Текст книги "Новый мир. Книга 4: Правда (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

Я не нашёлся что ответить. Взглянув в окно, я увидел, что мы пролетам над непроходимой пробкой, приближаясь к северным окраинам города, на которых лежит Форест Глен. Я все еще не сказал ей, что согласен улететь. Но и не повторил, что я наотрез отказываюсь.

– Лаура, даже если бы я и решил сделать так, как ты предлагаешь – вряд ли удалось бы, – снова заговорил я. – Меня чудом проморгали на выходе из «обезьянника», но на вылете из аэропорта – точно не пропустят.

– Это маленький частный аэропорт. Там контроль за перемещением людей очень слабый.

– Все равно я обязан пройти полагающиеся формальности, чтобы внестись в список пассажиров. И данные о моем готовящемся отъезде будут зафиксированы в информационных системах – будут раздражающе мигать красным предупреждающим огоньком на дисплее у всех тех в аппарате, кому интересна информация о моих передвижениях. Им ничего не будет стоить остановить меня.

– Я не так глупа, как ты думаешь. Запомни: адвокаты не любят нарушать закон, но если уж делают это, то так, чтобы задуманное наверняка получилось, – самоуверенно изрекла девушка. – Я заранее все подготовила и договорилась с кем следует. Так что ты не будешь проходить вообще никаких формальностей. По документам тебя на борту просто не будет.

– Это не может прокатить.

– Может. Ты сам знаешь, что власти Сиднея всегда была зациклены на борьбе с нелегальной иммиграцией. С самых Темных времен все хотели сбежать сюда, а не отсюда. Поэтому всегда тщательно проверяется, кто сходит на землю с борта самолета, прилетевшего из-за границы, пусть даже частного самолета на частном аэродроме. Что касается вылетов за границу – они мало кого интересуют. То, о чем я говорю – незаконно. Но это сработает.

Голос Лауры звучал очень уверенно, и я, несмотря на весь свой скептицизм по отношению к вероятности столь явных «дыр» в системе контроля, почти поверил ей.

– На меня обратят внимание сотрудники полиции, которые дежурят в терминале. Просканируют мое инфо, сверятся с базами, увидят, что меня нет в списках зарегистрированных пассажиров – и поймут, что я затеял, – продолжил я тестировать состоятельность ее плана.

– А может быть, ты провожающий? – не растерялась она. – Речь ведь идет о частном самолете. С разрешения пилота тебе не запрещено даже подняться на борт, пока он на земле – и это не будет нарушением никаких правил.

– На меня в любом случае обратят внимание из-за моего вида.

– Да ничего подобного. У тебя есть кепка? Очки? Ну так одевай.

Я тяжело вздохнул.

– Я еще не сказал, что согласен на это. Мы обсуждаем только теоретическую возможность.

– Да хватит тебе уже! – отмахнулась она. – Поверь, если передумаешь и решишь вернуться – Анна Миллер всегда примет тебя с распростертыми объятиями. Так что давай подумаешь над своими сложными моральными дилеммами за бокалом чего-то прохладного и приятного в Сент-Этьене. А сейчас попробуем вытащить тебя туда.

§ 25

Аэродром в Форест Глен не входил даже в десятку крупнейших авиаузлов в Гигаполисе. Здесь базировалась сотня-другая частных летательных аппаратов, принадлежащих корпорациям и богачам, которые могли позволить себе роскошь не летать даже в первом классе.

Хоть здесь и не было такого коллапса, как у основных воздушных ворот Сиднея, уже на подлете стало ясно, что на летном поле царит оживление.

– Не мы одни спешим убраться отсюда, – заметил я, глядя в окно.

– Вряд ли этому стоит удивляться.

– Но ведь опасность в Бокс Хэд миновала. Если она вообще существовала.

– Никто уже точно ничего не знает и ни во что не верит.

– Сложно винить людей в этом.

Сидней прозвали в свое время «Анклавом» за то, что это был спокойный оазис в очень опасном и непредсказуемом мире. Это и привлекало сюда людей со всего мира в последние сорок лет. Но что теперь? Утром город угрожают взорвать. После полудня улицы становятся похожими на зону боевых действий. И это наводит на мысль, что есть в мире места и поспокойней.

Когда воздушное такси высадило нас у парадных дверей небольшого терминала, откуда здешняя состоятельная публика и ее багаж разъезжалась на небольших управляемых виртуальным интеллектом машинках к своим самолетам, я ощутил, как у меня посасывает под ложечкой. Я с трудом удерживал себя от того, чтобы не коситься, как мелкий воришка, на полицейских дронов, которые парили по терминалу.

Внутри терминала, похожего на бизнес-зал обычного аэропорта, где немногочисленные гости пили кофе или дорогой алкоголь и перекусывали в практически пустом ресторане, мы задерживаться не стали – сразу же сели в одну из небольших машинок, управляемых виртуальным интеллектом. Лаура активировала ее с помощью отпечатка большого пальца, заставили вести нас к самолету, для посадки на который она была зарегистрирована.

Когда машинка спокойно отъехала от терминала и оказалась на летном поле, затерявшись среди других таких же машинок, а также выруливающих на взлет самолетов и разогревающих винты конвертопланов, мне стало чуть спокойней.

– Ни черта себе, – признал я, едва не присвистнув, когда понял, что машинка везет нас к длинному серебристому самолету, похожему на стрелу, с восемью круглыми иллюминаторами вдоль борта и без каких-либо эмблем, кроме бортового номера.

Гиперзвуковой двухдвигательный «Гольфстрим GX300», который «Аэроспейс» начал производить в начале 80-ых, принадлежал к частной авиации бизнес-класса. При длине порядка 70 футов и примерно таком же размахе крыла, он способен был облететь Земной шар без посадки за 5,5 часов, при этом не подвергая чрезмерной перегрузке 8-12 пассажиров, которые мог вместить его комфортабельный салон.

– Есть свои преимущества в том, чтобы быть единственной дочерью богатых родителей, – нехотя проворчала в ответ Лаура, которая, кажется, даже в этот момент стеснялась своего достатка.

Когда мы поднялись на борт по подъездному трапу и очутились в салоне, оформленном в белых и светло-серых тонах, это впечатление лишь усилилось. Я увидел удобные обращённые друг к другу мягкие кресла, между которыми сияли чистотой широкие прозрачные столики с вазонами, в которых стояли живые цветы, диван с мягкими подушками, длинный комод-стол, на котором стояло несколько блюд с красивыми, словно с картинки, свежими фруктами. Это был так мало похоже на салон эконом-класса, к которому я привык, или тем более на пассажирский отсек военно-транспортного самолета, в которых мне тоже довелось побывать, что от неожиданности я опешил.

– Добрый день, мисс Фламини, – любезно поздоровалась ждущая нас у трапа голограмма стюардессы в красивой униформе.

Её «взгляд», словно это был живой человек, не лишённый стереотипов, просканировал мою потрепанную физиономию, забинтованную голову, грязные, мятые шмотки и видавший виды рюкзак – столь же неуместные в этом вылизанном до блеска салоне, сколько я был неуместен рядом с Лаурой. Но это всё же был ВИ, а не человек, и голограмма, следя своему алгоритму, не задала ни одного вопроса насчёт меня.

– Все готово к взлету? – деловито спросила Лаура.

– Конечно, мэм.

– Тогда взлетаем прямо сейчас.

– Как скажете, мэм. Хотел бы напомнить, что, в соответствии с вашими пожеланиями, мы летим без человека-стюарда. К счастью, почти все наши системы обслуживания автоматизированы, так что я буду рад удовлетворить ваши запросы. Но, если вам потребуется человеческое внимание – боюсь, некому будет обслужить вас должным образом. Во время полета, даже в идеальных полетных условиях, какие сегодня, кстати, ожидаются, инструкция по безопасности запрещает капитану покидать кабину даже на минуту.

– Сами себя обслужим. Увезите нас поскорее отсюда.

– Будет сделано. В таком случае занимайте, пожалуйста, свои места, и пристегните ремни на время взлета.

Я закинул свой рюкзак на полку для багажа – такую объёмную, что там легко поместилось бы штук шесть таких (и это была лишь одна полка из целого ряда) и проследовал следом за Лаурой дальше в салон. Она забралась на кресло у иллюминатора, я – занял другое такое же напротив, по другую сторону разделяющего пары кресел столик. Мой взгляд сразу же пополз в сторону иллюминатора, рыская по взлетном полю в поисках любых признаков того, что сюда уже прибыли, чтобы меня задержать.

– Пилот явно заподозрит насчёт меня что-то неладное, – буркнул я тревожно.

– Насчёт этого будь спокоен. Ему платят не за то, чтобы он что-то «заподазривал».

Я согласно кивнул, прекрасно зная, что она права. Если бы представители этой профессии были замечены на доносительстве, ни один состоятельный клиент, из тех, что предпочитают совершать полеты с небольшой походной нарко-аптекой и парой элитных проституток, больше не воспользовался бы их услугами.

– Ты не впервые летаешь на таком? – спросил я, заметив, что Лаура чувствует себя в салоне этого летающего пентхауса как дома.

Как и другие подобные вопросы, этот слегка смутил ее, и она ответила коротка:

– Нет, не впервые.

Я осознал, что таких возможностей у нее было предостаточно – ее родители оба вполне могли себе это позволить, и так же точно это мог себе позволить Эдвард Грант. Тем временем, мы начали слышать звук разогревающихся двигателей. Мой встревоженный взгляд снова пополз в сторону иллюминатора. Несмотря на то, как гладко все проходило до сих пор, я не готов был поверить, что мне удалось выскользнуть из лап СБС, пока этот самолет не покинет воздушное пространство Содружества, и даже более того – пока он не приземлиться в Сент-Этьене.

– Уважаемые дамы и господа, мы готовимся ко взлету. Пожалуйста, убедитесь, что ваши ремни пристегнуты, заслонки иллюминаторов подняты, и внимательно ознакомьтесь с голографической инструкцией по безопасности, которую вы можете наблюдать перед собой.

Я нервно облизал губы, глядя на голограмму в виде улыбающейся стюардессы, демонстрирующей, как правильным образом надевать кислородную маску и спасательный жилет. Это было необходимо не иначе как по старинному авиационному обычаю – ведь все понимали, что вероятность выживания в случае катастрофы лайнера, движущегося в стратосфере Земли со скоростью свыше 5 Мах, равнялась нулю.

А затем мы пошли на взлет – и уже через минуту, испытав обычную для взлета перегрузку, смотрели, как Гигаполис, похожий с такой огромной высоты на игрушечный макет, удаляется, пока его не скрыла от нас завеса облаков. Самолету предстояло еще некоторое время подниматься до своей крейсерской высоты свыше сотни тысяч футов, высоты так называемого предкосмоса, перед тем как его двигатели перейдут в гиперзвуковой режим.

– Прощай, Сидней. Не думаю, что буду по тебе скучать, – молвила наконец Лаура.

– Не любишь этот город? – спросил я.

– Не особо, – честно ответила она. – Есть кое-какие сентиментальные детские воспоминания. Но хватает и негативных. Не хотела бы прожить здесь всю жизнь. С тех пор как вернулась сюда в 91-ом, живу на чемоданах. Даже аренду не оформляю на долгий срок. Будто жду возможности уехать снова.

– Никогда бы не подумал, что у тебя нет здесь собственного жилья, – честно выразил удивление я, приметив, со свойственной бывшему полицейскому цепкостью, слово «аренда».

– Лично у меня – нет.

Я ожидал, что она ничего не добавит. Но она все-таки нехотя изрекла:

– Папе принадлежит квартира, где он жил вместе со своей новой женой до того, как переехать в Канберру. Он много раз предлагал мне занять этот пентхаус, перед тем как в конце концов сдал в аренду.

– Ты отказалась от пентхауса? – хмыкнул я.

Это было так похоже на ее извечное смущение из-за богатства.

– Не представляю себя одну в огромной двухэтажной квартире, обставленной со свойственной Матильде снобизмом. Снимаю себе уютную студию рядом с офисом – и мне так намного более комфортно.

Я призадумался.

– А я, кажется, догадываюсь, о каком пентхаусе ты говоришь.

– О нем много писали разные «журналисты» в преддверии выборов в Парламент, – недовольно буркнула она.

– Нет, тут дело в другом. Мой опекун жил этажом ниже. Упоминал, помню, что прямо над ним – квартира министра строительства. Ему очень нравилось, что рядом с ним живут влиятельные и состоятельные люди. Он и сам стремился таким быть.

– Ты говоришь о том самом человеке, который работал в спецслужбах?

– Бригадный генерал Роберт Ленц. Тогда еще полковник. Самый первый человек, которого я узнал в Сиднее. И довольно долгое время – самый близкий. Так мне казалось, во всяком случае.

Я вздохнул, невольно углубившись в воспоминания.

– Даже сейчас я готов признать, что он кое-чему научил меня. Он обманывал меня насчет ряда вещей. Очень важных вещей. Но в целом сделал то, что от него зависело, чтобы научить меня смотреть на мир трезво и критично, вытравить из меня доверчивого провинциала. Это были ценные уроки. Теперь я понимаю, что даже его постоянная ложь, даже его предательство, которые потом вскрылись – это тоже были ценные уроки.

– Что ты чувствуешь, когда думаешь о нем? Ненависть? – поинтересовалась Фламини.

– Не знаю. Наверное, и ее тоже. Но не только. Он научил меня видеть во всем пятьдесят оттенков серого, не покупаться на прямые и простые ответы. И я, в лучших традициях его жизненной философии, сохранил к нему много противоречивых чувств и эмоций. Он лжец, интриган – я уверен в этом. Но абсолютное ли он зло, или странная помесь зла, добра и обыденной серости – я даже сейчас не готов ответить.

Перед моими глазами, словно наяву, предстало улыбающееся лицо Роберта. Я подумал о том, где он сейчас, что он делает, что думает о происходящем в мире (наверное, рассуждает со свойственным ему цинизмом) – и от этих мыслей почему-то помрачнел.

– Я не хочу сейчас говорить о нем, – признался я.

– И не надо. Есть темы и получше.

Мы наконец достигли нужной высоты, и двигатели заработали на свою полную мощность. После краткой перегрузки, связанной со стремительным ускорением до гиперзвука, давление в салоне стабилизировалось. За иллюминаторами было видно темное небо, и завеса облаков – далеко-далеко внизу. Индикатор возвестил нас о том, что правила безопасности больше не требуют от нас оставаться пристегнутыми на своих местах.

– Как насчет выпить чаю? Стюардессы нет, так что обслужим себя сами, – предложила Лаура.

– Отличная мысль.

Несколько минут спустя мы уже сидели на диване, среди мягких подушек, попивая чай из красивых белых чашечек на блюдечках и глядя в иллюминатор. Сам не заметил, в какой момент между нами установилось молчание. Но продлилось оно уже достаточно долго, чтобы на это сложно было не обращать внимания.

– Может, включить музычку? – спросила Лаура, не отрывая глаз от иллюминатора.

– Как хочешь.

– А ты не хочешь?

– Мне нравится и так. Люблю тишину.

Молчание продлилось еще какое-то время.

– Нам около двух часов лететь, – произнесла она наконец.

– М-м-м, – неопределенно ответил на это я, почему-то чувствуя напряжение во всем теле.

Лаура повернула ко мне взгляд. Осторожное зрительное касание длилось довольно долго. Затем она потянулась к моей руке, взяла из нее чашку с чаем – и аккуратно поставила на столик около дивана. Прежде чем я обдумал смысл этого движения, она придвинулась ко мне и поцеловала в губы – робко, неуверенно, одним касанием. Я обомлел от неожиданности. Она вдруг смутилась, вздохнула, покачала головой и закатила глаза, будто поражаясь самой себе.

– Димитрис, прости. Сама не думаю, что делаю. Тебя только что выпустили из-за решетки, ты весь побитый и измученный. Тебе, конечно же, не до этого…

Я не дал ей договорить – моё сознание наконец замедленно среагировало на случившееся. Придвинувшись к ней, я мягко откинул ее на спину, чтобы ее голова легла на подлокотник дивана. Положил пальцы ей на виски, внутренне вздрагивая от волшебного ощущения касаний к ее коже. Пристально заглянул в ее синие глаза, словно стараясь прочесть в их глубинах, правда ли все это, может ли это быть правдой.

От неожиданности Лаура глубоко и судорожно вздохнула. Она была совсем близко ко мне. Я слышал ее неровное, возбужденное дыхание. Чувствовал запах ее духов и ее кожи. От этого аромата, от ощущения близости с так горячо любимой женщиной, со мной происходило что-то невообразимое: кружилась голова, дрожало все тело, а колени, кажется, начинали подкашиваться.

– Когда я рядом с тобой, я не чувствую ни боли, ни усталости, – прошептал я, нежно поглаживая ее по щекам и вискам, забираясь пальцами в ее волосы. – Я вообще забываю обо всем.

Она ничего не ответила. Ее дыхание становилось еще более частым, пронзительный взгляд все так же проникал сквозь мои глаза прямо мне в душу. Я сам не заметил, как мои пальцы сжали ее виски чуть сильнее.

– Умоляю тебя, скажи мне честно: зачем ты это делаешь?! – прошептал я ей на ушко, не удержавшись от того, чтобы нежно не поцеловать его. – Если все дело в жалости, в раскаянии, если ты думаешь, что делаешь доброе дело, или спасаешь мир, еще о какой-то чуши – пожалуйста, просто скажи мне это. Я имею право это знать!

Она так и не ответила. По ее взгляду пробежала тень, как будто спала последняя пелена, сдерживающая ее порыв. Она порывисто приблизилась ко мне, и мы с ней снова поцеловались – на этот раз дольше, глубже, почувствовав друг друга, ощутив аромат и вкус. Ее руки обвили мою спину сзади.

– Зачем тебе это? – продолжал шептать я, закрывая глаза и едва не плача от переизбытка чувств, странной смеси боли и блаженства, и не переставая целовать ее щеки, подбородок, шею. – Зачем тебе я?

– Я хочу тебя, милый, – прошептала она. – Мне нравится всё, что ты говоришь. Всё, что ты делаешь. Даже когда ты смотришь на меня – у меня мурашки пробегают по коже.

– Я не переживу, если позволю себе поверить, что это всё всерьёз, на самом деле – и это окажется неправдой, – шептал я жалобно.

– Перестань сомневаться во мне… и в себе.

Я вновь вернулся к ее губам, и они снова страстно сомкнулись вместе. Я ощущал ее язык у себя во рту. Я чувствовал ее желание, ее страсть – и это сводило меня с ума. В ней больше не осталось ничего ни от хладнокровного профессионального юриста, ни от утончённой, надменной дамы из высшего света, с которой мне не суждено было быть парой. Все ширмы слетели, остались позади. Она была той, кого я увидел, когда она исполняла ту песню Salvation на сцене в «Доброй Надежде», забывшись, освободив себя, став собой настоящей. Она была просто женщиной, одновременно сильной и слабой, страстной, импульсивной, желающей и желанной.

Глядя на меня, совсем открыто, без стеснения, чувственно приоткрыв рот, она сняла жакет и нетерпеливо стянула с себя блузку через голову. Затаив дыхание, я увидев ее груди в красивом синем кружевном белье, и изящные контуры плоского животика. Рука Лауры, тем временем, залезла под мою футболку, легла на пресс. Я увидел по ее глазам, как ее возбуждает, когда она чувствует под пальцами рельефные, стальные мышцы, ощущает их силу и напряжение.

Я стянул футболку через голову, не выказав боли, которую нечаянно причинил всем своим травмированным частям тела. Её левая рука легла мне на забинтованный затылок, мягко притянув к себе для нового поцелуя, правая – переместилась с моего живота на грудь. Пальцы вздрагивали, натыкаясь на жестокие шрамы, но, кажется, даже это странным образом возбуждало ее – возможно, из глубоко сидящих в каждой женщине первобытных инстинктов, которые призывают выбирать среди прочих самца, прошедшего через много боев, способно за себя постоять, сильного, живучего.

Я ощущал нечто такое, чего никогда прежде не чувствовал. Нечто столь сильное, что такие переживания способны изменить человека, просто свести его с ума. Одна беда – я не чувствовал пока кое-чего ещё, что надлежит чувствовать мужчине.

– Сними с меня всё, – прошептала она томно, с нетерпением.

Я на миг замер в нерешительности. Я не знал, как рассказать ей о том, что со мной происходило. Не знал, какими словами объяснить это, чтобы она поняла – дело вовсе не в ней, не в отсутствии влечения, не в том, что что-то идет не так. И поэтому просто не останавливался.

Я расстегнул, и бережным, но сильным движением стянул с нее юбку. Она, тем временем, слегка приподнялась на локтях и нетерпеливым движением, наощупь, расстегнула за спиной застежку бюстгальтера. Я обомлел, когда атласная ткань упала на пол самолета и увидел ее круглые, идеальной формы груди, пожалуй, ближе к третьему, чем к второму размеру – подтянутые, но на вид мягкие, с очень нежной белой кожей, казалось, никогда не знавшей загара, и красивыми плоскими сосками.

Эти груди, как и ее нежные губы, казались чем-то несоизмеримо далеким от меня, чем-то совсем чуждым для моих грубых, покрытых мозолями рук, для моего испещренного шрамами и поросшего жесткой седой щетиной лица. Они были предназначены для нежности и восхищения, для того, чтобы о них сочиняли песни. Я замер, не решаясь прикоснуться к ним.

Она неторопливо притянула меня снова к себе, чтобы я снова целовал ее губы, все лицо, шею, плечи и затем грудь. Мне казалось, что я нахожусь во сне. Я с наслаждением касался губами и языком ее сосков, которые оказались до того чувствительными, что от моих нежных касаний она ощутимо вздрагивала и стонала, а соски твердели и набухали, как поспевшие ягоды. Ее рука легла на мою ладонь и мягко, но настойчиво переместила ее вниз – до того места, где я мог ощутить ткань ее трусиков, под которой легко было почувствовать влагу.

– О, Боже. Я так хочу тебя, – прошептала она мне на ухо.

Я просто не мог признаться ей в том, что не могу сделать того, что она хочет, и чего я и сам так же страстно хочу. Когда я почувствовал, что ее рука тянется к моим шортам, под которыми по-прежнему ничего не происходило, я ощутил смятение и панику. Специально, но как бы невзначай, отодвинулся чуть дальше, и продолжил целовать ее грудь, а затем плоский животик, опускаясь все ниже, где я смог целовать и поглаживать ее стройные бедра. Она расслабленно откинулась спиной на мягкие подушки, закатила глаза. Коленки раздвинулись мне навстречу, а рука легла мне на волосы, начала неторопливо поглаживать и перебирать их. Она явно была не против, а может, и сама хотела, чтобы я поласкал поцелуями все ее тело. Это давало мне шанс, что мое мужское бессилие еще какое-то время останется незамеченным.

Это продолжалось долго – дольше, чем у меня когда-либо было. Я ласкал ее медленно, неторопливо и очень нежно. Многие мужчины считают это неприятным и даже унизительным, другие могут снизойти до такого лишь затем, чтобы задобрить женщину и получить ответные ласки, но стремятся закончить этот процесс как можно скорее. Для меня все было иначе – здесь, сейчас, с этой женщиной – такой невероятной, такой желанной, такой любимой, что ее ощущения были частью моих, ее удовольствие – частью моего. Мне нравился ее вкус, ее запах. Я ощущал, что мои ласки безумно нравятся ей. Чувствовал это по ее стонам и вздохам, по движениям ее бедер и пальцев, перебирающих мне волосы. И сознание того, какое удовольствие я доставляю ей, нравилось мне едва ли не больше, чем все остальное.

– Не останавливайся. Пожалуйста, – слышал я ее тихий восторженный шепот.

Прошло немало времени, хоть я и не заметил его течения, пока я не ощутил изменения в темпе движений ее тела и ее дыхании. Услышал, как ее вздохи резко учащаются, стоны ненадолго замолкают. И очень скоро с невиданным, непонятным мне ранее удовольствием почувствовал, как от моих ласк она восходит на вершину блаженства. От переизбытка чувств ее пальцы крепче сжали мои волосы, она начала конвульсивно извиваться и громко, с наслаждением, смежным со сладкой болью, вскричала.

Я позволил ей забыться, вдоволь насладиться процессом бурного экстаза и его медленно угасающим послевкусием, продолжая нежно поглаживать ее по бедрам, пока угасающие волны наслаждения прокатывались по ее телу. Лишь некоторое время спустя я прилег на диване с ней рядом, любуясь ее грудями, вздымающимися от ровного дыхания, на милый румянец на ее щеках. Улыбнулся, увидев, как она смотрит на меня. Погладил ее по щеке своей мозолистой ладонью. Она положила свою нежную ладонь на мою, чтобы я задержал ее на ее лице.

– Прости, я не сдержалась, – прошептала она чуть смущенно. – Ты, наверное, хотел продолжить.

– Нет-нет, все замечательно, – поспешил заверить ее я.

– Это было так прекрасно… это просто невозможно передать словами. Не помню, когда мне было так хорошо. Никогда не думал, что мужчина может так хорошо понимать и чувствовать меня, каждое мое желание. Ты словно принимаешь от меня какие-то телепатические сигналы.

Я мог бы подметить, как она сказала «мужчина», и подумать, что это подтверждает слухи о ее прежних лесбийских связях и склонностях. Но мне было совершенно все равно. Мне было совсем не важно, с кем и когда она была прежде: с мужчинами, с женщинами, с теми и другими вместе. Лишь одно было важно – что она здесь, сейчас, со мной.

– Мне было так же приятно, как тебе, – заверил я.

– Ты не представляешь себе, как было мне, – возразила она.

– Я словно бы и сам это почувствовал. Может, я и правда телепат?

Лаура о чем-то задумалась и виновато улыбнулась:

– Я могла бы, наверное, войти в энциклопедию по эгоизму. Вцепилась в тебя, едва живого, всему в ранах и ушибах, многими из которых ты мне же и обязан, и заставила себя ублажать.

– Тебе не пришлось меня заставлять.

– Я хочу и тебе сделать хорошо. Хочу, чтобы ты был во мне.

Я вздохнул и смущенно опустил глаза. Никогда еще ни один мужчина не сможет спокойно заговорить о чем-нибудь подобном, не ощущая себя самым последним дерьмом в мире.

– Лаура, прости. У меня…. э-э-э… с этим проблемы. После войны. Из-за препаратов.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалось смущение от того, что она вынудила меня заговорить об этом, и жалость, которую она, как бы она ни желала не унижать моё достоинство, не смогла скрыть.

– Димитрис, прости, – проговорила она расстроенно.

– Всё в порядке. В смысле, тебе то уж точно не за что извиняться.

– Я даже не подумала об этом. Совсем забылась.

– Ты и не должна была о таком думать.

– А ведь я знала об этом. Фи рассказывала, что у них с Питером… м-м-м… тоже такое случалось.

Я все еще чувствовал себя ужасно, когда говорил об этом. Но, к моему удивлению, с ней это оказалось удивительно легко – почти как с товарищами по несчастью в клубе. На ее лице не было написано разочарования, которое больше всего боится увидеть на лице своей женщины мужчина, не способный удовлетворить ее. И я вдруг понял, что мой стыд исчезает.

– Почти у всех наших есть такие проблемы. Не у одного распались из-за этого семьи.

– Не распались бы, если бы они делали со своими женами то, что ты со мной.

Я потянулся к ней, чтобы поцеловать. Мне очень нравилось, что даже сейчас, когда всё закончено, она продолжает спокойно лежать рядом со мной, не спешит тянуться за своей одеждой, прикрываться и бежать в душ (не сомневаюсь, что он на этом борту есть). Было бесконечно приятно просто валяться, обнимая и лаская друг друга, не вспоминая о прошлом и будущем, не думая о времени.

Лаура, тем временем, приподнялась на локте и посмотрела в сторону иллюминатора.

– Я совсем забыла, где мы, – смущенно заметила она, глядя на белые перистые облака далеко внизу и на темную бездну над ними. – Никогда еще не занималась этим в предкосмосе.

– Я тоже, – заверил я. – Впрочем, мне показалось, что это был космос.

Мы с ней снова поцеловались.

– Думаю, мы уже покинули воздушное пространство Содружества, – предположила она, глянув на часы. – Вряд ли за нами станут посылать истребители. Так что, кажется, получилось.

При этих ее словах мои мысли нехотя вышли из блаженной неги и переключились назад на реальность, которая все еще довлела надо мной и не собиралась никуда исчезать.

– Я пока толком так и не осознал, что произошло сегодня. В Сиднее, в мире, – признался я. – Все это было слишком быстро.

– Никто пока еще этого толком не осознал.

Лаура подняла руку и начала делать характерные скользящие жесты, присущие тем, кто серфит в ленте новостей, отображающейся на контактном дисплее или поступающей прямо на сетчатку с помощью имплантированного нанокоммуникатора. Не сговариваясь, я тоже потянулся к своему комму и нырнул в Сеть.

§ 26

«Алое зарево, раскинувшееся над крупнейшим городом Содружества на закате этой кровавой пятницы, сегодня особо символично», – отмечало одно из изданий. Сеть пестрела цифрами, которые час от часа уточнялись и менялись.

2500 превысило число пострадавших в результате столкновений полиции и демонстрантов в Сиднее. Большей частью врачами отмечались легкие травмы, ушибы и отравление газом, как всегда бывало после подавления беспорядков.

38смертей было зафиксировано властями, а 147 человек все еще находились в тяжелом или критическом состоянии, несмотря на то, что к протестантам, вопреки ряду сообщений в СМИ, не было применено летального вооружения. Смерти и наиболее тяжелые травмы большей частью стали следствием давки, вызванной паникой, начавшейся из-за напора «Автоботов» на толпу, а также инфарктами, инсультами и обострениями хронических заболеваний у людей со слабым здоровьем, для которых было опасным даже излишнее волнение, не говоря уже о ледяной воде, электрическом токе и газе.

Более 4000 людей были задержаны полицией, из которых порядка четверти (это число постоянно уменьшалось) все еще находились под стражей, так как им собирались избрать меру пресечения, а затем выдвинуть административные санкции или даже обвинения по уголовным статьям.

117 офицеров SPD в звании сержантов и старше, включая комиссара Гонсалеса, были отстранены от должностей и в отношении их было начато служебное расследование в связи с тем, что они отказались выполнять приказы руководства в сложной полевой обстановке.

774 офицера написали рапорта с просьбой об отставке в знак протеста против давления на них из-за отказа выполнять преступные приказы, и объявили о начале акции с требованием об отставке верховного комиссара Макнамары.

В то же время, более 17000 сотрудников полиции, входящих в официальный профсоюз SPD, напротив, объявили, что с понедельника начинают бессрочную забастовку под лозунгом «Закон есть закон» с требованием предоставить больше полномочий по борьбе с преступностью и прекратить кампанию по дискредитации полиции в СМИ.

При штурме станции Бокс Хэд погибли 2 и были ранены 6 бойцов отряда «Стражи», а также лишились жизни 7 заложников и 13 были ранены. Эти цифры прибавились к 19 сотрудникам охраны и персонала, которые, по уточненным данным, погибли при захвате станции террористами, и к 11 раненым от рук террористов при захвате станции. В результате молниеносной спецоперации было уничтожено 37 террористов, 5 – получили тяжелые ранения и находятся под арестом в госпитале; еще 9 тел террористов, погибших при захвате станции, были обнаружены на территории. Работа токамака не была нарушена, и эксперты сходятся во мнении, основываясь на имеющихся данных и на комментариях освобожденных сотрудников станции, что террористы с самого начала не имели ресурсов и знаний, чтобы повредить реактор.