Текст книги "Новый мир. Книга 4: Правда (СИ)"

Автор книги: Владимир Забудский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

– Всё в порядке. Спасибо.

Правой рукой Джером порылся в кармане и достал оттуда небольшой дискообразный аппарат, похожий на крохотную серебряную летающую тарелку, и надавил пальцем на единственную кнопку. Устройство загорелось красным цветом и начало издавать едва слышимый уху, но весьма неприятный гул, который, как принято считать, способен заглушить даже те средства прослушки, которые способны уловить разговор несмотря на шум воды, бегущей из крана умывальника.

– Как видишь, я подготовился. Так что отвечу и на невысказанный вопрос: со всеми остальными тоже все в порядке. Кстати, кое-кто передавал тебе привет. И интересовался, не нужна ли тебе помощь с тем, чтобы правильно распорядиться с информацией, которую тебе помогли получить.

В памяти сразу же всплыло моё недавнее путешествие на Камчатку и предшествующий ему разговор с Лейлой Аль Кадри. Как и всегда в таких случаях, меня сразу же обуял непреодолимый страх при мысли, что эта новая сторона моей жизни, существование которой я тщательно скрывал, может вскрыться – и это будет означать для меня неминуемый конец.

– Вот уж что я точно не стану обсуждать, несмотря ни на какую твою «подготовку». И больше ни слова об этом.

Джером понимающе кивнул.

– Я смотрю, ты не воспользовался моим советом воздержаться от необдуманных поступков, – пробурчал я. – Не боишься за жену и сына?

– Я смотрю, ты тоже не особо осторожен. Собираешься сидеть дома перед теликом? Или записаться в число вожаков очередного протестного движения?

– Между тем, что делаю я, и тем, что делаешь ты, есть очень большая разница, – покачал головой я. – НСОК – абсолютно легальная организация. Участие в ней – нормальный способ выражения гражданской позиции.

– Ты сам веришь в то, что говоришь? – насмешливо хмыкнул бывший казачий атаман. – Со стороны человека, привыкшего жить на пустошах, далекого от политики, все выглядит гораздо проще. Пару дней назад этот ваш «носок» освятили решением какого-то там суда – и стала «большая разница». Завтра вы перейдете какую-то красную черту, разозлите кого-то, на вас повесят соответствующий ярлык – и не будет «большой разницы». Грань тут очень тонкая. Кто хороший, а кто плохой, кто в рамках закона, а кто вне закона – определяет Большой Брат. Он – это и есть закон. Так что, когда я слышу от кого-то всю эту пургу: «бороться за свои интересы законным путём» – то понимаю, что говорю с идиотом. Да это же все равно, что играть в теннис со стеной! Так никогда не победишь!

Я тяжело вздохнул.

– Моя позиция остается такой же, как была, – изрек я, и твердым взглядом добавил: «Так и передай Клаудии и остальным».

Джером кивнул. Похоже, он и не ждал другого. Некоторое время задумчиво помолчав, изрек:

– Ходят слухи, что власти очень сильно перепугались из-за масштабов сегодняшних протестов. Прямо сейчас, пока вы тут выпиваете, силовики сидят и думают, что с этим делать, в преддверии завтрашнего дня, который обещает стать еще похлеще, чем сегодняшний. Весьма вероятно, что они решат «навести порядок» во что бы то ни стало. И, чтобы оправдать себя, повесят всех собак сам знаешь на кого. Как они обычно и делают. Так что, когда услышишь завтра об очередных ужасных злодеяниях сам знаешь кого, можешь точно знать, кто и зачем их на самом деле спланировал.

Джером избегал произносить слова, которые, в случае прослушки, пробившейся даже сквозь все его защитные меры, привлекли бы к нашему разговору особое внимание – «террористы», «теракты», «Сопротивление». Несмотря на это, я чувствовал себя напряженным до предела, и не мог дождаться момента, когда этот разговор завершится. Предчувствие опасности клокотало в подсознании, как предупреждающий сигнал.

– Я всё понял. Хватит об этом, – взмолился я.

– Лады. Передавай тогда Миро поздравление.

– Обязательно.

– И эй! – шепнул мне Джером, глядя с выражением искреннего любопытства: – Ты чего, партизан гребаный, ничего мне не рассказывал об интересных событиях в твоей жизни?

– Ты о чём? – сделал вид, что не понял я.

– «Мне это не интересно, бла-бла-бла», – передразнил он наш разговор полуторамесячной давности. – И тут вдруг рядом с тобой сидит такая цыпа?!

– У нас с ней ничего нет, Джером, – покачал головой я.

– Значит, надо, чтобы было! – решительно возразил он. – Я же не слепой, вижу, как ты на нее смотришь!..

Увидев мой вопросительный взгляд, он скромно пояснил:

– Ну так, увидел краем глаза через окошко.

Я открыл было рот, чтобы исторгнуть из него целый ряд обычных отговорок и оправданий, или просто раздраженно ответить, что это не его дело. Но вместо этого ограничился лишь задумчивым вздохом.

– Ты не понимаешь, – прошептал я.

– Да что тут понимать?! Ты мужик! Все в твоих руках! Не упусти ее!

Похлопав меня по плечу, Джером, не прощаясь, вышел из туалета. Не приходилось сомневаться, что уже минуту спустя он покинет здание через черный ход и скроется в каком-нибудь коллекторе, через сеть которых можно было преодолеть много миль, не опасаясь, что за тобой проследят с воздуха. Я очень надеялся, что в нынешние сумасшедшие дни у полиции Сиднея просто не осталось ресурсов, чтобы следить за «Доброй Надеждой» в рамках не самого важного уголовного расследования, а если остались – то они не заинтересуются Джеромом.

Я допускал, что все обстоит намного хуже, чем я думаю. Вплоть до того, что полиции и спецслужбам может быть известно о связях Джерома с Сопротивлением, а может быть и о моих с ними взаимоотношениях, и они специально не трогают нас раньше времени, дожидаясь подходящего момента. Но думать об этом не было смысла. Если это так, товсе, что я задумал, было изначально обречено на провал.

Из туалета я вернулся в состоянии глубокой задумчивости, в какое человека не часто может ввести посещение столь тривиального места. «Все. Хватит уже. Пора нам поговорить», – подумал я тёрдо, глядя на Лауру, которая в это время отвечала на какие-то расспросы Шаи и Васанты. Но надо же, как раз в этот момент Илай, наслаждавшийся, вопреки церковному сану, общим весельем, удивленно воскликнул:

– Эй, а почему это никто не вспоминает о том, что здесь есть караоке?!

– И то правда! – тут же подхватил шурин Миро.

– Да, да, да, отлично, мы обожаем петь! – тут же хором вскричали и захлопали в ладоши пассии Тима.

Одобрительный гул с легкостью заглушил ворчание тех, кто при слове «караоке» начал ерзать на стульях и неловко косить глаза в пол или закатывать их к потолку. А уже несколько минут спустя звуки незамысловатой попсовой музыки перекрывал нестройный хор голосов, которые громкостью и искренностью компенсировали, как казалось их владельцам, полное отсутствие музыкального слуха.

Это было совершенно ужасно. И притом удивительно мило. Страдальчески вздохнув и махнув на все рукой, я присоединил и свой сомнительно звучащий бас к этой жуткой и невероятно милой какофонии. Мой взгляд переместился на Лауру и я пожал плечами, мол, не обессудьте. Девушка, хоть сама и не подпевала, улыбнулась.

– Знаете что, дамы и господа?! – выкрикнул Миро, когда окончилась пятая или шестая по счету песня. – Хватит! Нет, правда, хватит! Иначе бар закроют, так как решат, что в нем ведьмы устраивают шабаш!

– Кто-нибудь, пожалуйста, заберите наконец микрофон у Рины, пока она не перешла на армейские матерные куплеты! – вторил ему Грубер, заливаясь от смеха. – Здесь же дети, в конце концов!

– А вот зря ты! У Рины прекрасный голос! Мы с ней вдвоем только и вытаскиваем весь этот хор! – возмутилась раскрасневшаяся Васанта, по-свойски обнимая Рину за широкие плечи. – Еще и сплясать можем!

– Ну уж нет. Это без меня. Пляшу я только на ринге, – покачала головой та, ухмыляясь.

– Ха! А вот мы с Шаи – легко! – ничуть не расстроившись, выкрикнула индуска, подскочив к Шаи. – Сейчас увидите, что такое настоящие индийские танцы!

– Ну ты и разогналась, мать, – залился хохотом ее муж, но с удовольствием откинулся на спинку стула и закурив сигарету. – Ну-ну, давно я этого не наблюдал.

– Кто-то тут недавно вспомнил о детях? Так вот им, между прочим, давно уже пора в постель, – вставила Шаи, взглядом укорив хорошо поддатых брата с мужем и красноречиво посмотрев на часы. – И уж точно им не стоит дышать этим ужасным дымом.

– Виноват! – признал индус, сделав титанически-глубокую затяжку и затушив окурок.

– Ладно, врубайте уже! – воскликнул наконец Джефф. – Плясать – так уж плясать!

Минут пять все задорно кричали и хлопали в ладоши, а некоторые и вовсе приплясывали, пока Шаи с невесткой, хихикая, вполне грациозно выплясывали на опасно трещавшем столе примитивный, но задорный танец. Под конец все ахнули, когда Васанта, войдя в раж, сделала особенно крутой и опасный кульбит – но ее муж, словно с самого начала знав, что так произойдет, ловко подхватил супругу на руки.

– Ты видишь что мамка творит, – прокомментировал он, подмигнув одному из своих сыновей.

Бойкий мальчуган вместе с Элли во время танца силились повторять движения взрослых, а сейчас заливисто хохотали.

– Вы только посмотрите на эту парочку, а? Похоже, Миро, мы еще и сватами будем! – заметил брат Шаи.

– Вот еще! Так и отдам я свою кровиночку одному из твоих сорванцом! Да еще и ее собственному кузену! – возмутился тот, с нежностью глядя на дочь, которая выглядела этим днем гораздо веселее и здоровее, чем прежде.

– Смотри, Мирослав, а то ведь он у нас бойкий: не отдашь – так сам выкрадет, – засмеялась сестра Шаи, которую муж держал на руках. – Зато – всю жизнь на руках носить будет. Как его папенька.

Мне уже казалось, что песенно-танцевальная часть застолья подходит к концу, а вместе с ним и застолье в целом. Но тут, на беду, подвыпивший Миро воскликнул:

– Эй! А что это мы тут пляшем да поем какую-то ерунду, и даже не вспомнили, остолопы, что за нашим столом сидит ни много ни мало наследница самого лучшего оперного голоса современности!

– Ой! – хлопнула себя по лбу жена Джеффа. – И то правда!

Вместе с уважительным восклицанием многие гости посмотрели на Лауру, которая при упоминании ее матери зарделась и торопливо ответила:

– Ну уж нет, это вы совсем не по адресу. Вы меня путаете с моей матерью. Я не пою. Правда. Совсем. Я адвокат, забыли? Не певица.

Она долго и настойчиво отнекивалась от назойливых предложений, к которым сразу присоединились несколько участников застолья. Поймав ее слегка смущенный взгляд, я порвался уже было встать и сказать, чтобы все отстали от нее. Но в этот момент она вдруг махнула рукой, вздохнула, схватила в руки протянутый ей микрофон, и объявила:

– Ладно. Но это будет в первый и последний раз, ясно?! И смотрите, чтобы никаких камер!

– Давай, Лаура! Давай! У-у-у! – поддерживали ее сразу несколько голосов.

Решительной походкой Лаура прошла к маленькой сцене в углу, рядом с музыкальным автоматом. На моей памяти здесь пела лишь пьяная публика, от воплей которой обычно хотелось заткнуть уши чем-то очень плотным или просто лечь и спокойно умереть.

Взойдя на сцену, страдальчески вздохнув, но сразу же затем мило улыбнувшись, Лаура кивнула Миро, управляющему аудиосистемой. Стены бара огласила мелодия, знакомая мне с первых же нот, заслушанная мною до дыр еще в подростковом возрасте, и любимая до сих пор – ведь это была Salvation, лучшая рок-группа всех времен и народов. В моей памяти сразу же всплыли времена, когда мы с Джеромом, четырнадцатилетние, с дрянной расстроенной гитарой, пытались лабать ее в гараже.

Лаура начала петь. И сразу стало понятно, что ее упорный отказ брать в руки микрофон, подчеркнутое нежелание, чтобы ее ассоциировали с ее знаменитой матерью, могло быть связано с детскими травмами или подростковыми комплексами, упрямством, принципиальностью, с чем угодно – но точно не с отсутствием голоса и слуха.

Это было действительно классно. Звонкий, очень глубокий и сильный женский голос, едва заметная хрипотца в котором придавала ему особенный колорит, как нигде уместный именно в рок-композиции, удивительно гармонично лег на место бесподобного голоса Роджера Мура, солиста Salvation, как-то по-своему изменив знакомую композицию, но вовсе не испортив ее, словно очень удачный и качественный кавер. С первых же звуков этот голос очаровал и зацепил всех, кто его слышал, и даже самые пьяные прекратили свою увлеченную болтовню.

Лаура держалась с микрофоном так, как может держаться лишь тот, кто рожден для сцены – просто, совсем без пафоса и без наигранных спецэффектов, но в то же время открыто и раскованно. Песня, знакомая мне до боли, лилась, казалось, прямо у нее из души. Каждое слово звучало осмысленно, искренне, страстно – так, как и должна звучать эта композиция, которую Мур не просто пел – он красноречиво говорил ею с каждым из своих слушателей, открывал им свою душу, заглядывал им в душу, и показывал: «Мы с тобой оба понимаем, дружище. И это самое главное».

Оцепенение, охватившее каждого в этом зале, длилось от начала песни до самого ее конца. Когда из уст Лауры вылилось последнее «м-м-м м-м-м», сопровождающее заключительные аккорды, и трек завершился, мы все услышали всхлипы – это Стефан, самый пьяный из нас, рыдал, вытирая с глаз слезы. Рэй и Гэри по-дружески обнимали его с разных сторон.

Я смотрел на Лауру, не отрываясь. И она, выйдя из состояния, близкого к трансу, какое бывает у артиста, полностью отдавшегося сцене, тоже коротко посмотрела на меня. Этот взгляд был намного сложнее и глубже всех предыдущих. Намного сложнее, чем я был бы в состоянии объяснить.

Рина громко хмыкнула. Ее голова качнулась в уважительном кивке, которого сложно ждать от человека, практически равнодушного к музыке. Крепкие мозолистые ладони первыми сомкнулись в громком хлопке. И уже секунду спустя молча аплодировали все.

– Да вы что, издеваетесь?! Это было просто божественно! Зачем тебе эта адвокатская практика, милая?! Твое место – на сцене! – кричала жена Джеффа, пока Лаура, встречая аплодисменты со смущенным выражением лица, очень торопливо пробиралась назад к своему месту.

Когда она оказалась рядом, я не сразу нашёлся что сказать. Мы с ней посмотрели друг на друга снова, и этот взгляд был продолжением того, который начался, когда она была на сцене. Уже не в первый раз я удивился этой нашей способности – передавать так много эмоций без слов. И понял, что никогда не смогу выбросить это из головы.

После всего, что произошло, после всех моих фаталистических мыслей по поводу бесславного окончания нашего с ней знакомства, чувствовать ее присутствие так близко казалось чем-то невероятным, волнующим, и удивительно приятным. Были моменты, когда я практически забывал о висящей между нами недосказанности, о предстоящем непростом объяснении, о том, что между нами ничего нет и, вероятно, никогда быть не может. Были моменты, когда я чувствовал и вел себя так, будто она здесь со мной.

– Гены, – сказала она тихо, так, чтобы слышал лишь я, невесело усмехнувшись, и в ее интонациях прозвучало непонятое мною ранее раздражение.

Я понял, что она говорит о своем пении.

– Это тоже всего лишь гены. Цвет волос и цвет глаз были для нее важны. Но ЭТО – о, это было для нее важнее всего на свете.

Какое-то время я осмысливал то, что она сказала.

– Они не генам аплодировали. Не голосу.

Лаура перевела на меня задумчивый взгляд.

– Дело в том как ты пела. В этом была душа. Это было по-настоящему.

Не кивнув, но и не покачав головой отрицательно, она отвела взгляд, и какое-то время молчала.

– Никогда этого не делаю. И больше не буду. Пусть об этом лучше больше и речи никто не заводит, – пробурчала она после паузы.

– Не будет, – заверил я.

Подумав, что время пришло, добавил:

– Давай подышим свежим воздухом.

– Да. Давай.

§ 12

Удивительное то было место для серьезного разговора – «серая зона», пустынный закоулок посреди промышленной клоаки, между нашим захолустным кабаком и дешевой ночлежкой. Место, в каких нормальные люди, как правило, вообще не бывают, тем более ночью. Вечерний воздух был подпорчен промышленным дымом, идущим со стороны Кузницы. Но все-таки он бодрил и освежал.

Я кивнул в сторону переулочка, который вёл к автобусной остановке, куда можно было вызвать такси в сторону города.

– Давай прогуляемся, – предложил я.

Лаура с сомнением посмотрела в темноту.

– Здесь не так страшно, как кажется, – сказал я, сжав рукой трость. – Я хорошо тут все знаю. Со мной тебе нечего бояться.

– Я знаю, – ответила она, посмотрев на меня.

Я предложил ей руку, и она взялась за мой локоть тем движением, какое могло бы быть уместно и для девушки на первых свиданиях, и просто для подруги. Первые шагов тридцать, пока огни ночлежки не скрылись немного позади, мы шли молча.

– О том, что тогда случилось… – наконец заговорил я.

– Я знаю, что ты обо всем этом думаешь! – перебила меня она неторопливо, кажется, выплеснув наконец наружу то, что зрело в ней все это время.

– Это неважно. Я вообще не должен был быть там.

– Не должен был, – не стала спорить она. – Но ты был там. А если бы и не был, то на следующий день ты все равно увидел бы все это в том чертовом репортаже! Ты же видел его, правда?! Его все видели! Враги моего отца, которые специально выбросили это в Сеть, уж постарались, чтобы никто его не пропустил. Так что ты все это видел: весь этот ужасный светский пафос, все эти надменные ухмыляющиеся рожи, важно красующиеся перед камерами надутыми губами, дорогим украшениями, и шмотками от кутюр, пока в соседних кварталах голодают дети. И ты подумал: «Все понятно. Вот она, еще одна лицемерка в своем истинном обличье!»

– Лаура, да кто я такой, чтобы осуждать тебя?! – возразил я, несказанно удивившись, что в роли человека, перед которым оправдываются, оказался я, а не она. – Есть богатые люди, есть бедные. Никто еще не изобрел рецепта всеобщего благосостояния. Так устроен мир. Я вовсе не…

– Не обманывай меня, Димитрис! Давай будем друг с другом откровенными! – еще больше распалилась она. – Это было написано на твоем лице. Я видела это. И знаешь что? Ты абсолютно прав!

– Лаура…

– Я сказала тебе, что мне нужно забежать в офис, потому что я просто стеснялась сказать тебе, куда я иду на самом деле. Дослушай меня! У меня были свои причины, почему я пошла туда. Я ненавижу подобные мероприятия. Всю жизнь сторонилась их. Но в этот раз у меня не было выбора. Я пообещала, что буду там, и должна была выполнить обещание.

– Да никто не винит тебя ни в чем.

– Димитрис! Для меня очень ценно то отношение, которое проявляете ко мне ты, твой брат, его жена, ваши друзья. Когда я вижу в ваших глазах благодарность, симпатию, уважение, то я чувствую себя… даже не знаю… кем-то. Кем-то нормальным. Это действительно важно для меня, черт возьми! И я просто не могла сказать тебе, вся из себя борец за правду и справедливость, что после процесса, в котором твой брат еле-еле отвоевал у подонков право зарабатывать себе на кусок хлеба и лечить больную дочь, я отправлюсь прямиком на бал: красоваться перед камерами в дорогих шмотках и есть черную икру с трюфелями, на которые воротила, сколотивший состояние на массовом убийстве людей, выбросил из своего необъятного кошелька пару миллионов фунтов – с такой же легкостью, с какой люди покупают пачку сигарет! Я не могла это сказать тебе, лишившемуся из-за проклятых войн, на которых эти люди сделали себе состояние, всего, что ты имел, погрязшему в долгах из-за добрых дел, которые ты делал!

– Лаура, – вздохнул я. – Ты вовсе и не обязана была ничего мне объяснять…

– Дело не в том, что я обязана! – запальчиво ответила она. – Я надувала щеки и набрасывалась на тебя без особых причин каждый раз, когда мне казалось, что ты намекаешь на мое высокомерие, снобизм, аристократизм. Я сделала это даже прямо перед тем, как мы последний раз расстались. Ушла с таким гордым видом, будто отправилась пятничным вечером писать бесплатные иски для своих нищих клиентов. И после этого, когда я увидела тебя там, в толпе, за воротами этого пира во время чумы, когда я увидела твой взгляд, я почувствовала себя, кажется, самым жалким человеком на свете. Ощутила, как тот образ, который я пытался создать и так яростно защищала, раскалывается на кусочки…

Наблюдая за выражением лица Лауры, я уже не в первый раз подметил в ней удивительную черту – она болезненно стыдилась своего достатка, высокого социального статуса и происхождения, чувствовала свою вину перед всем остальным миром за то, что ей достались от рождения блага, которых другие лишены; постоянно докапывалась до себя в поисках малейших признаков надменности и снобизма. Это явно уже вышло за разумные рамки и превратилось для нее сознании в идею-фикс.

Должно быть, это была своего рода протестная реакция, которая развилась у нее в ответ на предубеждения и стереотипы, которые преследовали ее всю жизнь. Что бы она ни делала, где бы не жила и не работала, в глазах общественности на ней висел ярлык – она была представительницей «золотой молодежи», мажоркой, к которой обыватели испытывали инстинктивное отторжение и зависть, готовы были охотно осудить любой ее поступок.

Вот и сейчас она, похоже, вбила себе в голову, что все дело в этом.

– Лаура, я должен объяснить тебе кое-что… – вздохнул я.

Но она была слишком увлечена продолжением своей речи.

– И знаешь, я после этого раз сто собиралась набрать тебя или написать тебе. Честное слово. Но я не смогла. У меня просто не нашлось нужных слов, чтобы объяснить тебе все это, чтобы как-то сгладить унизительный инцидент с тем телохранителем, который к тебе прицепился…

Этот поворот в разговоре слегка обескуражил меня. Я хотел было упомянуть о своем отправленном сообщении, в котором я сам назвал себя дураком, так что ей вовсе не нужно было делать первый шаг к примирению. Но не стал. Удаление сообщения могло быть импульсивным шагом, о котором она теперь не хочет вспоминать.

– Лаура, во-первых, он прицепился ко мне совершенно по делу, – наконец сумел я перехватить слово и прервать ее поток самоуничижения. – Я правда, как дурак, ехал за тобой. Какая-то блажь нашла на меня в тот момент.

– Пусть даже и так. Ты хотел увидеть, что я за человек на самом деле. И увидел.

– Лаура, довольно! Тебе совершенно не за что передо мной оправдываться! – воскликнул я, совсем огорошенный таким поворотом разговора. – Послушай… я… э-э-э…

Еще секунду назад слова лежали в моей голове складно. Но язык вовсе не желал произносить их.

– Почему ты сегодня здесь одна? Ты не поссорилась со своим… женихом… из-за той моей глупой выходки? – все-таки начал я издалека.

Лаура вздохнула и мигом помрачнела. На ее лице появилось усталое и слегка недовольное выражение лица, как бывает у людей, когда затрагивается не самая любимая их тема. В какой-то момент я пожалел, что вообще заговорил о нем. Но затем понял, что в предстоящем разговоре проигнорировать существование Гранта все равно не получится.

– Я предпочитаю называть его «парнем», – наконец проговорила она неохотно. – Папарацци решили, что мы с ним помолвлены. Но никаких клятв мы друг другу не давали. Если, конечно, не считать кольца стоимостью в десять тысяч фунтов, не принять которое мне не хватило духу. Все женщины клюют на эти блестяшки. Даже те, что корчат из себя недотрог. Но это не значит, что я уже решила, что хочу провести с ним всю жизнь!

Лаура сердито поджала губы, как будто вспомнила какие-то непростые обстоятельства, касающиеся ее взаимоотношений с женихом, и наконец взорвалась:

– Господи, ты правда хочешь говорить сейчас об Эдварде?! Он здесь совсем не причем.

«Она, похоже, еще ничего таки не поняла», – понял я в этот момент.

– Я прекрасно понимаю, какое впечатление он на тебя произвел. Он старается и умеет быть обаятельным, когда надо. И он, хоть ты можешь не поверить в это, не плохой человек! Он правда пытается сделать это общество лучше. По-своему. Но у него не получается правдоподобно сделать вид, будто он не мнит себя гением и аристократом, а всех остальных – серой массой!

– Он имеет на это право, – рассудительно заметил я. – Он достиг многого. Способен обеспечить себя и своих близких…

– Мы договорились быть друг с другом искренними! И я это обещание соблюдаю. А ты на это согласился, как ты это любишь говорить, «из вежливости»?! – возмутилась Лаура, посмотрев на меня испепеляюще.

Я глубоко вздохнул и наконец сдался.

– Ну хорошо. Конечно же, мне не нравится Эдвард. Конечно же, мне не нравится, что он смотрит на меня как на говно, и его телохранитель смотрит на меня как на говно. Конечно же, черт возьми, мне не нравится, что ловкие дельцы купаются в золоте, пока парни, угробившие свои жизни ради развязанной ими войны, пытаются хоть как-то свести концы с концами! – воскликнул я, чувствуя, как мне становится легче, когда я выплескиваю все это наружу. – Но дело вовсе не в этом, Лаура!

Мы наконец дошли до автобусной остановки. Машины все еще проносились по магистрали, и среди них время от времени мелькали шашки такси. Мы остановились на выходе из переулка, не доходя до обочины совсем немного, чтобы шум дороги совсем не заглушил разговор.

Вопросительный, взволнованный взгляд Лауры был устремлен прямо на меня. Лишь в этот момент, кажется, она наконец ясно осознала абсолютно все. И это озарение поразило ее.

– Димитрис, – вдруг произнесла она жалобно, предваряя продолжение моей речи. – Пожалуйста, не говори ничего такого, о чем мы оба с тобой потом пожалеем. Умоляю! Давай просто…

– Нет, Лаура, – с дрожью в голосе, но все же твердо ответил я, и мой голос крепнул с каждым словом. – Я пообещал тебе быть искренним. И исполню наконец свое обещание. Потому что я лгал тебе все это время. Лгал тебе при каждой нашей встрече. При каждом разговоре. Лгал, что мне очень нужна твоя адвокатская помощь. Постоянно говорил с тобой о работе с таким видом, будто это и впрямь было то, что меня волнует. А на самом деле, еще до того, как мы с тобой познакомились, с того самого дня, как я услышал о тебе от Питера и целую ночь читал о тебе в Сети, со мной происходит что-то странное, необъяснимое.

Лаура больше ничего не говорила, не пыталась остановить меня – лишь смотрела на меня взволнованным растерянным, совсем непохожим на нее взглядом.

– Я знаю, это звучит дико. Но с каждым следующим днем, чем больше я узнаю тебя, я понимаю, что я люблю тебя. Хочу быть рядом с тобой. Невыносимо хочу. Понимаю, что это глупо, странно, безумно, иррационально. Понимаю, что это совершенно невозможно. Что между нами пропасть. Что тебе такое никогда бы и в голову не пришло. Понимаю, что так не бывает. И я сам никогда не верил в то, что так бывает.

Я растерянно покачал головой. Эти фразы, произнесенные вслух, звучали еще хуже, чем в мыслях. Но других я не находил.

– Я долго пытался бороться с собой. Честное слово, пытался. Но больше не хочу. Да, я влюбился в тебя так сильно, что я не могу этого описать. Да, я ненавижу твоего жениха, или парня, или вообще не важно кто он там, всеми фибрами своей души. Ненавижу не за его бабки, не за его пафосную мину, не за то, что он шиковал и ходил в смокинге, пока я сидел в окопах. А только за одно – за то, что он с тобой, а я – нет. Я догадываюсь, что ты чувствуешь, когда слышишь это. Я не обманываю себя насчет того, что ты на все это ответишь. Но я не буду больше прятаться.

Лаура долго смотрела на меня, не вымолвив ни слова. Вряд ли возможно передать весь спектр оттенков и полутонов эмоций и чувств, которые пронеслись в этот момент на ее лице. Я прекрасно понимал, что этот разговор, весьма вероятно, таки действительно окажется нашим последним. Понимал, что сжёг все мосты, что дороги назад уже нет, что не получится больше спрятаться за ширмой дружбы или деловых интересов, обманом выигрывая себе минутки, которые я смогу побыть с ней.

И поэтому раньше, чем она успела наконец найти хоть одно слово, не думая ни о чем, я приблизился к ней на те два шага, что нас разделяли, и отчаянным, неловким движением, какое я не выполнял уже много лет, поцеловал ее. Лаура не отстранилась, но и не ответила. Ее губы не двинулись, остались холодны. Дыхание было тяжелым и тревожным. Взгляд оставался прежним, все таким же растерянным. Я отстранился.

– Я… э-э-э… – наконец произнесла она сбивчиво, больше не глядя на меня. – Мне нужно ехать. Мне пора. Я… давай я просто уеду, хорошо?

Последние ростки отчаянной надежды, которые еще оставались жить в моей душе до этого момента, поникли. Я убеждал себя, что заранее подготовил себя к этому неминуемому исходу, что он не сможет ранить меня или выбить из колеи, что я переживал нечто намного худшее и более болезненное. Но в тот момент понял, что эта убежденность была дерьмом собачьим.

Я просто кивнул. И молча смотрел, стоя на месте, как она торопливо ловит такси. Открывая дверцу остановившейся машины, она обернулась и бросила на меня последний долгий взгляд, но затем торопливо забралась в салон, и авто скрылось в плотном транспортном потоке. Я остался один, чувствуя себя… даже не хочу находить для этого подходящих слов.

– Алло, – ответил я на сиротливый звук вызова на моем коммуникаторе.

– Братишка, ты куда запропастился? Уехал, ик, не попрощавшись, что ли? – долетел до меня прямодушно-пьяный голос Миро. – И куда, спрашивается, подевалась наша с тобой героиня? Или?.. Ой, я чего-то не подумал. Может вы с ней?..

– Не продолжай, – взмолился я.

– Как скажешь. Так что, ты?..

– Скоро буду. Кто-то же должен помочь там убраться.