давит на мозг, но оставаться в полном одиночестве в пустой комнате ей почему-то неприятно. За последние годы Уэнсдэй слишком привыкла к постоянному присутствию взбалмошной соседки — и вынужденное одиночество больше не кажется таким заманчивым. Какой ужасающий кошмар.
Обложившись учебниками словно баррикадами, ограждающими её от всего остального мира, Аддамс открывает конспект по семиотике и погружается в чтение. Вот только особо сосредоточиться не удаётся — она уже который раз перечитывает ровные строчки, выведенные идеальным каллиграфическим почерком, но никак не может вникнуть в написанное.
Мысленно чертыхнувшись, Уэнсдэй с досадой захлопывает тетрадь и решительно поднимается на ноги, намереваясь заказать ещё одну убойную дозу эспрессо со льдом.
Качество зерна в этой ущербной богадельне оставляет желать лучшего, ровно как и умение бариста настраивать помол — но Мазерати по-прежнему в ремонте, а в шаговой доступности других кофеен попросту нет.
Она уже делает шаг в сторону барной стойки — и тут же останавливается как вкопанная, напоровшись на пристальный взгляд знакомых чернильных глаз.
Oh merda. Что он тут делает?
В небрежно взъерошенных чёрных волосах поблескивают крохотные капельки дождя, серое драповое пальто распахнуто на груди, а на лице сияет широкая приветливая улыбка.
— Ну здравствуй, колючка.
Давно забытое дурацкое прозвище заставляет Аддамс сморщить нос с нескрываемым неудовольствием — но парня напротив нисколько не смущает подобная реакция.
— Ты совсем не изменилась, — беззлобно подмечает он, сунув руки в карманы пальто.
— Стабильность — признак мастерства, — невозмутимо парирует она, изогнув смоляную бровь. — А вот ты изменился.
Последняя фраза вырывается совершенно непроизвольно — но это чистая правда.
Он действительно стал совсем другим. На смену нелепым очкам пришли линзы, вместо лаконичной короткой стрижки на его голове красуются беспорядочно уложенные и изрядно отросшие чёрные лохмы, а от нескладной подростковой худобы не осталось и следа.
Кажется, он даже загорел и подкачался.
