Текст книги "Ушли клоуны, пришли слезы…"

Автор книги: Йоханнес Марио Зиммель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

24

Когда Карл Сондерсен десять минут спустя постучал в комнату Нормы и, услышав приглашение, вошел, она была одета, причесана и успела подкраситься.

– Удивительно! – сказал Сондерсен. – В четыре утра. Я думал, мне придется вас разбудить.

– Я хотела выйти в парк, но ваши люди меня не выпустили.

– И правильно сделали. Я им так приказал. Вне стен отеля охранять вас куда труднее. А что вам понадобилось в парке? Луна спать не дает?

Норма полностью овладела собой, была спокойна. Сондерсен даже вообразить не мог, какие чувства владели ею совсем недавно.

– Я хотела поговорить с вами, – сказала она.

– Со мной?

– Мне не спалось, я выглянула в окно. В парке увидела вас с этим Хорстом Лангфростом.

– Ах вот оно что…

– Объяснитесь, пожалуйста!

– Времени у нас в обрез, – сказал Сондерсен. – Полчаса назад Лангфрост позвонил мне в отель, сказал, что срочно нужно встретиться. По телефону ничего сказать не может. Поэтому я выбрал местом встречи парк, там нас никто не подслушает. И после разговора с ним – сразу к вам.

– И что вы от меня хотите?

– Фрау Десмонд, – сказал Сондерсен, – этот человек, называющий себя Хорстом Лангфростом, один из самых главных в спецгруппе.

– Не может быть!

– Зачем мне вас обманывать, – удивился Сондерсен. – Я вам говорю чистую правду, уважаемый мой партнер. Конечно, у Лангфроста другая фамилия. Это он так называл себя, проживая у фрау Майзенберг. Подробности я расскажу вам в самолете.

– В каком самолете?

– По пути в Париж.

– Вы и я?..

– Я прошу вас немедленно отправиться во Францию вместе со мной.

– Но почему вдруг?

Опять заквакали лягушки.

– Фрау Десмонд! Можете вы себе представить, что доктор Барски – предатель?

– Ян – предатель? – У нее даже в голове зашумело. – Как вы смеете предполагать подобные вещи?

– А вы себе этого не представляете?

– Нет. Так что?..

– Очень на то похоже. Он и доктор Каплан.

– Что?

– Он и доктор Каплан.

А лягушки никак не угомонятся.

– Вы узнали… – она вынуждена была собраться с мыслями, голос ей изменил. – Вам это Лангфрост сказал? Он так утверждает?

– Он ничего не утверждает, он лишь сообщил о последних событиях.

– Что еще случилось?

– Наши люди и его люди находятся в институте, вы знаете. Охраняют сотрудников.

Лягушки расквакались – сил нет.

– Да, – сказала Норма. – Да, да, да. И что?

– Через пятнадцать минут после того, как мы с доктором Барски вылетели на Гернси, доктор Каплан отправился в сто двадцать второе отделение связи, куда ему позвонили – чуть погодя – из Парижа.

– Это Лангфрост так говорит?

– Да.

– Откуда он знает?

– У спецгруппы есть информаторы в Париже – после истории в госпитале имени де Голля.

– Допустим. И дальше?

– Эти люди в Париже наблюдали за человеком, который позвонил в сто двадцать второе гамбургское отделение связи. Они давно его выслеживали. Он звонил из телефонной кабины небольшого бистро, чтобы не подслушивали. Но сфотографировать его удалось. Лангфрост получил фотографию по телефаксу. Вот взгляните! – Он протянул Норме снимок. – Это копия, оригинал передан в полицейский участок. Узнаете?

– Да, – сказала Норма, сама не зная, произнесла она это или подумала. – На снимке Патрик Рено из «Еврогена».

25

Лягушки квакали, квакали и квакали.

– Поверьте, мне искренне жаль, – сказал Сондерсен.

– Почему же?

– Поскольку тут замешан доктор Барски. После убийства доктора Милленда Лангфрост со своими людьми установил в отеле «Бо Сежур» и в других больших отелях острова аппаратуру для прослушивания телефонных разговоров. Под видом техников они заявились на телефонную станцию и объяснили девушкам-телефонисткам, что необходимо заменить «полетевшее» реле. Барски не мог этого знать. Пару часов назад не было даже известно, что мы проведем ночь в «Бо Сежуре». Он был совершенно спокоен.

– Спокоен? Как вас понимать?

– Уверен, что его никто не подслушивает. Едва поселившись в номере, он связался с Гамбургом. – Сондерсен достал из кейса маленький японский магнитофон. – Вот запись разговора. – И он нажал на клавишу.

– Эли, – услышала она голос Барски.

– Да, – ответил ему Каплан.

– Раньше не мог. Развитие позитивное. Ты долго ждал?

– Почти два часа. Мы в цейтноте. Я хочу обязательно успеть на последний рейс. Сделал все, как ты велел. Он ждет в Орли.

– Удачи тебе!

– Благодарю.

Сондерсен положил палец на клавишу.

– Слышали? Последний самолет из Гамбурга в Париж приземлился в Орли в двадцать три сорок, и Каплана там встречали люди Лангфроста. Его и Патрика Рено, который за ним приехал. На машине Рено они поехали в Сарсель.

– Куда?

– В Сарсель, маленький северный пригород Парижа. Вошли в один из домов. И почти сразу вышли – но уже втроем. Третьим был Пико Гарибальди.

– Кто?

– Пико Гарибальди из «Генезис два» в Монте-Карло. Охранник из института доктора Киоси Сасаки. Вы приезжали к нему с доктором Барски, фрау Десмонд.

– Да, да, еще бы не помнить. У него изумительная клиника в Ницце, – сказала Норма. – Я только подзабыла, кто такой Пико Гарибальди. Значит, это тот человек, который украл из сейфа дискеты. И к нему отправились Каплан с Рено? В… в…

– Сарсель.

– Вы говорите со слов Лангфроста?

– Да. После того как Джек Кронин, которого на самом деле зовут Лоуренс и который работал в американской правительственной лаборатории в пустыне Невада, скрылся из Парижа, Лангфрост перерыл всю его квартиру. И напал на след, который привел его к Гарибальди. Можете не сомневаться, что именно за Гарибальди Каплан с Рено заезжали в Сарсель. Лангфрост – первоклассный специалист. – Сондерсен взглянул на наручные часы. – О нем мы поговорим попозже. Из Сарселя все трое вернулись в Париж и поехали на улицу Ришелье, шестьдесят пять. Там живет Рено. Машину поставили в подземном гараже.

– И где они теперь?

– Сидят в квартире Рено. С полчаса назад Барски звонил ему. Опять из отеля. Компьютер на телефонной станции фиксирует все набранные номера. Номер телефона Рено есть в телефонном справочнике. Так что ошибка исключается. Их разговор мы тоже записали.

Полчаса назад, подумала Норма, я была в комнате Яна. Может быть, он хотел поскорее избавиться от меня, потому что заказал разговор? Сондерсен снова включил маленький магнитофон.

– Все ясно? – услышали они голос Барски.

– Все ясно, – ответил другой мужской голос.

– Это Рено? – спросил Сондерсен.

Норма кивнула. Она побледнела.

– Ну как? – голос Барски.

– В Брайзахском монастыре мне очень понравилось, – ответил Рено.

– Ну, я очень рад! Чао, Патрик.

– Чао!

Сондерсен выключил магнитофон.

– Упоминание о монастыре, конечно, что-то вроде условного кода, – сказал он.

Они обо всем договорились заранее, подумала Норма. И о звонке – тоже. Радоваться мне, что ли? Слава Богу, Ян, тебе не пришлось изображать влюбленного. А я законченная идиотка. Да, нам очень понравилось в монастыре в Брайзахе, подумала Норма. Великая умиротворенность! Дивный покой! Прекрасный монастырь в Брайзахе! И что – это кодовое слово для Рено и Яна? Почему бы им не найти другого? Он постоянно говорил, как влюблен в монастыри и церкви. Лгал? Чтобы набить себе цену? Ян прилетел на Гернси. Из любви и заботы обо мне, это его слова.

А на самом деле – чтобы посеять всеобщее недоверие? Чтобы снова запутать все следы? Ян – предатель? И Каплан – предатель? Оба – предатели? Исключается. Не может этого быть. Да, подумала она, не может? Сколько раз ты думала так за последние двадцать лет – а невозможное становилось возможным и непредставимое действительностью. Только не с Яном, подумала она, Ян не предатель. Эта мысль убьет меня. Я этого не перенесу. Ничего, перенесешь. Ты еще не то переносила. Совсем не то…

– Итак, – услышала она голос Сондерсена, – летите вы со мной или нет?

– Всенепременно.

– Я не сомневался.

– Но почему летите вы? Почему не Лангфрост?

– Все, что он делал до сих пор во Франции, делалось нелегально. И не только там. Он вынужден держаться в тени.

– А вы? Вам можно?..

– Мне можно. Более того, я должен. Я буду сотрудничать с французами официально. С Полис жюдисьер. Это французский партнер ФКВ.

– Спасибо, – сказала Норма.

– Мы ведь тоже партнеры, разве нет? Вы мне очень помогли, и не раз. Ах да, насчет одежды! Я был настолько уверен, что вы согласитесь… Я позвонил моим сотрудникам в Гамбург и попросил, чтобы одна из сестер уложила ваши вещи. У вас ведь все в институте. Чемодан доставят в аэропорт к первому утреннему рейсу. В семь тридцать.

– Спасибо за все. Но как мне быть с господином Вестеном? Он чувствует себя неважно. Мне не хочется его будить. Но знать, где я, он должен обязательно.

– Напишите ему несколько строк. А попозже будет время позвонить по телефону, – посоветовал Сондерсен.

26

Когда они на специальном самолете ФКВ перелетали через Ла-Манш, давно рассвело. Над горизонтом поднималось солнце, похожее на красный мяч. Цвета воды и неба менялись – серые, серо-голубые и синие. Норма, донельзя расстроенная, вспоминала, что наблюдала уже однажды такую игру красок, когда вода другого моря через каждые несколько секунд приобретала иной оттенок. Она думала о Яне, не в силах отделаться от мыслей о нем. В то время как сидевший рядом Сондерсен рассказывал…

– …Лангфрост прожил более двух лет в пансионе этой неряхи Майзенберг… В гамбургском институте начали работать над вирусом против рака груди семь лет назад. И уже примерно пять лет политики и военные сверхдержав знают, что необходимо вырваться из атомной спирали и найти подходящее оружие для Soft War, не так ли? Наше правительство дало указания своим людям три года назад. Считанным людям. И среди них – Лангфросту…

Мы с тобой много пережили, Ян, думала Норма. Ты потерял жену, а я Пьера и моего мальчика. Как трогательно внимателен ты был ко мне последнее время. Не задавая ненужных вопросов, почувствовал, что у меня на душе. Там, в Симьезе, в Ницце, в парке с лимонными деревьями и цветочными клумбами. О чем ты мне рассказывал? О римских руинах. О термах. О музее Матисса. О картинах Шагала. «Авраам оплакивает Сарру»… Мне что, тоже оплакивать тебя, Ян? У меня нет больше слез…

– …вы заходили к этой Майзенберг. Она жаловалась вам на то, что Лангфрост постоянно куда-то исчезал. Считала, что он обманывает ее с другими бабами… А ему приходилось очень много предпринимать, когда в работе группы профессора Гельхорна наметился несомненный прогресс… и не только там. И в «Еврогене», в Париже, например, где работал Патрик Рено…

Ты тогда зашел в церковь, а я ждала тебя снаружи, сидя на каменной скамье… Помню маленькую ящерицу с ее древними мудрыми глазками. Я подумала тогда, что ей все известно – и о твоих печалях, и о моих, а потом откуда-то возник толстяк священник, пожелавший утешить меня. А я на него накинулась с бранью. Выйдя из церкви, ты сразу понял, что со мной происходит, сразу… Неужели ты притворялся, лгал, изворачивался? К нам тогда подбежал еще мальчишка-оборвыш, клянчивший десять франков. Ты дал ему двадцать. Места дивные, сказал ты, а мир отвратителен. Это ты сказал в ресторане «Лазурное небо»… Неужели все это притворство, фальшь, комедия, неужели ты с самого начала обманывал меня и использовал в своих целях? За что?!

– …Лангфрост спас вам жизнь в самый последний момент, когда вы лежали на постели, а этот Антонио Кавалетти из «Генезис два» выстрелил в вас и промахнулся. Просто страшно подумать… Какой все-таки Лангфрост молодчина!..

Утро в аэропорту… Ни души… Тишина… Никогда я не испытывала такого чувства полной умиротворенности… Я подумала, что мы оказались в мире, где оживают сказки, в мире, где возможно счастье для двоих, счастье на вечные времена…

– …Лангфрост жил как бы на содержании у Майзенберг… Трудно себе представить, какой образ жизни приходится вести иногда агентам спецгрупп. В тот самый день Лангфрост оказался в цирке «Мондо»… Его людей кто-то предупредил… И одновременно ввел в заблуждение! Вот почему Лангфросту не удалось ничего предотвратить. Помните, как он ворвался в вашу телефонную будку?..

Когда я впервые пришла к тебе, в твою квартиру, ты читал своей дочурке сказку Оскара Уайльда… А в воскресенье мы вместе с Елей прокатились на прогулочном теплоходе… И она рассказывала мне о черепахе и об атолле Бикини… А потом ты подарил мне книгу, подробно рассказывал все о ДНК… А потом мы уже готовы были поцеловаться, сблизиться… Может ли он оказаться таким негодяем? Такой человек, как Ян? А что если может, подумала Норма. И испуганно подняла голову.

– Что вы сейчас сказали? – спросила она.

– Лангфрост – один из тех, кто нес гроб.

– Когда они украли у программы «Мир в кадре» пленку со съемками похорон, я подумала, что из-за него, но пленку украли в «Премьер шен» и в «Теле-2» тоже. А там Лангфрост не появлялся. Пленку похитили по другой причине?

– Скорее всего, существует и другая причина, – сказал Сондерсен.

– Спрашиваете: какая?

Она посмотрела на него со стороны. Лицо его потемнело от усталости.

– Вот уже и Франция, – сказал он. – Где-то здесь, на побережье, сорок два года назад молодые солдаты вскарабкивались на дюны. Американцы, англичане, французы и канадцы. Тысячи из них погибли. Но приказ они выполнили и своего добились. Вместе с Советами они разгромили нас и выиграли войну. Тогда они были союзниками и друзьями. А сегодня, – Сондерсен отвернулся, словно ему стало стыдно. – А сегодня… – повторил он очень тихо.

27

Самолет приземлился на аэродроме и вырулил на одну из отдаленных стоянок. Было ровно семь часов тридцать минут утра. По летному полю промчался и резко затормозил у трапа черный «пежо». Солнце стояло уже довольно высоко, и в его свете все самолеты в Орли, все здания, радарные установки и бензозаправщики казались позолоченными. Опять прекрасный осенний день, подумала Норма, вышедшая из самолета вместе с Сондерсеном. Из машины выскочили двое, и старший из них подбежал к Сондерсену. Он сразу представил его Норме.

– Это комиссар Жак Коллен из Полис жюдисьер. Я уже говорил вам, это коллеги нашего ФКВ.

Коллену за шестьдесят, он маленького роста, с морщинистым лицом и удивительно молодыми глазами.

– Мадам, счастлив познакомиться с вами. Я всегда восторгаюсь вашими репортажами.

– Вы очень любезны, мсье.

Второй достал из машины небольшой чемодан и тоже подошел к ним.

– Инспектор Брайтнер из ФКВ, – сказал Сондерсен.

– Ваши вещи, фрау Десмонд, – Брайтнер поставил чемодан перед Нормой. – Надеюсь, медсестры в Гамбурге выбрали подходящие.

– Не сомневаюсь. Благодарю вас.

– Летчики получили указание диспетчера оставаться на стоянке, – сказал Сондерсен.

– Да, – кивнул Коллен. – Должен, однако, предупредить, что эти трое исчезли.

– Исчезли… – протянул Сондерсен, не зная, что и подумать.

– Как сквозь землю провалились, – сказал Коллен. – Иначе не скажешь.

– Исчезли?

– По пути в Ниццу. Оторвались от моих ребят и улетели самым первым рейсом. В шесть тридцать утра. Когда мы передали в Орли их имена на пульт регистрации, самолет уже поднялся в воздух. Фатально!..

– «Если дело имеет малейший шанс провалиться, оно провалится», – сказала Норма.

– Сами себя цитируете? – спросил Сондерсен.

– Нет. Закон Мэрфи.

– Позора не оберешься, – сказал Коллен. – Я сообщил в Ниццу, в аэропорт и в полицию данные на всех троих. Поднял своих людей по тревоге. Они будут их преследовать по пятам. Так что далеко им не уйти.

– Но как им все-таки удалось улизнуть? – спросил Сондерсен.

Коллен пожал плечами.

– Когда работаешь с идиотами… – он пожевывал потухшую сигарету «голуаз».

– Идиоты и у нас не перевелись, – сказал Сондерсен. – В чем, в чем, а в них недостатка нет. Так как же им удалось?

– В доме на улице Ришелье, в котором живет Рено, есть подземный гараж, припоминаете? – Жак Коллен оказался живчиком и постоянно жестикулировал. – Конечно, я послал моих ребят в подвал. Когда те трое вышли и уехали, мои – за ними. До самого госпиталя де Голля. Машину Рено сразу пропустили на территорию, у них пропуск. А моих задержали. Пока они предъявили удостоверение, прошло не меньше минуты. Этот госпиталь – целый микрорайон. То и дело подъезжают и отъезжают санитарные машины, машины «скорой помощи» и прочие. Вот в одну из таких санитарных машин они и пересели… Теперь она стоит на стоянке перед аэровокзалом.

– Что ж, тогда вперед, в Ниццу! – сказал Сондерсен. – Вы с нами, мсье Коллен, не так ли? Брайтнер вернется в Гамбург. – Увидев первого пилота, высунувшегося в окно, крикнул ему: – Свяжитесь с диспетчером. Пусть даст вам курс на Ниццу!

– О’кей.

28

И снова они в воздухе.

Норма освежилась и переоделась в туалете. В салон она вернулась в ярком цветастом платье и белых туфлях.

– Устали? – спросил Сондерсен.

– Энергии мне не занимать, – для вида обиделась Норма.

В проходе появился второй пилот, расставил на столиках чашечки с кофе и пирожные на блюдечках.

– Пирожное? Кто это позаботился? – спросила Норма.

– Комиссар Коллен.

– Благодарю, мсье, – сказала Норма сотруднику Полис жюдисьер. – Такое внимание встретишь только во Франции.

Они сидели и попивали горячий кофе со свежайшими пирожными, а внизу проносились прекрасные пейзажи: поля, горы, долины, реки и леса.

«Места дивные, а мир отвратителен», – сказал Ян, подумала Норма. Ах Ян, Ян…

Минут через сорок пять из динамика послышался голос первого пилота:

– Над побережьем нам придется свернуть в сторону. Горят леса у Лазурного берега. Жара невыносимая. Горячий воздух поднимается очень высоко. Не волнуйтесь, если немножко покачает. Пожалуйста, пристегнитесь! Благодарю.

– Каждый год одна и та же история, – сказал Коллен. – Но на сей раз особенно плохо. Пожары бушуют почти по всей территории департамента за Каннами, за Ниццей, до самого Монте-Карло.

– Что значит – каждый год? Их поджигают? Пироманы какие-нибудь или безумцы? – спросила Норма.

– И это в том числе. Но не только. Никто ничего объяснить не в состоянии. Кое-кто предлагает даже вырубить леса. Представьте себе, сколько к нам приезжает разного народа! Все забито туристами. Сотни кемпингов. Катастрофа, да и только! На сегодняшний день погибло больше двадцати человек. Неизвестно, сколько получили тяжелые ожоги. Сгорело множество домов. Пожарные работают круглосуточно.

Самолет подрагивал. Солнце скрылось за черными клубами дыма. Внизу проплывали черные облака, вздымались языки пламени. Самолет задрожал сильнее.

– Все в порядке не тревожьтесь, – услышали они голос первого пилота. – Машина у нас маленькая, легкая. На рейсовых лайнерах вы ничего не ощутили бы. Но и они огибают район пожаров. Сейчас мы пойдем над морем, будет поспокойнее.

Вскоре черные облака и отблески пламени пропали. Под ними плескалось ослепительно синее Средиземное море. Синее, как небо сейчас. Норма видела, как по волнам скользит множество яхт. Их самолет сделал крутой заход на сушу.

– Ветер резко изменил направление, – доложил первый пилот. – Он гонит дым к Ницце. Не отстегивайтесь. Сейчас пойдем, как говорится, по кочкам. Но случиться – ничего не случится. Разрешение на посадку у нас есть.

Еще три минуты самолет летел под синим небом над синим морем, а потом они нырнули в стену дыма и оказались как бы во тьме. Сейчас машина довольно сильно дрожала, по проходу с грохотом покатился чей-то саквояж. Что в него такого наложили, уму непостижимо. Самолет то взмывал вверх, то резко снижался. Он словно превратился в мячик, которым играла неведомая сила. Электрические, освещавшие салон лампочки помигали немного и погасли окончательно. Самолет словно проваливался в дыру. Слишком быстро, подумала Норма, слишком быстро! Она почти физически ощущала усилия пилотов, старающихся посадить машину. Сейчас, днем, они оказались в ночи.

29

В зале международного аэропорта «Кот д’азюр» царил хаос.

Женщины кричали, дети плакали, мужчины ругались. Люди лежали на полу в самых неудобных позах, вконец измученные. Кто-то истерически вскрикивал от страха. Большинство было перепачкано с ног до головы. Лица в саже, одежда в грязи. Перед стойками различных авиакомпаний дело доходило до драк. Потные полицейские тщетно пытались установить порядок. То и дело женские голоса объявляли, что в ближайшее время ни один самолет не взлетит.

Норма видела людей с красными, воспаленными глазами, в разорванной одежде, державших на руках детей и сидевших по углам зала с потерянным видом. Она сфотографировала их. Освещение было скудным, хотя горели все неоновые лампы. Идя вслед за мужчинами, прокладывавшими дорогу через толпу, она достигла выхода.

Снаружи было темно. Норме вспомнились воздушные налеты во Вьетнаме, Камбодже, Лаосе, Ливане, Бейруте. Та же буря, те же запахи, та же гарь и та же тьма в городе солнца, веселья и цветов, подумала она.

Никакого движения машин от аэропорта в сторону города не было. Автобусы, легковые машины и трейлеры образовали пробку. Гудели они так, что никто никого не слышал на расстоянии нескольких шагов. И здесь люди плакали от страха и беспомощности. Да, пахнет влажным горелым деревом, как после бомбежки, подумала Норма. Но темень иная. Страшная, пронизанная золотыми солнечными нитями. Не больше чем в двухстах метрах отсюда, на набережной, беспрерывно выли сирены санитарных машин. Под сильным ветром низко наклонялись пальмы, раскачивались их ветви.

– Вот, – воскликнул Коллен. – Вот эти машины!

Появились два «мерседеса» с включенными фарами. Они заторопились к первому. Коллен рванул на себя дверцу, и Норма прямо-таки упала на заднее сиденье. Коллен устроился рядом с ней, а Сондерсен – рядом с водителем, похожим на кетчиста,[37]37
  Кетч – вид борьбы.


[Закрыть] великаном с курчавыми волосами, толстыми губами и очень темными глазами.

– Это комиссар Рикардо Торрини, – проговорил Коллен в наступившей тишине. – Шеф полиции Ниццы. Я его переполошил, сообщив, что эта троица в его владениях. Куда они запропастились, Рикардо?

– Они в Симьезе, – ответил широкоплечий великан. – Поехали прямо в клинику доктора Киоси Сасаки на авеню Белланда.

– Ты все перекрыл, Рикардо?

– Все, – сказал Торрини. – Человек сто окружили здание и территорию. Мышка не проскочит. Я только что говорил со старшим, – он указал на микрофон радиотелефона. – Сасаки сидит с ними в своем доме. Горит свет, и их отлично видно. Нет, им не уйти. Они все равно что в западне. Только вряд ли они по собственной воле в эту западню попались. Не кретины же они. Таких кретинов свет не видывал!

– Почему же они так поступили? – спросила Норма.

Французский комиссар Полис жюдисьер с итальянской фамилией ответил типичным для южанина жестом – вскинул руки.

– Ах, мадам!

– Можно начинать? – спросил Коллен.

– В любую секунду. – Великан взял микрофон. – Вторая машина! Мы на подходе. Адрес нам известен – на тот случай, если мы разминемся.

– В порядке, шеф, – отозвался мужской голос.

Во втором «мерседесе» сидели сотрудники Торрини, один из них за рулем. Комиссар дал газ, включив одновременно сирену и мигалку. Машины рванули в сторону виадука, ведущего к набережной, а потом свернули на итальянскую автостраду. Здесь движение было не таким оживленным. В пронизанной солнечными нитями тьме все машины шли с включенными фарами.

– Целый час продолжается эта катавасия, – сказал Торрини. – С тех пор как мистраль повернул на юго-восток. Ничего подобного Ницца не знала. Люди в аэропорту в основном туристы из района катастрофы. Они одного хотят – как можно скорее убраться отсюда! Только этой проклятой темени нам и не хватало. Вы сами видели, что творится на набережной. Мы объезжаем вокруг центра. Там не проехать. Какой-то час назад вовсю светило солнце. И вдруг эта буря! Да вдобавок ветер знай меняет направление!

Справа и слева от автострады Норма видела неясные силуэты пальм, клонившихся под ветром. Некоторые деревья даже сломались, упали на землю, вывороченные с корнем.

– Этот чертов мистраль раздувает огонь, – сказал Торрини.

Он держал руль обеими руками, чтобы машину не заносило.

– Началось все в Тулоне, а потом мистраль задул в сторону гор – ну и пошло. Пожарным помогают военные.

На повороте указатель: «Ницца северная». Торрини съехал с автострады и на большой скорости повел машину по проселочной дороге.

– Как обстоят дела в самой Ницце? – спросил Коллен.

– Сносно. Пожары у горы Борон и у обсерватории. В восточных районах дела похуже. В Муайенн Корниш, в самом центре района, горит довольно прилично… И в Эзе, средневековой части города… Короче, дел хватает. Огонь перемещается в сторону Монте-Карло.

Торрини свернул на широкий бульвар, по обеим сторонам которого росли старые платаны. И их тоже, казалось, пригнул ветер.

На тротуарах не было ни души. На окнах магазинчиков и лавок спущены жалюзи. В воздухе носился пепел. Как после воздушного налета, подумала Норма. Жирный и клейкий пепел залепил ветровое стекло.

– Это ветер его приносит, – сказал комиссар Ниццы, снижая скорость. – А жирный он потому, что горят оливковые деревья. Вот он и липнет. И легко воспламеняется снова. Посмотрите на стены домов, на деревья, на цветы, на улицу – все в этой мерзости. В аэропорту еще относительный порядок.

Симьезский бульвар, подумала Норма. Теперь я его узнаю. Мы возвращались по нему с Яном, когда над морем заходило солнце. Я надела солнцезащитные очки – вода слепила. Какое облегчение испытала я тогда после нашей беседы с элегантным маленьким японцем, сумбурного разговора об осеменении in vitro, клонах и людях, изготовленных по заказу. С тех пор не прошло и месяца. А мне кажется, прошли годы. Сейчас мы сворачиваем на авеню Белланда. Вон там стоят полицейские автобусы. Их четыре. А пепел все опускается на землю, как большие черные снежинки. Ветер задул еще сильнее… Я уже дважды была здесь. Однажды с Пьером, потом с Яном. Сейчас – в третий раз. Ян… Что ты наделал!..

Торрини остановил «мерседес» за последним автобусом. Высокая металлическая калитка, ведущая в парк клиники Сасаки, открыта. Около нее двое полицейских с автоматами в руках. Они с головы до ног покрыты черным пеплом. Узнав Торрини, отдали ему честь. Пройдя в парк, комиссар остановился под высоким платаном и проговорил в микрофон:

– Это Торрини. Всем. Всем. Номера один, два, три, четыре, слышите меня?

Четыре мужских голоса подтвердили прием.

– Ваши люди остаются на месте. Если кто-нибудь выбежит из дома – один раз окликнуть. Не остановится – открывайте прицельный огонь. Мы сейчас у виллы Сасаки. Немецкая дама, немецкий и французский коллеги, и я. Конец.

Сквозь пепельный дождь Норма узнала лужайку, за которой был бассейн, где они сидели с Яном у Сасаки. Белый мрамор бассейна тоже покрылся копотью, а вода в бассейне напоминала грязную лужу. И трава черная. И маленькие деревья, и пальмы, и кусты. Чудесные цветы – черные и поникшие, искусственный японский сад, заложенный тоскующим по родине Сасаки, с маленькими перекидными мостами над искусственным ручьем – все в этой черной смазке.

Стулья и шезлонги, стоявшие у бассейна, попадали в воду. Воздух свинцово-желтый. Идет и идет черный дождь. Черный пепел отравляет воздух.

Торрини первым подошел к вилле.

– Возьмите мой шарф и покройте голову! – сказал он Норме. – И набросьте мою кожаную куртку. Не то ваше платье пропадет. Все готовы? Отлично. – И снова взял микрофон. – Говорит Торрини. Мы входим в дом, следите за нами и прикрывайте! – Он отложил микрофон. – Живо, бегом!

Они направились к вилле. За ней возвышались здания института, окруженные вооруженными полицейскими. Как их много, подумала она, как много.

Она физически ощущала тяжесть падающего пепла – как странно. Война, подумала она. Я снова на войне. Она споткнулась. Под ногами лежала большая мертвая птица, вся в жирном черном пепле.

Орижин, подумала Норма, попугай, который сидел на пальме у бассейна и насвистывал песни Фрэнка Синатры. Орижин погиб, подумала Норма. Никогда больше он не будет свистеть «Звезды в ночи».

Торрини потянул ее за собой.

– Скорее, скорее!

Они быстро прошли мимо полицейских в комбинезонах, стоявших на углу виллы Сасаки. Они держали автоматы наизготовку. Вот они уже перед дверью. Полицейский отдал честь. Норма достала камеру и сделала несколько снимков.

– Что они там внутри делают? – громко спросил Торрини.

– Болтают. С тех пор, как мы здесь, болтают без умолку.

– Они знают, что мы здесь?

– Не могут не знать, мсье комиссар. Мы тут пошумели. Один из них говорит громче остальных, а что, не разберешь.

– Дайте мне еще троих.

– Так точно!

Торрини толкнул тяжелую входную дверь. Пройдя несколько шагов, они оказались в шикарном холле. Мраморный пол покрывали толстые ковры. На античном столике стояли две китайские вазы с цветущими веточками. В широкой плоской вазе лежал букетик белых орхидей. На стене висели картины, и среди них этюды знаменитой картины Матисса «Танец». Здесь не ощущалось, что снаружи свирепствует черный ветер. У высокой белой двери с золотым орнаментом стояли двое полицейских.

– Салют, друзья мои, – сказал Торрини.

Достав из кобуры пистолет большого калибра, он взялся за позолоченные ручки двери и рванул сразу обе створки.

В гостиной сидели четверо мужчин и разговаривали. Увидев ворвавшихся полицейских, они умолкли и замерли. Четверо оцепеневших мужчин. И вспышка – это Норма опять начала фотографировать.