Текст книги "История героя: Приквел (СИ)"

Автор книги: Yevhen Chepurnyy

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 40 страниц)

Удивление в душе мальчика сменилось безудержной радостью – боевое искусство старого мудреца превзошло все его ожидания. Он с восторгом наблюдал за разгромом бандитов от рук своего спутника, и удерживался от одобрительных возгласов только потому, что не хотел отвлечь старшего товарища от боя. Но вот, его внимание привлекло движение совсем рядом, и восторг Ван Фаня сменился страхом – один из бандитов, тощий тип с саблей, отброшенный одной из первых атак старика, поднимался на ноги, вытаскивая свой клинок из ножен. Он яростно зыркнул на мальчика, но решил не тратить на него время – Уся-цзы, избивающий тройку оставшихся на ногах противников, стоял к бандиту спиной, и в эту спину разбойник решил направить острие своего оружия.

Мальчик сжался, дрожа от страха и сожаления – волшебная сказка, в которую превратился сегодняшний день, грозила закончиться ужасным и кровавым образом. Сейчас бандит убьет его благодетеля, а он, маленький и слабый, не сможет этому помешать. Даже предупредить мудреца означало проститься с жизнью – злодей попросту обернется и убьёт Ван Фаня, а Уся-цзы не успеет его остановить. Все инстинкты мальчика, все рефлексы, приобретенные за годы бродяжничества, кричали о том, что надо бежать прочь, сейчас же, ведь убив старого мудреца, бандиты обратят свое внимание на Ван Фаня, и тогда ему несдобровать, но он медлил. Мысль, кажущаяся чужой, и одновременно более родной и правильной, чем мысли о бегстве, возникла в его разуме: “Надо помочь деду, а то его и правда пырнут.”

Все эти колебания заняли не больше секунды времени, и мальчик воскликнул:

– Берегитесь, мудрец, сзади!

Одновременно с криком, он вскочил и бросился вперёд, вцепляясь в ноги разбойника, и всеми силами пытаясь задержать его. Бандит грязно выругался, и рванулся было в попытке высвободиться, но Ван Фань держал крепко, сжимая ноги злодея изо всех своих невеликих сил. Широкий клинок сабли сверкнул, занесенный, готовясь оборвать жизнь мальчика, но вдруг все закончилось. Тело бандита обмякло, и суровый голос Уся-цзы произнёс:

– Жизнь всякого человека ценна, но существо, попытавшееся убить ребёнка, не может зваться человеком. Ты получил по заслугам. Пусть же Яньло-ван[8] определит твою судьбу.

Разбойник рухнул наземь, и Ван Фань разжал свою судорожную хватку на его ногах. Усталость навалилась на него, физическая и моральная, нагнанная волнением, и борьбой с бандитом, истощившей его невеликие силы.

– Не смотри, А Фань, не нужно тебе видеть этого, – с поспешностью и заботой сказал старик, и, подняв мальчика на ноги, повёл его прочь, прикрывая рукой его лицо.

Невзирая на его старания, Ван Фань успел увидеть валяющийся на дороге труп, и заглянул в его глаза – один, наполненный смертным ужасом, мутнеющий, и остывающий; и второй, зияющую дыру с окровавленными краями.

Мальчик шагал за Уся-цзы, механически переставляя ноги. Усталость овладевала его мышцами все сильнее, заставляя их наливаться свинцовой тяжестью. Мысли же его, напротив, бурлили кипящей водой. Старый мудрец пытался было спрашивать Ван Фаня о чем-то, но, заметив его смятенное состояние, замолчал, продолжая поддерживать его под руку.

Ван Фань же чувствовал себя на редкость необычно. Та мысль о помощи Уся-цзы, что казалась своей и чужой одновременно, словно столкнула лавину других мыслей, столь же странно ощущающихся, и они теснились на границе сознания мальчика, словно толпа перед закрытой дверью. Он понял, что неосознанно сопротивлялся им все это время, не пуская их в свой разум, и удивился – пусть странные, эти мысли все же принадлежали ему, и никому более. И Ван Фань открыл им дверь.

Словно штормовая волна, состоящая из знаний, ощущений, и воспоминаний, эти мысли нахлынули на мальчика, но не погребли его под собой. Он остался прежним, но в тоже время изменился безвозвратно – маленький бродяга, нищий, и вор словно прожил ещё одну жизнь, долгую и богатую событиями, за считанные минуты. Пусть далеко не полную – отнюдь не все воспоминания странного человека из странного мира перешли Ван Фаню, но и тех, что заняли свое место в памяти мальчика, было колоссально много.

“Чжуан-цзы приснилось, что он – бабочка,” подумалось ему. ”Кто я – бабочка, или Чжуан-цзы? И имеет ли это хоть какое-то значение?”

Занятый своими думами, он почти не заметил, как Уся-цзы провел его внутрь некоего строения, и аккуратно уложил на низкую кровать. В отсутствие движения, усталость очень быстро взяла свое, и Ван Фань уснул.

Он спал, и видел яркий, реальный, словно жизнь, сон, в котором он шёл по кажущемуся бесконечным полю, отодвигая в сторону высокие стебли трав. Ван Фань понимал, что спит, что происходящее – нереально, и что его желание двигаться вперёд, сквозь заросли, не исходит от него, но мальчику вновь было интересно. То же чувство, что заставляло его стремиться к играющему на цине Сяо Фу, сейчас жгло его изнутри, наполняя любопытством – что же там, впереди? Кто приглашает его к себе, посылая ему этот сон, и это желание идти дальше?

Густые и высокие заросли трав оборвались в один момент, сменившись перепутьем дорог. У самой развилки, на большом, плоском камне, сидел длиннобородый и круглолицый старик, с полностью седыми волосами, спадающими ниже плеч. Он аккуратно снял свою конусообразную соломенную шляпу, и кивнул Ван Фаню, хитро улыбаясь. Свет солнца отразился на пятне его блестящей лысины, и зацепился за две необычно выглядящие шишки по бокам от неё.

– Что, малыш, странно себя чувствуешь? – вопросил он. Его голос, глубокий и приятный, был доверительным, словно неизвестный старец общался с давним другом. – Донимают чужие воспоминания?

– Да, дедушка, – ответил мальчик. Это обращение показалось ему вполне уместным с этим доброжелательным незнакомцем, и он не ошибся – старик весело улыбнулся в ответ, не выказывая ни малейшего неприятия.

– Я же не схожу с ума? – продолжил он. – Это ведь невозможно – прожить две жизни, не так ли?

– Что ты знаешь о мире, малек? – с притворной строгостью вопросил старец, но глаза его все ещё искрились добрым весельем. – До сего дня, ты был подобен лягушке в колодце, и вот, твоя голова чуть приподнялась над стеной невежества. Разве увиденные тобой вещи не прекрасны? Разве то, что твой кругозор слегка раздвинул свои узкие границы, не стоило нескольких неприятных минут?

– Да, наверное, – с сомнением ответил мальчик. – Но кто я? Все ещё Ван Фань, или этот странный человек с непонятным именем?

– А кем ты хочешь быть? – с улыбкой спросил старец, и прежде чем его собеседник успел что-то сказать, встал. Полы его халата из некрашеной ткани распрямились, открывая вовсе не ноги, которые, как думал Ван Фань, прятались под ним ранее, скрещенные. Неизвестный утвердился на длинном и толстом змеином хвосте, что продолжал его торс, и пополз прочь.

– Что же мне делать теперь? – ошарашенно крикнул ему вслед мальчик.

– Жить, – раздался голос необычного существа, зазвучавший словно отовсюду, и Ван Фань проснулся.

Некоторое время он просто лежал, рассеянно улыбаясь своим мыслям. Никогда раньше не ощущавший потребности ни в отвлеченных размышлениях, ни во внутреннем монологе, сейчас он нуждался и в том, и в другом – ему хотелось хоть сколько-нибудь упорядочить свои мысли.

“Я не бабочка, и не Чжуан-цзы,” думал он. ”Я и то, и другое. Крылатый философ? Насекомое с разумом мыслителя? Нет никакой разницы, ведь не форма важна, а суть. Но раз уж мою форму зовут Ван Фань, то я – он, а не кто-то другой. Просто, у Ван Фаня теперь есть три благодетеля. Первый – Сяо Фу, за недолгий вчерашний день ставший мне другом, и не погнушавшийся назвать меня братом. Второй – Уся-цзы, спасший мою жизнь. И третий – этот странный человек, жизнь которого я помню, и чьё имя я даже не стану пытаться произнести. Ещё и фамилия его напыщена до странного – Ли-хоу. Но постойте-ка, ведь он – это я. Так что, это я теперь маркиз неведомого владения, что зовется Ли?” Ван Фань тихо засмеялся странным мыслям. “Как бы то ни было, он – мой благодетель. Даже притчу о Чжуан-цзы и бабочке я знаю лишь благодаря ему, а уж сколько всего другого…” Он погрузился в воспоминания, которые уже начинал считать своими.

Примечания

[1] Добавление иероглифа 啊 ("а") к односложному имени, или краткой форме двухсложного, означает менее формальное обращение. Я использую его как некий звательный падеж.

[2] Сиванму (西王母, xi wang mu, "царица запада") – богиня, обитающая на горе Куньлунь, и правящая всеми западными землями.

[3] Обращение "大师" (da shi, да ши, "учитель") уместно в адрес всяких высокодуховных и высокоинтеллектуальных личностей, наподобие даосов, монахов, и ученых. Здесь оно переведено, как "мудрец", чтобы избежать путаницы с более личным "шифу".

[4] Добавление иероглифа "儿" (er, эр) к имени в качестве постфикса используется при обращению к сыну/дочери, близкому родственнику младше по возрасту, или кому-либо, приравнивающемуся к ним.

[5] Дословный перевод иероглифов "逍遥" (xiao yao, сяо яо) – "беззаботный".

[6] Дословный перевод коллоквиализма "фэншуй".

[7] Дословный перевод коллоквиализма "цзянху" (江湖, jiang hu), часто переводимого как "мир боевых искусств", и означающее совокупность сообществ практиков боевых искусств.

[8] Яньло-ван – бог царства мертвых, аналог Аида. Правит Диюем, китайским Адом.

Глава 2, в которой забота о герое попадает в несколько пар надежных рук, а также происходит много интересных знакомств

Разговор со странным существом во сне, пусть и не принесший ни единого внятного ответа, дал Ван Фаню кое-что не менее важное – душевное спокойствие. Старик со змеиным хвостом и рогоподобными шишками на макушке был прав – Ван Фань мог быть тем, кем хочет, и жить так, как хочет. Новые знания делали его бытие только легче. Пусть чужая память не содержала ни навыков, что принесли бы Ван Фаню богатство или славу, ни знаний о великих тайнах мироздания, опыт восьмидесяти с лишним лет насыщенной событиями жизни был ценен сам по себе. Бабочка расправила крылья, философ довольно улыбнулся новому пониманию, а Ван Фань уже не мог даже в мыслях называть себя ребёнком.

“Выходит, мне за девяносто лет,” весело подумал он. “Может статься, что я старше Уся-цзы.”

Мальчик – впрочем, теперь его было уместно называть, по меньшей мере, юношей, – встал с кровати, и осмотрелся. Его ложе, дощатое и укрытое тонким покрывалом, стояло в углу, и соседствовало с длинным низким столиком, на котором стоял чайный прибор. На стенах висели свитки – картина, изображающая пионы в цвету, и каллиграфия с одиноким иероглифом, которого Ван Фань, к сожалению, не знал. В других углах расположились шкаф с пыльными книгами, обеденный стол, и еще один длинный столик. Освещали обстановку оплывшие свечи на подставках, и пробивающиеся сквозь прикрывающую окно тростниковую штору лучи солнца. Хоть комната и носила следы недавней уборки, было заметно, что она – нежилая.

“Те самые гостевые комнаты долины Сяояо,” вспомнил Ван Фань. “В одну из них меня и положили.” Он прошел к двери, и, распахнув ее, вышел наружу, щурясь под яркими лучами солнца.

– Ты проснулся, А Фань, – послышался добродушный голос Уся-цзы. – Садись, выпей со мной чаю.

Проморгавшись, юноша осмотрелся, разглядывая все, что вчера упустил, осаждаемый думами и воспоминаниями, и одолеваемый усталостью. Небольшая горная долина лежала перед ним, оканчиваясь с одной стороны живописным видом с крутого обрыва, а с другой – не менее крутым горным склоном, возносящимся ввысь и теряющимся в облаках. Яркая зелень господствовала вокруг – низенькие деревца, ровная трава, и оплетающие горные камни лианы. Небольшие домики, прислонившиеся к скальным стенам, не слишком выбивались из естественности картины.

“Дышится-то как легко,” – с наслаждением вдохнул Ван Фань чистейший горный воздух. “Хоть в бутылки закупоривай, да продавай несчастным горожанам.”

Улыбаясь своим мыслям, он подошел к небольшому круглому столику, устроившемуся в тени стройного деревца, и опустился на табурет напротив добродушно глядящего на него Уся-цзы.

– Доброго вам утра, мудрец, – обратился он к старцу. – Я так и не поблагодарил вас вчера. Спасибо, вы спасли мою жизнь.

– Думается мне, мы спасли друг друга, – огладил бороду тот. – Без твоего оклика я не заметил бы того негодяя с саблей. Твоя же попытка задержать его восхищает своим героизмом. Ты поистине достойный юноша, А Фань.

– Что вы, мудрец, ничего я такого не сделал, – смущенно хмыкнул тот. – Без вас я только и смог бы, что умереть. Нет у меня ни силы, ни воинских умений.

– Силу и умение может обрести каждый, но благородные сердца – редки и малочисленны, – степенно ответствовал старик, и, поднявшись с табурета, наполнил одну из стоящих на столе чашек из исходящего паром чайника. – Попробуй. Этот чай цимэнь был доставлен мне с Хуаншаня, от старого знакомого. Своими вкусом и запахом он напоминает об аромате весенних цветов, и одна чашка его способна вселить бодрость даже в усталого старца вроде меня. – юноша, поблагодарив, принял пиалу с ароматным напитком, и с удовольствием пригубил. Чёрный и крепкий, цимэнь и правда обладал мягким вкусом, сравнимым с травяными чаями.

– Скажи мне, А Фань, ты не задумывался, отчего и я, и семейство Сяо столь приветливы с тобой? – спросил Уся-цзы, тоже отдав должное чаю.

– Потому, что вы – хорошие люди? – непонимающе улыбнулся Ван Фань. Его немедленно одолели самые разные подозрения, в основном, подстегнутые его новыми знаниями, но он не спешил их озвучивать – старец явно собирался сам все рассказать.

– Несомненно, Сяо-старший и его сын – люди достойные, и я тоже пытаюсь по мере сил делать правильные вещи, – довольно улыбнулся старик. Было заметно, что похвала пришлось ему по вкусу. – Но ни один хороший человек не сможет позаботиться обо всех обездоленных. Буду с тобой откровенен, малыш – и я, и они привечали тебя во многом из-за твоего таланта. Сяо Фу посчитал, что музыка – твоё призвание, ведь очень немногие, попав под воздействие особой техники его семьи, сохранили бы присутствие духа.

– Техники, мудрец? – непонимание сквозило в вопросе юноши. – Старший брат Фу не применял на меня никаких техник. Я, конечно, мало что знаю о боевых искусствах, но он точно на меня не нападал.

– Скудность знаний – не порок, в отличие от нежелания их принимать, – хитро улыбаясь, ответил Уся-цзы. – Семейное искусство Дома Музыки и Меча – игра на музыкальных инструментах с применением внутренней энергии. “Счастливая жизнь на реках и озерах” – одна из сильнейших их техник, пусть и неполная. Забредя в лес близ особняка семьи Сяо, ты услышал её. Большинство простых людей свалилось бы в беспамятстве, или же сбежало в ужасе, но ты пошёл ей навстречу. Скажи мне, что ты чувствовал, слушая игру Сяо Фу?

– Восторг, – немедленно ответил Ван Фань, и задумался на миг, пытаясь облечь в слова все чувства, что обуяли его в тот момент, все ещё свежий в его памяти. – Я был спокоен, но в то же время, полон сил и жажды действия. Тогда, это почему-то не казалось мне странным, мудрец.

– Все верно, – с удовлетворенным видом покивал тот. – Пусть младший Сяо все ещё учится семейному искусству, и та энергия, что он может вложить в свою музыку, неупорядоченна и скудна, она все же способна нанести вред человеку, не причастному к боевым искусствам. В тебе же она отозвалась самым благоприятным образом. Сяо Фу посчитал, что ты обладаешь музыкальным талантом, и обрадовался тебе, как родному – любой путь легче, когда идёшь по нему с товарищем. Но старший Сяо распознал его ошибку.

– Это когда он попросил меня спеть? – откликнулся Ван Фань с задумчивым видом. – Неужели что-то не так с моим пением? – старик добродушно рассмеялся.

– Хоть ты и не достиг бы великих успехов в опере, ничего плохого в твоём пении нет. Оно всего лишь самое обычное. Ты даже можешь изучать искусство Дома Музыки и Меча, и лет через десять достиг бы того, что Сяо Фу умеет сейчас. Твой талант в другом. Когда я прочёл твой пульс вчера, я ощутил биение энергии в твоём источнике, и её течение по меридианам, – он задумчиво почесал бороду, и пристально посмотрел на юношу. В его глазах, за извечной хитринкой, проглянула серьезность.

– Скажи мне, А Фань, хотел бы ты изучать боевые искусства? Не спеши с ответом, – добавил он, видя, как восторженно вскинулся Ван Фань. Тот, пусть и с памятью девяноста с лишним лет жизни, все ещё оставался ребёнком, и его эмоции были такими же живыми и незамутненными, как и у любого из его сверстников.

– Обдумай все как следует, – продолжил Уся-цзы. – Путь воина усеян трудностями и преградами, и тесно переплетен со смертью, чужой и твоей. Пусть я и учу своих младших не лить кровь попусту, иногда без этого не обойтись, и всякий воитель должен быть готов без колебаний применить свое искусство. Спроси себя, способен ли ты отнять чужую жизнь?

– Ради чего? – спросил юноша, посерьезнев.

– Ответ на это прост, – старый мудрец с улыбкой огладил бороду, заметно довольный вопросом. – Слишком многие в Поднебесной страдают под гнетом тех, кто применяет силу лишь во благо себе. Императорская власть крепка, но даже прикажи Сын Неба всей своей армии истреблять негодяев и бесчестных людей, количество зла под солнцем несильно бы убавилось. Поэтому, император дозволяет людям, вроде меня, обучать юношей воинскому искусству, чтобы те боролись с несправедливостью, где только могли. Именно это и станет твоим делом как во время обучения, так и по его окончанию. Воитель, идущий праведным путем, обязан защищать тех, кто слабее, и пресекать злодеяния везде, где их встретит.

– Ну а если я кого не того пресеку? – задумчиво почесал нос юноша. – Мне мало что известно и о жизни воителей, странствующих по рекам и озерам, и о горестях простых людей, – Уся-цзы рассмеялся, блестя улыбкой, полной искреннего довольства.

– То, что ты уже задал этот вопрос, показывает тебя здравомыслящим не по годам, А Фань, – ответил он. – Сердце у тебя доброе, как я сам уже успел убедиться. Остальное придёт, главное, держать глаза и уши открытыми, – закончив свою фразу, он воззрился на юношу с толикой ироничного ожидания.

Тот прекрасно понимал, чего ждет старец, но не спешил оправдывать эти надежды. Новая привычка обдумывать серьёзные шаги, пришедшая вместе с чужими воспоминаниями, нравилась ему.

“Можно сказать, меня соблазнили плотным обедом и хорошим отношением, чтобы заманить в секту,” весело подумал он. “Старик мне прямым текстом сказал – ‘секта’ Сяояо. А ведь я соглашусь, да. Только дурак бы не согласился. Правда, придётся взять на себя охрану местного порядка, но внутреннего протеста у меня это не вызывает. Быть должным Уся-цзы – а я ему, без сомнения, буду должен за науку, – тоже. Дед он хороший, три шкуры с меня драть не будет.”

Он примерно знал необходимый ритуал, и, поднявшись с табурета, преклонил колени перед широко улыбнувшимся старцем.

– Примете ли вы меня в ученики, мудрец? – спросил Ван Фань, и внезапно ощутил лёгкий трепет: пусть он и ждал положительного ответа, юноша осознал с неожиданной отчетливостью – откажи ему сейчас Уся-цзы, и Ван Фань был бы вынужден вернуться к бродяжничеству, без надежды на лучшую долю.

– Приму, А Фань, – не разочаровал тот.

Юноша старательно поклонился, уткнувшись лбом в мягкую траву у ног старца, и обратился к нему с новым почтением в голосе:

– Учитель.

Уся-цзы довольно кивнул, и Ван Фань приступил к следующей части ритуала – наполнил чаем чистую пиалу, и, вновь преклонив колени, поднес её старику. Тот отпил, сияя довольной улыбкой, и юношу вновь посетили всякие мысли насчёт сектантства, и сопутствующих ему проблемах, но он подавил неуместную веселость – ритуал, меняющий его жизнь, все ещё не завершился.

Старик все же отставил в сторону пиалу с “чаем изменения”, и обратился к юноше:

– Вставай, А Фань. Я хочу познакомить тебя с твоими старшими братьями по учёбе.

Они прошли вглубь долины, и остановились у небольшой тренировочной площадки, где упражнялся в кулачном бою рослый и широкоплечий юноша с длинными чёрными волосами, стянутыми в конский хвост. Серьёзное выражение лица заставляло его выглядеть старше своих лет. Кулаки юного воителя мерно врезались в обмотанный пеньковой веревкой столб, вышибая из него облачка мельчайшей древесной взвеси, а глаза тренирующегося смотрели отрешенно, отражая его задумчивость. Уся-цзы прочистил горло, и юноша, не могущий быть никем, кроме как одним из его учеников, поспешно повернулся, и с поклоном произнёс:

– Учитель. Простите мою невнимательность.

– Ничего, Юэсюань, – добродушно ответил тот. – Познакомься с твоим новым младшим собратом в учении, – он кивнул в сторону стоящего рядом Ван Фаня.

– Моя фамилия – Ван, а имя – Фань, старший брат, – поклонился тот. Он ощущал довольство – новый знакомый, с которым ему предстояло ещё долго делить стол и кров, глядел на него с интересом, и без капли презрения и снисходительности, хотя Ван Фань все ещё был одет в свое бедняцкое рубище, и грязен после долгих дней бродяжничества.

– Рад познакомиться с тобой, – закончил новый ученик Уся-цзы с чуть большим воодушевлением, чем сам ожидал.

– Я – Гу Юэсюань, – ответил его старший. От него не укрылось проявление радости нового соученика, и на его строгом лице мелькнула лёгкая улыбка. – Скажи мне, младший, сколько тебе лет?

– Через месяц исполнится двенадцать, старший, – ответил тот.

– Это плохо, – с обеспокоенностью проговорил Гу Юэсюань. – Ты болен, младший? – он продолжил совершенно без паузы, обращаясь к старому мудрецу:

– Вы думали о том, чтобы сводить А Фаня к доктору Шэню, учитель? Такие худоба и малорослость ненормальны в его возрасте.

– Мы посетим долину Ванъю в самом скором времени, – ответил Уся-цзы с улыбкой. – Сначала твоему новому младшему нужно вымыться, приодеться, и перекусить.

– Но мы можем потерять ценное время, – с горячностью возразил Юэсюань. – Разрешите мне пригласить доктора Шэня в гости. Пусть он осмотрит А Фаня здесь.

– Почему бы и нет, ученик, – улыбка старца стала ещё шире. – Я буду рад принять в гостях моего старого друга.

– Я займусь этим немедленно, учитель, – поклонился молодой воитель, и, не медля ни секунды, развернулся и зашагал прочь быстрым шагом. Ван Фань следил за ним ошарашенным взглядом – подобных проявлений заботы он не видел ни от кого, кроме родителей, и успел уже позабыть, каково это – когда за тебя беспокоятся.

– Юэсюань – очень ответственный юноша, – довольно высказался Уся-цзы. – Он принимает чужие беды близко к сердцу, особенно те, что одолевают близких ему людей. Второму твоему старшему, – его голос чуть посуровел, – ещё предстоит поработать над этим. Пойдём, отыщем его.

Они повернули обратно, пройдя мимо гостевого домика и стола с чайным прибором, и двинулись дальше, следуя плавным спуском. Пройдя узким коридором, образованным двумя крутыми скальными стенами, они очутились перед небольшим водопадом, наполняющим воздух свежестью. Зелень буйно разрослась вокруг него, и вдоль берега питаемого им горного ручья, скрывая землю плотным покровом трав и цветов. Перила невысокой ограды отделяли водопад от тропинки, ведущей далее, и рядом с этими перилами стоял, опираясь на них, стройный и рыжеволосый юноша. В отличие от Гу Юэсюаня, он отнесся к вежливому покашливанию Уся-цзы совершенно безразлично, даже после того, как оно прозвучало трижды.

– А Цзи, негодник, прояви хоть немного вежливости! – рявкнул, наконец, отчаявшийся старец.

Юноша обернулся, глядя на него с безразличием, разбавленным каплей раздражения. В уголке его рта устроилась травинка, а взъерошенные волосы блестели влагой, собрав немало брызг водопада. На шее юноши, поверх небрежно запахнутого халата, висел прямоугольный красный амулет. Близкий годами к Ван Фаню, Цзи был выше ростом и физически развитее – второй ученик Уся-цзы явно не пренебрегал силовыми упражнениями.

– Чего орешь, старый? – равнодушно спросил он. – И кто это с тобой?

Одним молниеносно быстрым шагом Уся-цзы покрыл расстояние между собой и рыжеволосым парнем, и отвесил тому неслабую затрещину, заставившую Цзи вскрикнуть и покачнуться. Ван Фань удивленно взирал на это торжество традиционных методов воспитания над гуманизмом.

– Называй меня “учитель”, маленький невежа, – сердито проговорил старец. – Познакомься со своим новым соучеником, да будь повежливее, – он недовольно сверкнул глазами из-под косматых бровей.

– Доброго дня, я Цзин Цзи, – безразлично бросил парень, едва глянув на Ван Фаня.

– Здравствуй, старший, – весело улыбнулся тот. Ранее, до обретения более чем восьмидесяти лет чужого опыта, он посчитал бы этого рыжего нахала дурным человеком, и сторонился бы его, но сейчас ему открылась понятная и простая картина. Его второй старший был типичным подростком, бунтующим против авторитетов.

– Моя фамилия – Ван, а имя – Фань, – продолжил он. – Рад познакомиться с тобой.

– Ван Фань? – впервые обратил на него внимание Цзи, смерив юношу чуть удивленным взглядом. – Это имя великовато для тебя. Вот “Сяо-Фань” будет в самый раз[1], – он улыбнулся, довольный своим остроумием.

– Сяо-Фань, – задумчиво произнес тот, и Уся-цзы, собиравшийся было снова выговорить своему ученику-грубияну, оборвал так и не начатую недовольную тираду, остановленный интонацией юноши.

Тот же невольно погрузился в воспоминания, давние, и почти затертые временем и жизненными невзгодами. Эпизоды прошлого, всплывшие на поверхность памяти от обращения Цзи, не принадлежали иномировому благодетелю. Они были для Ван Фаня роднее и милее многих других произошедших с ним событий.

– …Фань-эр, – голос отца серьезен и строг, но мальчик видит веселье в его глазах, и не боится. – Ты уже совсем взрослый, и обязан поддерживать своих родителей. Сегодня, ты помогаешь маме на кухне. Иди, – он кивает, пряча улыбку, но глаза мальчика уже достаточно остры, чтобы заметить ее.

– …Сяо-Фань, сыночек, – мать устало улыбается ему, и эта улыбка оживляет ее лицо, бледное, с темными кругами под глазами. – Обед еще не готов, но смотри-ка, что у меня для тебя есть, – она выуживает из нагромождения посуды на столе сочный персик.

Ван Фань сдержал подступившие к глазам слезы без особого труда – он не хотел огорчать ни старшего, ни учителя. Да и Уся-цзы мог бы счесть его плач поводом для еще одного подзатыльника в адрес непутевого второго ученика, а настраивать против себя Цзи юноша не хотел.

“Ай да Джи, докопался до таких глубин моей памяти, о которых я уже и думать забыл,” озадаченно хмыкнул он. “Вот, кстати, награжу и я тебя прозвищем. Имя веселого британского старикана, одного из трех в лодке, подходит тебе, ершистому азиатскому мальцу, еще меньше, чем мне – эпитет ‘маленький’.”

– Мать называла меня в детстве именно так, – продолжил он. Все его думы и грезы о минувшем заняли не больше пары мгновений. Он обратился к заинтересованно глядящему на него старому мудрецу:

– Называйте и вы меня так, учитель. Спасибо, Джи, – он чуть поклонился рыжему, выражение лица которого тут же сменилось с самодовольного на возмущенное.

– Эй, Сяо-Фань, чего это ты коверкаешь мое имя[2]? Прояви уважение к старшему! – набычившись, он двинулся было к своему младшему, но тот ловко отступил за спину Уся-цзы, блеснув проказливой улыбкой. Старый мудрец рассмеялся.

– Кармическое воздаяние за все мои горести нашло тебя, А Цзи, – притворно вздохнул он. Его морщинистое лицо, кривящееся в хитрой улыбочке, вдруг посуровело. – Между прочим, чего это ты бездельничаешь у водопада? Разве я не приказал тебе практиковать техники меча? Вижу я, ты напрашиваешься не только на кармическое воздаяние, но и на телесное.

– Я уже все выучил, – поспешно открестился тот. – Форма Меча Неподвижности для меня теперь знакомее, чем пальцы на руках.

– Это означает лишь то, что неким неведомым образом, ты не знаешь ничего о своих пальцах, – тяжело вздохнул Уся-цзы. – Пойдем, мой нерадивый ученик, я проверю твои громкие слова.

Ван Фань некоторое время наблюдал их тренировочный поединок, быстрый, зрелищный, и несколько умиротворивший Уся-цзы. Старый мудрец, закончив проверять своего рыжеволосого ученика, даже расщедрился на скупую похвалу, и Ван Фаню было заметно, что пусть слова старца и были сухи, гордость за ученика переполняет его. Цзин Цзи, впрочем, не впечатлился.

А потом, на тихую долину Сяояо снизошел бурный вихрь.

Точнее, снизошел он вполне мирно, и выглядел как тучный и низкорослый мужчина в летах, назвавшийся доктором Шэнем. Он показался Ван Фаню добрейшей души человеком, но стоило ему начать осмотр и опрос юноши, тихий доктор немедленно проявил свою жестокую натуру.

– Это чудовищно, невообразимо, и возмутительно, старый друг! – рвал и метал целитель. – Почему ты не отыскал сей юный талант лет на пять раньше? Лишь Шэнь-нуну известно, скольких проблем можно было бы избежать тогда! Не желаю ничего слышать! – отмел он робкие возражения Уся-цзы, и, сбросив с плеча сумку, принялся рыться в ней. Добыв из ее недр несколько бутылочек с пилюлями, он последовательно скормил Ван Фаню по шарику лекарств из каждой, за малым не насильно пропихнув их пальцами в глотку юноши.

– Немедленно ложись, Сяо-Фань… А, твою..! – доктор грязно и продолжительно выругался – осмотр пациента он проводил на той самой полянке, где Уся-цзы принял Ван Фаня в ученики, и лечь там было совершенно негде, за исключением голой земли.

Доктор Шэнь подхватил юношу под локоток, и потащил, едва ли не волоком, к двери ближайшего домика – того, в котором Ван Фань провел вчерашнюю ночь. Указав юноше на кровать, он вынул из верной сумки сверток красной ткани, оказавшийся чехлом для акупунктурных игл, которые целитель с пылом, рвением, и неожиданной для пожилого толстячка прытью принялся применять на своем ошарашенном пациенте. Присутствующий здесь же Уся-цзы взирал на действо с не меньшим оторопением.

– Я не знал всей глубины проблемы, и захватил прискорбно мало медикаментов. Поэтому ты сейчас же добудешь мне пять мер клубня хохлатки, четыре меры пыльцы камыша, и три меры сушеной полыни, – непреклонным тоном обратился к нему доктор Шэнь. – Мне понадобится твоя кухня, и еще одна пара рук, как только все требуемое будет здесь.

Это было всего лишь началом. Не прерывая сеанса акупунктуры, энергичный и недовольный целитель продолжал впихивать в Ван Фаня пилюли, отдавать распоряжения-приказы как Уся-цзы, так и его ученикам, и даже смешал и истолок что-то в принесенной ступке, немедленно принявшись кормить юношу получившейся субстанцией. Та оказалась мерзейшей дрянью – горькая, вязкая, и так крепко липнущая к зубам, что ее отвратное послевкусие поселилось во рту Ван Фаня очень надолго, пережив и закончившийся акупунктурный сеанс, и устроенную немедленно после него ванну с целебными травами, в которой юноша почувствовал себя главным ингредиентом супа, и еще несколько порций свежеприготовленных лекарств. Все эти стремительные и бурные процедуры до смешного напомнили Ван Фаню кое-что из свежеобретенных воспоминаний, а именно, сериалы о больницах скорой помощи. Доктор Шэнь развел суету не хуже телевизионных докторов, которые “кого-то теряли”, но вместо искрящих дефибрилляторов, капельниц над несущимися с предельной скоростью каталками, и изобилия халатов, медицинских масок, и стетоскопов, его усилия по спасению здоровья Ван Фаня были преисполнены традиционного азиатского колорита.