Текст книги "Новый мир. Книга 4: Правда (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)

– Сейчас на линии наш специальный корреспондент Дерек Сингх, с площади Содружества, где прямо сейчас от 30 до 50 тысяч человек участвуют в бессрочной акции протеста с требованием об освобождении сенатора Райана Элмора и о перезагрузке власти. Дерек, какое настроение сейчас на площади?

– Спасибо, Лиз. Настроение, как и раньше, приподнятое и позитивное. Как ты сама можешь слышать, прямо сейчас на сцене выступает группа «Twins» со своим новым хитом «Love is madness». Люди вокруг меня подпевают и танцуют. Вокруг очень много семей с детьми, подростков. По-видимому, многие горожане не восприняли всерьез предостережения властей о якобы высоком риске терактов. Между тем, волонтеры, ты можешь видеть многих из них вокруг в желтых жилетах, ведут себя очень бдительно. Несмотря на то, что полиция Сиднея и так проверяет всех на подходах к площади, они выставили свой собственный дополнительный кордон и просят людей открывать сумки для досмотра. Со сцены уже неоднократно звучали призывы сообщать о любых подозрительных личностях и оставленных без присмотра предметах. Организаторы не скрывают, что опасаются провокаций. Но в то же время призывают людей не бояться, так как, по их словам «это как раз то, чего добиваются власти».

– Люди, с которыми ты общался, настроены выйти на площадь и завтра?

– Да, безусловно. Больше того, организаторы ожидают, что завтра людей будет как минимум втрое, а возможно и впятеро больше. Ты ведь знаешь, Роджер Мур сегодня утром подтвердил, что Salvation выступит в поддержку сенатора Элмора в полном составе, в котором группа не собиралась уже больше пяти лет. Это очень вдохновляет протестующих.

– Вы видите отсюда тот, другой митинг, в северной части площади?

– Нет, Лиз. Я в самом центре толпы, недалеко от сцены. Отсюда ничего не видно. Но слухи передаются по толпе. И из того, что я слышу, все выглядит очень странно. Как ты знаешь, между митингом альянса оппозиционных сил и демонстрацией, устроенной радикалами, сторонниками так называемого «Сопротивления», отношения с самого начала были весьма натянутыми. В те моменты, когда две толпы сближались, можно было услышать оскорбления и угрозы. Из-за этого полиция еще вчера разделила их плотным кордоном. Но сейчас этот кордон очень сильно поредел…

– Дерек, подожди. Кажется, у нас тут есть интересное изображение с одной любительской камеры.

На экране появилась неровная колышущаяся картинка, свидетельствующая о том, что человек, который держит камеру, находится в самом центре событий. Стриммер втерся в самые крайние ряды митингующих, выступающих под сине-белыми и сине-желтыми флагами объединенной оппозиции. Здесь, на фланге, куда едва доносились звуки концерта, семей с детьми и беззаботных зевак, пришедших на площадь ради развлечения, было намного меньше – были видны главным образом активные и взбудораженные люди среднего и молодого возраста. Перед ними высилось металлическое ограждение, возведенные вчера из переносных щитов, а дальше – двойная шеренга неподвижных «Автоботов». Из-за корпусов роботов можно было рассмотреть мельтешащие красно-белые ленточки, разгоряченные лица молодых людей, облаченных в черные балаклавы, строительные каски, хоккейные шлемы и другой подобный инвентарь.

– Чего вы сюда ломитесь, психопаты?! – кричал какой-то мужчина рядом со стриммером. – Вы совсем чокнутые кретины?! Не понимаете, что вас власти используют?!

– Да с кем ты говоришь! Это продажные тушки, их сюда специально пригнали! – кричал еще один человек рядом.

С той стороны баррикад в долгу не оставались.

– Что ты там говоришь?! Ты, импотент! Коллаборационист! – верещала чернокожая девушка в вязаной шапочке с боевым окрасом на щеках, которую кто-то дюжий поднял на плечи, чтобы она могла выглянуть из-за корпусов роботов. – Хочешь поменять одного продажного политика на другого?! Это все, чего ты хочешь?! Это ты называешь – «революцией», кретин?!

– Да заткнись ты, дура! Ты разве не понимаешь, что это ваше «Сопротивление» – политический проект властей? Они специально вас сюда выгнали, как быдло, чтобы потом разогнать! А заодно и нас! Не понимаешь?!

– Нас всех?! Разогнать?! А кишка у них не тонка?! Нас тут таких – миллионы! Мы сами быстрее их разгоним! – не унималась радикалка.

– Патриджа и его приспешников – на виселицу! – закричал еще кто-то с той стороны.

– А собака Элмор пусть гниет в тюрьме! Он их ничем не лучше! – поддержал его еще один ярый бунтовщик.

– Дураки! Дураки безмозглые! – отвечали им с мирной стороны митинга.

Слово, тем временем, вернулось к ведущей, которая выглядела встревоженной и озадаченной. Судя по всему, она как раз дослушивала какое-то сообщение, поступающее ей в наушник.

– Ну… вы сами все видите. Ситуация очень напряженная. По непонятной причине полиция Сиднея позволила двум конфликтующим сторонам сблизиться на такое расстояние, при котором градус напряжения начинает повышаться. Из штаба альянса оппозиционных сил только что сообщили, что у них есть информация, будто полиции дана команда позволить двум толпам полностью смешаться. По мнению представителей оппозиции, не исключено, что это задумано для того, чтобы применить силу против участников обеих демонстраций под предлогом акции против сторонников Сопротивления, которое, напоминаем, является запрещенной в Содружестве организацией, обвиненной в совершении ряда терактов…

Картинка мелькала на экране очень быстро. Я прослушал отрывок речи Франциско Ферреры, одного из сенаторов из оппозиционного альянса, произнесенной с трибуны перед аналогичным, но нескольким меньшим по масштабам митингом в Канберре. Феррера предупреждал, что власти могут пойти на любые меры, чтобы создать повод для запрета и подавления антиправительственных демонстраций, в которых, по его словам, «участвуют во всем Содружестве не менее миллиона человек».

Я вздохнул и переглянулся с Сильвестром. Я понимал, что за разговор сейчас предстоит.

– Полторы тысячи людей! – взорвался он наконец, принявшись нервно ходить по кабинету. – Может быть, даже две тысячи! Больше, чем было в корпусе «Сьерра», которым я командовал! Уж точно больше, чем было в роте Легиона, которой командовал ты!

Я понимал, о чем он говорит. Уже не раз слышал эти цифры от Мелани. А ведь Сильвестр называл лишь ожидаемое число людей, которые, как ожидается, явятся на собрание в Сиднее непосредственно. Если же учесть тех, кто будет участвовать в режиме удаленного доступа из разных точек мира – то речь идет по меньшей мере о пяти тысячах.

– Вы хорошо поработали, чтобы собрать столько людей, – кивнул я.

– Все эти люди зависят от нас с тобой, Димитрис! От наших решений! Ты это понимаешь?! Точно, как в бою! Как будто мы снова на войне!

Я надолго задумался над его словами, и некоторое время спустя признал:

– Да, пожалуй. Тут вполне можно провести параллель.

– Вот-вот!

– А знаешь, от чего я чувствую себя паскуднее всего? – задумчиво протянул я.

– От чего же?!

– От того, что в такие моменты, в преддверии заварушек, я чувствую себя вполне нормально. Словно все вдруг становится на свои места.

Торнтон посмотрел на меня непонимающе, с трудом переключаясь на мои отстраненные рассуждения со своих нервных мыслей о текущих проблемах.

– Я вроде бы понимаю умом, что впереди меня ждет пекло, из которого я могу не выйти живым, а если выйду – меня до конца жизни будут мучать кошмары, призраки умерших, угрызения совести. Но я не думаю об этом. Воинские инстинкты оттесняют мысли. Что бы ни было потом, это будет потом. А сейчас – все просто. На первый план выходит зверь. Та самая хладнокровная сущность, которую заложили в мои гены, чтобы сделать из меня прирожденного бойца. Стимуляторы усугубляли это явление. Но даже без них я его ощущаю. Оно всегда помогало мне выжить и быть эффективным, чем другие. Наверное, мне стоило быть благодарным за это качество. Но вместо этого я всегда ненавидел их за то, что они сделали меня таким. Забрали у меня право испытывать весь тот страх, все то волнение и все то отвращение к насилию, какие могли бы быть во мне, родись я обычным, нормальным ребенком. И обрекли меня на ту судьбу, которая в итоге мне и выпала.

Я не подумал о том, что говорю слишком тихо для Сильвестра. Но он, похоже, все-таки меня расслышал.

– В этом мире есть зло, полковник Торнтон, – продолжил я. – Может быть, есть и добро. Когда-то я и его видел, и еще немного помню. Но зло – есть точно. Я знаю его в лицо. Я, ты, все эти две тысячи человек, которые соберутся завтра, и еще миллионы таких же – это порождение этого зла. Мы – не ангелочки. Мы не красивы, не особо приятны в общении, иногда неуравновешенные. И опасны. Да, нас стоит опасаться. Но мы не стали бы такими, если бы вполне определенные люди не утопили наш мир в насилии, крови, огне и войнах, которые они развязывали одну за другой в угоду своим амбициям, своей алчности, и не создали реальность, в которой требуется все больше и больше солдат, а не нормальных людей. Нормальные люди смотрят на нас как на отродье. Чураются нас. Думают, что проблема изначально была в нас. Что мы какие-то дефектные, выродки. А власти и корпорации, мол, просто использовали нас по единственному назначению, для которого мы пригодны. Но они не видят настоящего зла. Вот в чем проблема, если ты меня спросишь. И завтра мы собираемся не для того, чтобы выбить из кого-то социальное пособие или медальки, такие же как у миротворцев. Мы собираемся для того, чтобы объявить, что мы – не зло. И сказать, где зло настоящее.

Сильвестр продолжал слушать, не перебивая.

– Так что, если ты хочешь знать мое мнение, Торнтон – не имеет абсолютно никакого значения, кто там что кому запретит. Это может быть проблемой только для того, кто не понимает, в какую серьезную и жестокую борьбу он ввязывается, и думает, что будет весело и прикольно. Я таких иллюзий не испытываю. Когда я выйду завтра из дому – я буду готов к тому, что не вернусь. Спроси себя, готов ли к этому ты. Если это так – значит, идти стоит.

– Я хорошо знаю, к чему я готов! Я для себя давным-давно все решил! – хлопнул он кулаком по столу. – Но дело не во мне, и не в тебе, Димитрис! Как насчет остальных?!

– Пусть решают за себя. Каждый из них – взрослый человек, переживший в этой жизни многое. Каждый в состоянии сам нести ответственность за свои поступки.

Глава оргкомитета с неприкрытым сомнением хмыкнул, и отрицательно покачал головой.

– Наши люди – бойцы, Димитрис! Они привыкли к подчинению и субординации! Тянутся к сильной руке! Хотят слышать командирский бас! Если они не увидят всего этого в нашей организации, они не останутся в ней!

– Да, они такие, – не стал спорить я. – В нас и самих это есть. Нас всех вымуштровали так, чтобы нам было проще выполнять команды, чем рассуждать. Я сталкивался с этим и в нашем клубе. Но я не потакал этому. Делал все, что мог, чтобы заставить их думать своей головой. Чтобы они наконец зарубили себе на носу, что лишь они одни теперь ответственны за свои судьбы. Что никто вместо них их собственные жизни не устроит. А иначе какой во всем этом смысл?! Создадим очередную частную армию, чтобы несчастные люди, которые отвыкли жить по-человечески, ступили на привычную для них стезю и остались такими же морально искалеченными, какие они есть? Кому из них станет от этого лучше?

Сильвестр нахмурился, кажется, испытывая сомнения.

– Так что ты предлагаешь?!

– Честность. Возникнут проблемы – скажем им все как есть. Не будем обещать, что все пройдет хорошо. Не будем давать никаких гарантий. Пусть каждый осознает все риски и сам принимает решение. Многие не придут, если поставить вопрос так? Ну и пусть. Это лишь мое мнение. Но я считаю, что лучше собрать сто человек, которые знают, зачем пришли, чем две тысячи, которых согнали на собрание, как овец.

Сильвестр долгое время смотрел на меня, задумчиво почесывая свой подбородок и кусая губу. Затем он вначале медленно, а затем все энергичнее закивал головой, наполняясь решимостью. Он так и не ответил на мою реплику. Но его позиция стала ясна.

– Я чертовски рад, что ты с нами, Димитрис! – гаркнул он наконец. – И я первым проголосую за то, чтобы ты вошел в правление! Твое хладнокровие и решительность нам чертовски пригодятся!

– Рано еще говорить о выборах. Давай вначале хоть соберемся.

– Я буду завтра там, что бы ни случилось! А остальные – решат сами!

– Что ж. Тогда увидимся!

Мы с ним крепко пожали друг другу руки.

– А сейчас извини, но мне надо бежать. И я прихвачу с собой кое-кого из парней. Так уж сложилось, что моему брательнику, пусть он мне формально и не совсем брательник, а вообще сложно объяснить кто, стукнуло сегодня 44. И, что бы там ни было завтра – сегодня я должен быть с ним.

– Так чего ты ждешь?! Давай, вали! И подними там и от меня рюмашку за его здоровье!

§ 10

Несмотря на сумасшедший день, прошедший целиком за рулем автомобиля, Чако Гомез все же вызвался подвезти меня и Терри Майклсона (мы трое были приглашены на день рождения Миро) к «Доброй Надежде». Много улиц были перекрыты из-за массовых акций, так что дороги субботним вечером были загружены на 8 из 10 баллов. К счастью, и штаб «носка», и «Добрая Надежда» расположились на периферии Гигаполиса, так что между ними существовал маршрут, проходящий вдали от ключевых транспортных артерий. За то время, которое мы все же провели в тянучке, я успел переговорить с Тэрри.

– Все еще называю тебя мысленно «Рудом», – признался я.

– Теперь мне это подходит больше, чем в день, когда я вступал в Легион, – усмехнулся он.

Он преувеличивал. Страховка покрыла операцию по пересадке кожи на лицо парня, изуродованное «Зексом». Так что о былом химическом ожоге теперь напоминал лишь небольшой перепад цветности кожи на правой и левой сторонах лица. Для непривычных к такому людей это все равно выглядело отталкивающе. Но я помнил, как это смотрелось два с половиной года назад, и должен был признать, что парню повезло.

– Каким же я тогда был сопляком, – хмыкнул он. – Думал, что это круто – стать суперсолдатом, а потом вернуться домой с кучей бабла, да еще и эдаким суровым ветераном, на которого девки будут вешаться. Это казалось приключением.

– Многие так думали, – кивнул я, почему-то вспомнив Питера Коллинза.

– Мне очень повезло, что я был в твоей роте, Димитрис. Если бы я угодил к садисту Тауни или отморозку Колду – не знаю, смог ли бы я потом выбраться из этой ямы. А ты делал все, что мог, чтобы мы все-таки оставались людьми.

– Ничего я не делал, Тэрри, – махнул рукой я, вздохнув. – Я был такой же частью системы, как и они. Делал то, что было приказано.

– Что произошло с вами там, внизу? – спросил Майклсон шепотом, имея в виду Новую Москву.

Я неопределенно покачал головой. Я не хотел лгать или преуменьшать увиденное. Но сейчас было не место и не время, чтобы выкладывать все начистоту. Еще нет.

Чако остановил авто у одной из станций маглева на окраине, чтобы подобрать свою супругу. Ею оказалась миленькая миниатюрная рыжеволосая девушка, выглядящая очень молодо и энергично. Впорхнув в авто, она чмокнула мужа в щеку и тепло поприветствовала нас.

– Многое слышал о тебе, Мэри, – произнес я, пожимая тоненькую ручку.

– Как и я о тебе, Димитрис! – прощебетала она. – Чако радовался, как ребенок, когда ты согласился присоединиться к «носку»!

– И не зря! – подхватил Гомез. – Знаешь, сколько народу завтра соберется, а, крошка?!

– Конечно, знаю, котик, ты же сам мне писал это сегодня, – прошептала она успокаивающе, погладив разгоряченного Чако по плечу. – Вы такие молодцы! Я очень горжусь вами! Вот только не знаю, что будет завтра. Я слышала сегодня на эту тему огромное множество страхов и ужасов.

От Чако я знал, что его жена, в свободное от работы время – волонтер общественной организации «Вместе», которая выступала за социальное равенство и против дискриминации. Во время войны организация подвергалась травле из-за ее якобы социалистического уклона, который многие воспринимали как признак сочувствия коммунистической идеологии Евразийского Союза. Но организация преодолела трудные времена, и сейчас была в числе тех сил, которые выступали на стороне сенатора Райана Элмора.

– Черта с два! Никто не вправе запретить нам собираться! – тут же вновь разгорячился Гомез.

– Мэри, пожалуйста, давай пока не будем о «носке», – попросил я доброжелательно, но твёрдо. – твоему мужу, да и нам всем, нужно ненадолго переключить свой качан на что-нибудь другое. Что будет завтра – увидим завтра.

– Да, это хорошая мысль, – согласилась она.

К тому времени, как пикап Чако спустился с эстакады на Пустырь и, попетляв по унылым полутемным индустриальным переулочкам, выехал к зданию «Доброй Надежды», часы уже показывали 07:20 после полудня.

– Не так уж сильно и опоздали, – констатировал он, припарковавшись.

Бар субботним вечером работал в обычном режиме. Зайдя внутрь, я обрадовался, увидев, что, несмотря на недавнее открытие после долгого перерыва, да еще и омраченного слухами о том, что вокруг заведения крутятся копы, больше половины столиков заняты. Посетители вовсю пользовались акцией «три порции алкоголя по цене двух». Налегали как на цуйку – фирменную румынскую сливовую настойку по рецепту Миро, так и на немыслимый 89-градусный абсент с черепом на бутылке, на основе которого, как вещала надпись на стене, в баре готовили 13 видов коктейля.

Из-за барной стойки нам приветливо махнул рукой смуглый патлатый парень лет двадцати с небольшим. Это был Кристиан, румын по национальности, который сошёлся с Миро благодаря общим знакомым их знакомых в Олтенице, и напросился, чтобы тот время от времени давал ему возможность подзаработать в баре, закрывая глаза на то, что у него нет вида на жительство. Он же привел с собой Канту и Анан, двух близняшек – официанток – классических африканок с кожей иссиня-черного цвета, большой грудью и крупными веселыми чертами лица. Естественно, тоже нелегалок. Сейчас обе девчонки работали в поте лица.

– Пойдем, – поманил я за собой Чако с Мэри и Тэрри, указывая в сторону лестницы, ведущей наверх.

Еще на лестнице мы услышали, как в большом помещении, где прежде проходили собрания клуба, а сейчас, по случаю праздника, был накрыт большой длинный стол, раздается громкий заливистый смех. Смех принадлежал Груберу, владельцу автомастерской и по совместительству сожителю Рины Кейдж. Зайдя в помещение, я сразу увидел его, успевшего, судя по красным щекам, накатить уже не одну рюмку цуйки, и как раз заканчивающего рассказывать какой-то прикол. Его слушали, захлебываясь от хохота, сам именинник, Илай Хендрикс, Джефф Кроуди и полный, коренастый усатый индус, кажется, Рама или Раджа – брат Шаи, и, следовательно, шурин Миро. Ким, сестра Рэя Гао, как раз принесшая на стол здоровенное блюдо, ломящееся от жареных куриных крылышек, тоже хихикнула.

– Ого. Ну и народу здесь, – поразился Тэрри, оглядывая стол.

– Но-но-но! Какие люди в Голливуде! – воскликнул Миро, приветствуя новых гостей. – Проходите, присаживайтесь скорее, пока все без вас не выпили!

– Ну уж нет, этого мы не допустим! – решительно возразил Чако – Знакомься, Мэри…

Последовало множество объятий, поцелуев и рукопожатий.

Мы поздоровались с Гэри Горджесом, еще одним бывшим членом клуба, и познакомились с его женой Климентиной, колоритной мексиканкой – высокой, худощавой и печальной, примерно лет на десять старше и на столько же сантиметров выше самого Гэри.

– Забыл сказать тебе, Димитрис – я с вами! – объявил мне Гэри после приветствий. – В смысле, буду на завтрашнем собрании!

– Молоток, Гэри! Я знал, что ты не пропустишь все веселье! – улыбнулся я, и, склонившись к его уху, спросил шепотом: – А что со Стефаном?

Стефан Дукович, другой бывший член клуба, судя по его мутному взгляду, заливался алкоголем с пугающей скоростью.

– От него недавно ушла жена.

– Вот бедняга.

– Только не говори с ним об этом, ладно? Мы с Климентиной все пытаемся как-то его приободрить.

– Договорились.

Чуть в стороне, облокотившись о спинку одного из кресел, на котором в свое время любили сидеть мы с Илаем, уселась Рина, покуривая сигарету и потягивая пиво. Она осматривала хорошо знакомое помещение взглядом, в котором легко читалась ностальгия.

– Рад тебя видеть, Рина.

– Я не могла пропустить единственное за сотню лет сборище, которое вы устроили, чтобы напиться, а не для того, чтобы поплакаться друг другу в жилетку и почитать нотации, – проворчала она беззлобно.

– Скучаешь по нашим сборищам?

Она неопределенно пожала плечами.

– Только не спрашивай меня насчет завтрашнего.

– Я и не собираюсь. Ты правильно сказала, мы тут не для этого.

Рина остановила на мне острый задумчивый взгляд, по которому было ясно, что «не спрашивай» из ее уст означало «спрашивай», и что она думает о завтрашнем намного больше, чем можно было предположить из слов Чако, который передал мне, что она послала его, едва он упомянул о «носке».

– Из того, что сказал Гомез, я поняла что это очередная никчемная затея. За этим стоит этот чокнутый глухой танкист – педераст, Сладкий Сильви или как его там? Весь смысл таких штук в том, что какие-то пустозвоны трещат, не умолкая. А ты слушаешь их, и думаешь, что лучше бы та бомба на войне взорвалась от тебя на пару ярдов ближе, чтобы ты оглох или вовсе сдох и не мог слышать этого бреда.

– Я прекрасно знаю, Рина, как ты относишься к таким вещам. Я разделяю большую часть твоего скептицизма. Только выводы делаю чуть другие.

– Что надо брать все в свои руки? – хмыкнула она чуть насмешливо, но в то же время и задумчиво. – Черт, может быть, ты и прав! Чтобы какое-то дело было сделано, за него должны взяться кто-то вроде нас с тобой, привыкшие делать, а не только трепать языками. Может быть, и так.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, и шепнула:

– На этот раз все серьезно, Алекс? Или снова страусиная политика и «мы за мир во всем мире»?

Я ничего ей не ответил. Во-первых, здесь было не место и не время. Во-вторых, мы с ней знали друг друга достаточно хорошо, чтобы иногда понимать без слов.

– Если тебе интересен ответ на этот вопрос – ты знаешь, где его получить, – закончил я этот обмен многозначительными репликами.

– Эй, Димитрис! – услышал я, тем временем, веселое приветствие еще одного своего знакомого. – Сто лет не виделись, дружище!

Тим Бартон, бывший однокурсник моей бывшей девушки Дженет Мэтьюз, в которую мы оба были влюблены, и с которым, по странному капризу судьбы, мы начал приятельствовать уже после моего расставания с Дженет, стоял около столика у стены, на котором выстроились в длинный ряд бокалы со смешанными для вечеринки коктейлями. Тим всегда стоял на ногах, когда имел возможность – с тех самых пор, как в 90-ом он покинул инвалидную коляску, накопив на сложную операцию по исцелению позвоночника.

Несмотря на то, что Бартон был гением (по крайней мере, его IQ по шкале Стэнфорда-Бине превышал 161, что встречалось у одного из тысяч людей), его план заработать 5 миллионов фунтов, необходимым для операции, к 25 годам, не исполнился. Хотя он и был очень одаренным врачом-офтальмологом, его карьерному росту в сети офтальмологических клиник «Нью Вижн», где он практиковал, мешала его экстравагантность – Тим часто баловался веществами и алкоголем, страдал виртоманией, бывал неопрятен, непунктуален и резок в общении. В 2084–2086 годах его дела начали идти вверх, когда он получил несколько патентов на изобретения в области трансплантологии и лазерной хирургии глаза, а также выиграл приз в пятьсот тысяч фунтов как член команды – победителя телевизионной интеллектуальной игры «Что? Где? Когда?» Однако он просадил значительную часть накопленного на необдуманных экспериментах с торговлей крипто-активами, за счет которых рассчитывал быстро приумножить свое состояние. Судьба улыбнулась ему только в преддверии войны, когда он основал бизнес, специализирующийся на конструировании миров виртуальной реальности.

Сейчас в нем сложно было узнать того полноватого, странного и закомплексованного фрика в инвалидной коляске, которого я впервые встретил в 78-ом. Он сильно похудел, начал модно стричься, отрастил себе щегольскую козлиную бородку и бакенбарды. Всем своим видом он демонстрировал принадлежность к сообществу молодых хай-тек миллионеров, которое начало формироваться в конце XX – начале XXI века и достигло расцвета в конце века. Это были люди, не потерявшиеся в век технологической сингулярности. Их мозг, в отличие от мозга окружающих, был все еще в состоянии угнаться за несущимся прогрессом, вовремя постигать и коммерциализировать все новые и новые технологические новшества. Олицетворением этих людей был Хариш Сурадж, президент «Дрим Тек», заработавший первый миллиард к 30 годам, а к 50 годам отдавший больше половины из своих 183,5 миллиарда на финансирование амбициозных долгосрочных проектов из области научной фантастики, призванных изменить человечество. Эти люди зарабатывали состояние на вещах, которые среднестатистический обыватель был не в состоянии даже понять. А к тому времени, как их ноу-хау начинали запоздало копировать дураки и осваивать обыватели – они уже зарабатывали на чем-то новом, о чем обыватели прознают еще через пару лет. По их внешности, как правило, было сложно сказать, что они богаты – чаще всего подобных персонажей можно было встретить передвигающихся по городу на гиробордах, в каких-то простеньких на вид шмотках, по которым и не скажешь, что они куплены в дорогих магазинах – ведь их чувство интеллектуального превосходства над окружающим миром было так велико, что не нуждалось в подтверждении внешними атрибутами.

– Хорошо смотришься, приятель, – признал я, пожимая ему руку.

– Да уж. Вот ирония судьбы – похоже, наступил момент, когда я стал смазливее тебя!

Его комментарий вызвал тоненькие смешки. Каждой рукой он обнимал по девице, которые, судя по их виду, едва-едва достигли совершеннолетия. Они носили на себе лишь необходимый минимум одежды, состоящий из мини-юбок и топиков, и были похожи на оживших героинь порно-аниме. Левая имела степную азиатскую внешность, не то монголка, не то казашка, с татуировкой в виде лотоса около пупка. Ее глаза были прикрыты даже уже, чем полагалось от природы, что наводило на мысль о том, не обладает ли наркотическими свойствами жвачка, которую она перекатывает меж челюстями, временами надувая и громко лопая. Правая была смуглой азиаткой, должно быть тайкой или камбоджийкой, с волосами неимоверного розового цвета. Её невысокий рост, которой компенсировали туфли на высокой платформе. Какие-то неуловимые детали в ее внешности натолкнули меня на мысль, что передо мной на самом деле трансгендер, но в наше время в этом уже невозможно было быть на 100 % уверенным.

– Это Айша. А это – Ченнери. Девчонки, поздоровайтесь с Димитрисом.

– Привет, Димитрис! – тоненько пропищали те, хихикая и махая ручками.

– Привет, – кивнул я.

Я не пытался выведать у Тима всех нюансов его взаимоотношений с этими нимфами. Догадывался, что их едва ли связывали какие-либо отношения, кроме группового секса. Что ж, вряд ли можно было винить парня, проведшего свою юность и молодость прикованным к инвалидному креслу, в том, что он слегка слетел с катушек, когда стал на ноги в прямом и переносном смыслах этого слова.

– Как твой бизнес?

– О, отлично, – лучезарно и самоуверенно улыбнулся тот. – К счастью, я вовремя смекнул, что VR – вчерашний день. И переключился на архитектуру смоделированных сновидений. Мы как раз дискутировали на эту тему с твоим юристом.

– Привет, Владислав, – поздоровался я с Кацом, который стоял неподалеку, завистливо косясь глазами в сторону спутниц Тима.

– Рад видеть тебя, Димитрис. Интересные вещи мне рассказал Тим. Ты о таком, небось, и не слыхал никогда.

– Хотел бы я никогда об этом не слышать, – буркнул я.

Шесть лет назад, когда я угодил на Грей-Айленд, система «Самсон» еще была засекреченной военной технологией. Но в современном мире достижения науки и техники невозможно долго сохранять скрытыми от общественности. Еще в годы войны технология нашла свой путь в массы и получила более широкое применение – настолько активное, что ряд консервативных сенаторов уже выступали с инициативой ограничить его законодательно, опасаясь, что молодежь массово перейдет из реальности в мир смоделированных сновидений.

– Ах, ну да, – кивнул Владислав понимающе, и опустил взгляд, смекнув, где я сталкивался с этой технологией.

– Я всегда ненавидел это. После каждого погружения чувствовал себя как дерьмо, – вспомнил я.

– Это потому что ты погружался в дерьмо, – охотно объяснил Тим, ответив на вопросительный взгляд Айши, искренне удивленной, что кому-то может не нравится штука, от которой сама она, вероятно, фанатела. – Твой мозг всего лишь реагирует на обстановку, в которую его окунают. Долгие нудные брифинги, изнурительные тренировки, симуляция боевых операций – вряд ли это те вещи, которые способны вызвать у человека позитивные эмоции… Хотя за тебя расписываться не берусь. Может тебя от всего этого и прет. Ты же реально ловил кайф от того, что проводил по три часа каждый день перед боксерской грушей!

– Не стану спорить об интересах с человеком, который однажды провел перед компом двое суток напролет, едва не откинув копыта от обезвоживания, – не остался в долгу я.

Ченнери и Айша хихикнули.

– В общем, что я пытаюсь тебе втолковать – так это то, что твои мрачные воспоминания связаны не с самой этой чудесной системой, а с теми извращенными целями, для которых тебя ее принуждали использовать плохие дяди. А теперь попробуй на секундочку представить себе (знаю, это может быть сложно) что ты не нудный и угрюмый легавый на пенсии с кучей травм, болячек и предубеждений, а веселый, беззаботный, свободно мыслящий фрик, который больше всего на свете любит как следует оторваться и испытать нечто новое. Поверь мне, ты пришел бы в дикий восторг от игрушки, которая позволяет окунуться в сладкие грезы с заранее прописанным сценарием. А самое прикольное то, что минута в спроектированном сне отнюдь не равняется минуте в реальном мире. Сечёшь? Твоё тело может физически проспать всего лишь пару часов. А твой мозг за это время проживет несколько дней на каком-нибудь живописном необитаемом острове, раскинувшемся в альтернативном мире, где нет опасностей, болезней и проблем, каких-либо физических, моральных и финансовых ограничений…

– … при этом испытав серьезную перегрузку, чреватую в будущем не только мигренями, но и серьезными расстройствами психики, – закончил я угрюмо.

– В наше время и так 90 % народу в городах – латентные психопаты. Почитай результаты любых исследований. Наш мир слишком сильно и быстро меняется, чтобы можно было сохранить психику в том состоянии, которое считалось нормой во времена первобытно-общинного строя. Можно, конечно, убежать от всех этих странных дьявольских штук и жить в какой-нибудь пещере, как наши «мудрые» предки, которые, правда, почему-то редко доживали даже до тридцати. А можно попытаться не быть твердолобым и принять новую реальность. От того, что ты будешь отвергать ее, она не исчезнет, приятель.