Текст книги "Новый мир. Книга 4: Правда (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

Глава 3

§ 13

Если бы я курил, то сейчас с наслаждением закурил бы сигарету. А так – просто молча шел по темному переулку, бессмысленно постукивая тростью по асфальту. Вряд ли есть смысл описывать, что за мысли витали в моей голове. Они продолжали течь до тех пор, пока я не услышал прямо над головой резкое противное жужжание, какое обычно издают дроны. Подняв взгляд, я прищурился, пытаясь понять, что за тень мелькает надо мной в темноте. В этот момент меня заслепил прожектор, установленный на корпусе дрона, направленный прямо мне в глаза. В задней части переулка, со стороны автобусной остановки, засветились автомобильные фары и послышался звук полицейской сирены.

– Это Сиднейское полицейское управление! Оставайтесь на месте! – услышал я голос из динамиков дрона.

Я готов был поклясться, что не двинулся. Но дрон все равно превентивно запустил мне заряд из электрошокера в живот. Я ощутил, как волна боли прокатывается по всему моему телу – и секунду спустя уже лежал на асфальте. Со звоном в ушах и качающейся картинкой перед глазами я наблюдал, как дрон продолжает кружить надо мной, словно стервятник, а сзади, со стороны автобусной остановки, звучит рев двигателей, приближается свет фар и мигающие блики полицейской мигалки.

Я едва успел отползти с дороги, прежде чем полицейские авто с ревущими сиренами пронеслись мимо в сторону «Доброй Надежды»: первый, второй, третий… Лишь четвертая или пятая по счету машина наконец затормозила. Все четыре дверцы тут же открылись, перекрыв весь переулок, и в лицо мне ударили лучи фонариков.

– SPD! Руки вверх! Так, чтобы я их видел! – заорали на меня оттуда

С трудом заставив себя подняться и опереться о стену, я послушно поднял руки.

– Я безоружен, офицер. Я ничего не сделал.

– Заткнись! Повернись лицом к стене! Лицом к стене! – кричали на меня.

Я понимал, что любое мое неверное движение могло сейчас повлечь за собой пулю. Поэтому двигался нарочито плавно.

– Спокойно, – прошептал я максимально миролюбиво. – Не нервничайте, ребята. Я правила знаю.

Но мои слова не возымели должного действия, и я получил в спину электрошоковый дротик. Второй удар током всего за пару минут оказался еще более болезненным, чем первый. Не сдержав болезненного стона, я снова повалился на асфальт, чувствуя запах гари от волос у себя на голове. Кровь в висках неслась так быстро и прерывисто, что мне казалось, будто в любую минуту может произойти кровоизлияние в мозг.

Пока я валялся почти без сознания, мои руки грубо выкрутили за спину и защелкнули на них наручники. Затем последовал укол в районе ягодицы, с которым в меня впрыснули «сыворотку пай-мальчика», и быстродействующие транквилизатор привели мое сердцебиение и нервную систему в состояние запредельного покоя. Лишь тогда мое почти уже бездыханное тело поволокли куда-то и затолкали в кузов полицейского автомобиля, предназначенного для перевозки арестантов. У меня уже не было ни физических сил, ни силы воли на то, чтобы заявлять о своих правах и что-то требовать. Оказавшись в кузове, я бессильно распластался по холодному металлическому полу.

Автозак сразу же поехал, но вскоре надолго остановился. Я нашел в себе немного сил, чтобы подняться и подлезть вдоль стены к крохотному окошку под потолком, закрытому решеткой. За окном я увидел «Добрую Надежду», которую не сразу узнал – у здания было множество полицейских автомобилей, чьи пестрые мигалки превращали тихую ночь в подобие дискотеки. Я насчитал по меньшей мере восемь легковых авто и два бронированных грузовика, на каких обычно доставляли группы захвата. Кроме «моего» автозака, тут стояли еще два, повернутые гостеприимно распахнутыми дверьми кузова к дверям бара.

Около здания копошилось полным-полно патрульных, «крысоловов» из Миграционного комиссариата, а также крепких ребят в хорошо знакомой мне полевой экипировке Сил быстрого реагирования, в бронежилетах и масках. Присутствовали и трое в гражданском, руководящих процессом. Они стояли как раз близко к моему автозаку, так что мне было легко рассмотреть их лица. В одном я узнал сержанта-детектива Моралеза, следователя по «моему» делу. Во втором, по характерному брюшку, обрюзгшей харе и лысине, легко угадывался капитан-детектив Паттерсон. Третьим был помощник прокурора Бэнкс.

В соседней ночлежке горели почти все окна. У каждого второго окна столпились люди, с интересом глядящие на реалити-шоу под окнами.

Автозак был сконструирован так, чтобы обеспечивать полную звукоизоляцию. Но мне повезло – бронированное стекло в самом углу было треснуто, вероятно, от выстрела, и герметизация нарушилась. Сквозь небольшое отверстие в стекле снаружи прекрасно проникали звуки.

– Да что вы себе позволяете?! – бушевал подвыпивший Владислав Кац, которого двое патрульных вывели из здания в наручниках. – Я адвокат! На каком вообще основании?! Кто здесь главный, черт возьми?! Ты, Паттерсон?!

– На все ваши вопросы ответим в участке. А сейчас – милости прошу, – ответил ему Паттерсон, указав в сторону второго автозака.

– Да вы что, спятили?! Это унижает мою честь и достоинство! Бэнкс, вы представитель прокурора! Вы что, просто так смотрите на это?! Я требую!.. – горланил тот с красным от волнения лицом, пока не скрылся в кузове.

– Я бы составил на него жалобу в коллегию адвокатов, – пробубнил Моралез брезгливо. – Все равно он на нас пожалуется. Так давайте сделаем это первыми. Пьянство, да еще и в компании таких персонажей, препирание с сотрудниками полиции при исполнении – тут есть о чем писать.

– Не говорите глупостей, сержант, – степенно одернул его Бэнкс. – Мы не должны размениваться на такие вещи. Адвокаты могут быть мелочными и смешными. Но мы такого себе позволить не можем.

– Согласен, сэр.

Следом выволокли Грубера, еще более пьяного и злого. Он не сопротивлялся, но взгляды, которыми он одаривал полицейских, были красноречивее слов. Он отправился в тот же автозак, что и Кац. Тэрри Майклсон, в наручниках, защелкнутых за спиной, вышел молча и смирно, лишь отреагировал на толчок в спину со стороны полицейского недобрым взглядом. С таким же точно молчаливым, но отнюдь не покорным видом в автозак проследовал Чако Гомез.

– Вы пожалеете об этом! – единственное, что он произнес, проходя мимо руководителей облавы.

А вот его супруга, которую волокли следом сразу двое полицейских, мужчина и женщина, брыкалась, шипела и не стеснялась в выражениях.

– Да что вы себе позволяете?! Я общественный активист! Как вы смеете?!

– Ведите себя спокойно, женщина.

– Да пошли вы! Вы не имеете права! Свиньи! Легавые! Отпустите!

Бэнкс расстроенно покачал головой. К ним, тем временем, подошли старший из команды «крысоловов» и сержант в форме Сил быстрого реагирования, по-видимому – командир отделения. Вид у обоих был угрюмее некуда.

– Есть нелегалы?! – гаркнул Паттерсон, обращаясь к первому.

– Четверо. Мужчина и две женщины – по-видимому, работали тут. И еще один пожилой мужчина из числа случайных посетителей.

– Ну хоть что-то, – недовольно буркнул Паттерсон.

Очередной полицейский вывел из здания Тима Бартона, который выглядел вполне смирно. Завидев среди множества полицейских человека в гражданском, он остановил взгляд на нем и смирно спросил:

– Скажите мне, сэр, правда ли есть нужда в том, чтобы меня, резидента Сиднея по праву рождения, законопослушного гражданина и налогоплательщика, волокли в автозак? И чтобы так обращались с дамами, которые меня сопровождают, доводили их до слез? Если у вас есть ко мне вопросы, можно просто вежливо попросить, и я на них готов ответить. Уверяю вас, что мои адвокаты будут здесь очень скоро, и надлежащим образом отреагируют на это насилие и произвол.

– Владелец небольшого бизнеса, подрядчика «Дрим Тек», – шепотом сообщил Моралез в ответ на вопросительный взгляд помощника прокурора, на ходу сверившись с базой данных. – У нас на него ничего нет.

– Порядок один для всех парень. Ты оказался в плохой компании, – ответил на это Паттерсон, попробовав смягчить свой тон. – Поедешь с нами в участок, побеседуем там, и разберемся.

– Что ж, просто знайте, что я считаю, что это унижает меня. И мои адвокаты будут требовать возместить мне ущерб! – пообещал Бартон.

Бэнкс недовольно покачал головой и обратил свой взор на Паттерсона.

– Адвокат. Владелец бизнеса. Известный спортсмен. Мать с больным ребенком. Протестантский священник, – процедил он, с каждым следующим словом становясь все суровее. – Вы должно быть, надо мной издеваетесь?!

– Не переживайте. Мы их отпустим сразу же, как все оформим. Им даже ночевать в участке не придется, – заверил Паттерсон.

– Я не «переживаю», капитан. Я думаю сейчас о том, что информаторы некачественно сработали. Сколько всего задержанных? Сорок три, включая троих детей? И сколько из них – вероятные члены этой экстремистской организации? Пять или шесть? Вы хоть понимаете, как это выглядит?

– Дерьмово это выглядит, сэр, – взял слово командир группы захвата. – Эти люди там просто выпивали. Никакая это не «сходка» никакого ни «клуба». Так и знайте, я доложу руководству, что Силы быстрого реагирования снова использовали то ли для сведения каких-то личных счетов, то ли для политических разборок. И ты знай, Паттерсон, что я больше не намерен этого терпеть! Сколько можно?! Ты думаешь, у нас нет реальных террористов, с которыми нам надо иметь дело?!

– Эй, полегче, сержант. Вы все-таки говорите со старшим по званию. Ваш взвод здесь только в качестве силовой поддержки. И не вам рассуждать, кто тут на кого похож или не похож, – взъерепенился Паттерсон. – Вон, глянь хоть вот на эту! Тоже мне невинная овечка! Скольких она там ваших успела угостить кулаком?! Это же 100 %-ая уголовщина!

С этими словами он показал пальцем на Рину Кейдж, которую как раз выволакивали из здания двое бойцов спецподразделения. Судя по ее безучастному лицу и непослушным ватным ногам, в нее всадили лошадиную дозу транквилизаторов.

– Это – бывшая сотрудница полиции. Профессионально занималась боксом. Мои парни о ней слышали. Она была инструктором по рукопашке. Не могу винить ее в том, что она, будучи нетрезвой, накинулась на вооруженных людей в масках, которые ворвались в здание. Сам наверняка поступил бы так на ее месте.

– К счастью, это не вы здесь следователь, и не вам давать оценку ее действиям, – прервал его Моралез холодно.

– Вы оба – свободны. Занимайтесь своими делами! – велел Паттерсон старшему «крысолову» и командиру группы захвата. – И ты, Моралез! Иди внутрь, проследи там за всем. Ну же!

Какое-то время царило молчание. За это время из здания успели выволочь пьяного вдрызг Стефана, спокойно вывести Гэри Горджеса и его супругу Климентину.

– Вы не имеете права разделять меня с моей семьей! – тем временем, донесся до меня сбивчивый голос шурина Миро, которого два бойца спецподразделения решительно выталкивали из здания, не обращая на споры. – Так нельзя! Куда вы везете мою жену и детей?!

– Да успокойтесь вы. Ваша супруга и дети поедут в легковой полицейской машине, в чистоте и комфорте, никто ничего плохого им не сделает. А вот вам – придется пройти сюда, сэр, – попробовал успокоить его один из бойцов, указав на дверь автозака.

– Да что же это такое?! Что я такого сделал, что вы меня арестовываете?!

– Рама, делай, что они говорят, не надо спорить! – взмолилась Васанта, выходя из помещения, держа за руки сыновей.

Рядом с детьми шла сотрудница полиции, которая мило улыбалась им и пыталась отвлечь их от происходящего какой-то беззаботной болтовней. Но это не помогало – дети всё равно выглядели очень напуганными и в ужасе косились то на мать, то на отца.

– О, боги, за что мне все это?! – ее муж в отчаянии схватил себя за волосы, прекратив наконец артачиться и позволив затолкать себя в автозак.

– М-да, – послышался расстроенный голос Бэнкса, обращающегося к Паттерсону. – Паршиво все это выглядит. Из сорока с лишним задержанных перед большинством придется извиниться и отпустить. Я надеюсь, что твои люди будут с ними максимально вежливыми и обходительными. Но, даже несмотря на это, шума не избежать. И мы будем выглядеть не в самом лучшем свете. Кто у нас остается? Пара паршивых нелегалов? Эка невидаль. Хорошо, что хоть они попались, иначе была бы совсем катастрофа. Бывшая полицейская, оказавшая сопротивление при аресте в состоянии алкогольного опьянения? Я не уверен, что прокурор захочет выдвигать против нее обвинение. Мелко, скользко, неоднозначно.

– Что ж, тогда потрусим – и отпустим. Не в первый раз.

– Ты хоть понимаешь, как я буду выглядеть, если попробую повторить нечто подобное перед судьей или перед журналистами, если они не дай Боже слетятся на этот шум? – Бэнкс страдальчески вздохнул.

– Не нам решать. Ты же понимаешь.

– Ненавижу это! Ненавижу, когда кто-то использует нас! – вдруг сорвался Бэнкс, в сердцах топнув ногой.

– Что поделаешь, это часть нашей работы, – вздохнув, пожал плечами коп. – Мы ведь не можем просто взять и послать таких людей куда подальше. Верно?

– Да уж, – мрачно ответил тот.

– Ладно. Давай, пусть их везут куда надо.

Авто, в котором сидел я, начало движение первым. Дорогу я запомнил не очень хорошо. Будь я в ясном уме, меня удивило бы, что из сорока с чем-то задержанных человек для меня одного выделили отдельный автозак. Но транквилизаторы еще не вышли из организма, и я не придал этому значения. Не придал значения и тому, что мы ехали дольше, чем обычно занимает путь до ближайшего полицейского участка. Лишь один раз за всю дорогу я нашел в себе силы, чтобы подлезть к окну и выглянуть из него – но затуманенный взор не смог распознать смазанные очертания улицы, по которой мы двигались.

Когда авто наконец остановилось, дверь кузова снаружи открылась, и внутрь решительно зашли несколько крепких мужчин, одетых не в полицейскую униформу, а в неброскую темно-серую спецодежду, которую мог носить кто угодно. Один из них без лишних церемоний надел мне на голову мешок, ткань которого, к счастью, хорошо пропускала воздух. Двое других подняли меня на ноги и несильными пинками направили в нужном направлении. Транквилизаторы работали исправно, так что я молча шел туда, куда меня вели. Молча сел туда, куда посадили. И безропотно позволил пристегнуть себя к креслу наручниками. Более или менее пришел в себя лишь минут десять спустя. Как раз в этот момент мешок с головы сняли.

§ 14

Я находился в темной комнатке, с лампой, направленной на меня таким образом, чтобы я не мог видеть окружающих меня людей – лишь смутные тени. Тот, кто снял с меня мешок, молча отступил куда-то во тьму, и, судя по звукам шагов и скрипу тяжелой металлической двери, покинул помещение. Я не видел ничего, кроме гладкой металлической поверхности стола передо мной, на которую падал свет лампы. Что-то здесь было не так. Я чувствовал это. Происходящее не соответствовало протоколу, по которому обращались с задержанными в полиции Сиднея. И от понимания этого по телу пробежал холодок.

– Я хотел бы позвонить своему адвокату, – произнес я слегка хрипловато с показной бравадой, которая, однако, получилась не особо убедительной из-за заплетающегося от седативных средств голоса. – Вы же знаете закон не хуже меня. Сами понимаете, что натворили много херни во время этого так называемого «задержания». Надо начинать это как-то расхлебывать.

Мне никто ничего не ответил, хоть я и не сомневался, что я здесь не один. И я добавил:

– И я не отказался бы от стакана воды. Дьявольски сушит от ваших транквилизаторов.

Лишь тогда я услышал скрип, с которым с противоположной стороны стола к нему придвинулся стул. На освещенный участок стола легли руки: миниатюрные, с аккуратным бесцветным лаком на ровно остриженных ногтях, в обрамлении рукавов идеально чистой белой блузки и черного жакета. На правой руке был одет простой наручный коммуникатор, какие я любил носить и сам. Эта рука уверенно держала черную шариковую ручку. Левая в это время– плавным движением открыла простой черный блокнот, наполовину исписанный аккуратным убористым почерком, и перевернула страницу на чистую.

Корпус владельца блокнота еще какое-то время оставался скрытым во тьме, но затем слегка склонился над столом – и я увидел в свете ламп строгие черты лица незнакомой женщины. На вид ей можно было дать лет сорок. Ее внешность была обычной, совершенно непримечательной, если не считать разве что излишней строгости в стиле: закрытая белая блузка, чёрный жакет; никаких украшений, кроме тоненькой золотой цепочки с крестиком на шее. Кожа была очень бледной, как у человека североевропейских кровей, не признающего солярий или морской загар. На лицо был наложен минимальный макияж, который лишь чуть-чуть выделял неяркие черты лица. Светлые волосы были аккуратно собраны сзади с помощью заколки. Женщина носила прямоугольные очки без нижней дуги, придающие ей дополнительной серьезности, хотя, казалось бы, куда уж больше. Из-за очков серые глаза смотрели на меня сосредоточенно, бесстрастно и холодно.

Наше зрительное касание длилось около минуты, на протяжении которой никто из нас не отводил глаз. И я неожиданно осознал постепенно пробуждающимся от транквилизаторов мозгом, что, за исключением разве что самого Чхона, я ещё никогда не соприкасался взглядом с человеком с такой ощутимой внутренней силой воли.

Тогда она заговорила:

– Вы заблуждаетесь на предмет вашего процессуального статуса, Войцеховский. Я – прокурор III ранга Анна Миллер, Департамент специальных прокуроров. Осуществляю руководство рядом особо важных расследований, проводимых офицерами СБС. Вот мое голографическое удостоверение.

Я нахмурился, глядя на всплывшую в воздухе «корочку». Миллер выглядела на ней так же, как в жизни.

– Вот как, – страдальчески вздохнул я.

СБС имела специальные полномочия, определенные злополучным Законом «Об особых полномочиях» – тем самым, за отмену которого ратовали оппозиционеры. Служба находилась вне вертикали Правительства, не была подконтрольна Парламенту и подчинялся исключительно лично Протектору. И без того огромная власть этого органа, вобравшего в себя мощности канувших в небытие ЦРУ, АНБ, Ми-5 и Ми-6, Моссада и других западных спецслужб, усиливалась на протяжении всей истории Содружества. На момент завязки противостояния Протектора и Консорциума, СБС, окутанная ореолом тайны и всеобщего страха, оставалась одним из главных столпов влияния Патриджа.

В отличие от детективов местных правоохранительных органов, которые осуществляли деятельность под надзором прокуроров и судей соответствующего уровня, и Центрального бюро расследований (ЦБР), за агентами которого надзирали прокуроры и суды с экстерриториальным мандатом, назначаемые Парламентом Содружества, СБС не была подконтрольна фактически никому.

В аппарате Службы был создан собственный Департамент специальных прокуроров (ДСП). Их в народе прозвали «инквизиторами». По сути эти прокуроры были не надзирателями за следствием, а его руководителями, нацеленными на быстрое завершение расследования и выдвижение обвинения. А особые военно-гражданские трибуналы (ОВГТ), которым были подсудны все дела, находившиеся в ведении СБС, рассматривали дела в закрытом режиме, по ускоренной процедуре и выносили более 95 % приговоров в пользу обвинения. Из этой замкнутой карательной системы, окончательно застолбившейся в смутное время Четвёртой мировой, были практически полностью исключены адвокаты и общественность. Если ты попадаешь в неё – значит, скорее всего, тебе крышка.

– Что ж, отлично. Вы, похоже, прекрасно понимаете, зачем вы здесь, – удовлетворенно заключила Миллер. – Так будет проще.

– Я не удивлен, что я здесь, – не стал спорить я, сумев кое-как совладать со своим заплетающимся голосом. – За последние несколько месяцев я испытал так много необоснованных притеснений со стороны ваших коллег из полиции, что не удивлен, что и вы наконец решили подключиться. Видимо, я представляю очень большую угрозу глобальной безопасности, раз лучшие умы всесильной СБС заняты мной.

– Ну зачем вы выпендриваетесь? – недоуменно пожала плечами Миллер. – Нас ведь никто не слышит. Официальная запись не ведется. Так давайте говорить начистоту.

Она не сводила с меня пристального взгляда.

– Поверьте, вы не подвергались никаким «притеснениям». Если бы у кого-то была цель посадить вас за решетку, то это давно было бы сделано. В рамках закона. Даже полиция Сиднея, какими бы коррумпированными и непрофессиональными не были тамошние детективы, справилась бы с этой задачей. А я так и вовсе настрочила бы обвинительное заключение за пару недель, и можете не сомневаться, что трибунал вынес бы по нему приговор. В вашем файле для этого вполне достаточно данных.

С этими словами она пролистала несколько страниц своего блокнота.

– Но этого никто делать не стал, – добавила она, и тут же сделала вывод: – И, видимо, зря. Потому что чувство безнаказанности всегда порождает более серьёзные правонарушения.

Я смело посмотрел ей в глаза:

– И какие же, интересно?

– Сами знаете, какие.

Не сводя с меня пронизывающего взгляда, она констатировала:

– Вы долгое время приносили пользу обществу, Войцеховский. Окончили интернат «Вознесение». Как и я, между прочим. А это хорошая школа для будущих сознательных граждан. Почти пять лет вы проработали в правоохранительной системе. Отработали контракт в ЧВК – мерзость, конечно, но в таких услугах общество тоже нуждалось, а у вас для этого были все необходимые данные. В общей сложности вы отдали служению обществу больше семнадцати лет.

Прокурор уважительно кивнула.

– Принято считать, что это заслуживает почтения. Дает человеку определенный кредит доверия. Балльная система Накамуры полностью построена на подобных принципах.

Она сделала паузу, прежде чем продолжить – решительно и бескомпромиссно как выстрел:

– Я так не считаю.

– Не считаете?

– Нет. Прошлое не имеет значения. Важно лишь то, кем человек является сейчас.

Продолжение речи было столь же бескомпромиссным:

– А вас, Войцеховский, больше не связывают с обществом общие цели, принципы и идеалы. Вы больше не уважаете его законы. Сомневаетесь в его моральных устоях. Не доверяете его основополагающим институтам: органам власти, правоохранителям, судам, СМИ. Не имеете и не стремитесь построить прочных и здоровых социальных связей: постоянной работы, семьи, близких отношений с коллегами, соседями. Наоборот, вы стремитесь пребывать в среде таких же отщепенцев, как вы. Сочувственно относитесь к идеям, которые несут деструктив и дестабилизацию, и к тем, кто их проповедует. Вас ведь учили чему-то в полицейской академии, Войцеховский. Скажите, как бы вы сами назвали такой тип поведения? Я могу подсказать вам подходящие определения: «асоциальность», «маргинальность», «нигилизм».

Приподняв брови, мол, не хочу ли я поспорить с ее диагнозом, она заключила:

– И я воспринимаю вас именно с этой точки зрения. И не делаю скидки на то, кем вы, возможно, были раньше. Наоборот, ваше прошлое является поводом относиться к вам ещё с бóльшим недоверием. Ведь человек, имеющий за плечами опыт работы в правоохранительных органах и участие в боевых действиях, в качестве потенциального преступника более опасен.

Я пожал плечами:

– «Потенциального преступника?» – спросил я насмешливо. – Если бы нечто подобное попробовал сказать обычный прокурор, который не носит инквизиторскую мантию, в присутствии адвоката, то затем ему пришлось бы публично извиняться и возмещать моральный ущерб, а возможно и искать себе новую работу.

– От меня вы извинений не дождетесь, – решительно покачала головой она.

И в подтверждение произнесла небольшую речь:

– Я была назначена специальным прокурором в 83-м. Помню, ко мне тогда было много вопросов. Ведь я была одним из самых молодых прокуроров в истории ведомства. Но за 12 лет службы вопросы отпали. Я выдвинула 1735 обвинений. Из них 1631 увенчались обвинительными приговорами или закрытием дел на нереабилитирующих основаниях. 83 – находятся в судах. Я никогда не выдвигала обвинений, если не верила, что они справедливы. И я отстаивала их без сомнений и колебаний, не зная усталости. Моя фанатичная преданность своему делу не всем по душе. Во всем ДСП сложно найти другого прокурора, на которого было бы подано больше жалоб, чем на меня. Но при этом я ни разу не подвергалась взысканию. В своей работе мне нечего стыдиться. И если я говорю что-то, значит, я хорошо взвешиваю свои слова.

– Не так уж сложно наработать себе впечатляющую статистику, пользуясь иммунитетом от какого-либо независимого контроля.

– Сложнее, чем вы думаете. Вы бы не справились.

– Я не стал бы и пробовать.

Установилась недолгая пауза, после которой я спросил:

– Мы можем перейти к тому, зачем я здесь? Или вам просто не перед кем хвастаться своим блестящим послужным списком, и вы поручили сиднейской полиции притащить какого-нибудь бедолагу с улицы, перед которым можно было бы повыеживаться?

– Вы прекрасно знаете, зачем вы здесь, – спокойно ответила она, не отреагировав на подколку.

– Миллер, вы же не рассчитываете всерьез, что сможете взять бывшего копа на старом как мир «давайте вы сами все выложите»? Если есть что мне предъявить – выкладывайте. Если нет, то вы запроторили в свой подвал законопослушного гражданина.

– О, «законопослушного», значит? Может, еще и «добропорядочного»? – картинно удивилась она.

Затем опустила взгляд на свой блокнот, перевернула несколько страниц и застрочила:

– Технические средства много раз фиксировали, что вы ненавидите Содружество, еще со времен своего бегства из Европы в 76-ом. Вините его в развязывании региональной войны между Альянсом и ЮНР. В смерти ваших родителей. Вы не благодарны Содружеству за воспитание, которое вы получили в интернате, и за карьеру, которую оно вам дало – наоборот, вините его за якобы насилие над вашей личностью и вашей судьбой. В 83-ем произнесли провокационную речь на Олимпиаде. А перед тем выложили в Сеть видеоролик откровенно маргинального содержания, находясь под воздействием веществ. Ездили на территорию Альянса, с которым Содружество пребывало в недружественных отношениях. Поспособствовали иммиграции в Сидней бывшего адъютанта одного из тамошних военачальников, которого называете своим «названным братом». Постоянно поддерживали отношения с бывшей любовницей вашего отца, а позднее и вашей, некогда внештатным информатором СБС, а позднее – экстремисткой, подозреваемой в совершении ряда очень серьезных преступлений. М-да. Скажите мне, пожалуйста, какие из этих фактов вашей биографии должны были убедить меня, что с вашей стороны безопасности Содружества ничего не угрожает?

– Вот и прорабатывали бы меня аналитически из своей офиса, сколько влезет, а не шарахали электрошоком и запихивали в автозак, как спятившего уголовника.

– Силу применили не мои люди, а полиция Сиднея. Я их об этом не просила. Есть повод задуматься, чем вы так сильно обозлили и настроили против себя бывших коллег.

– Я знаю, чем. Тем, что не захотел помогать им замять одно мутное дело.

– Удивительно, – хмыкнула она, вновь перелистывая в блокнот. – Когда это вы стали противником «заминания» дел? Вы же согласились в июне 86-го, когда были детективом полиции Сиднея, замять дело против Мэтью Джерарда, отпрыска Алана Хьюза. А ведь там была уйма всего: тяжелые наркотики, похищение, пытки, тяжкие телесные. Не стали поднимать шум, когда дело похоронили, передав другому детективу. И за ваше молчание Хьюз щедро отблагодарил вас, поспособствовав карьерному росту через своих ручных полицейских начальников. Было такое, или не было?

Я не выдержал ее взгляда и опустил глаза.

– Вот видите, не так чиста ваша совесть, как пытаетесь показать.

– Только не говорите, что я здесь из-за Джерарда.

– А я и не говорила.

Миллер перелистнула несколько страниц в своем блокноте, и промурлыкала:

– М-да. Я – далеко не первая, кто открывает ваш файл, Войцеховский. Но мои предшественники, смотревшие в него раньше, были не слишком внимательны. Либо недальновидны. Возможно, они посчитали, что на ваши проступки можно посмотреть сквозь пальцы. Они, мол, не представляют существенной опасности и уравновешиваются пользой, которую вы приносите обществу (пусть делаете это и не из принципов, а скорее из-под палки). Но они не учли аксиомы, о которой я уже упоминала – бездействие по отношению к злу лишь множит его.

– Может быть, давайте уже наконец конкретизировать это «зло»?

Закончив листать блокнот и посмотрев на меня, она кивнула:

– Давайте, Войцеховский. С того момента, как вы выписались из госпиталя в мае 2094-го, вы неуклонно подводили свою судьбу к тому месту, где вы остановились сейчас. Остались записи о том, что вы угрожали сотрудникам СБС, что разгласите информацию, составляющую военную тайну, с тем, чтобы дискредитировать Содружество. Из этих записей ясно, что ваша ненависть к нему после войны только усилилась. Дальше вы основали так называемый «клуб», якобы для психологической реабилитации отставных работников ЧВК. Собрали вокруг себя целую группу людей, которых объединяла открытая или латентная ненависть к государству, которое они винили во всех своих невзгодах. И создали благодатную среду для распространения антиобщественных идей. Потом вы подыгрывали группе провокаторов во главе с Гунвей, поддерживая их нелепые конспирологические обвинения в адрес спецслужб в гибели одного из членов вашего «клуба», Питера Коллинза. Все это время вы не прерывали своих тайных связей с Клаудией Ризителли, хотя к тому времени были осведомлены о ее экстремистской деятельности от ваших знакомых в полиции Сиднея, от которых регулярно черпали конфиденциальную информацию. Я абсолютно убеждена, что это вы помогли попасть на территорию Содружества Джерому Лайонеллу, вашему другу детства. Вы прекрасно знали, что этот некогда союзный Содружеству полевой командир позднее сделался мятежником и убежденным противником Содружества, и что он в розыске. Но вы все равно помогли ему проникнуть сюда, в самое сердце государства. Да еще и помогли ему установить контакт с Ризителли, с которой они легко поладили почве их общих экстремистских взглядов. Я также убеждена, что вы поддерживали контакты с другими экстремистами, членами так называемого «Сопротивления». С некоторыми из них вы познакомились при не до конца выясненных обстоятельствах еще в 89-ом, после своего странного исчезновения при проведении полицейской операции. На фоне всего этого вы принимаете активное участие в создании так называемого «Независимого союза отставников – контрактников». При этом политизируете и радикализируете платформу этой и без того крайне сомнительной организации. Думаю, этого в целом достаточно, Войцеховский, чтобы объяснить, почему вы здесь