Текст книги "Корсаков. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Кощеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 63 страниц)

Глава 21

Иван Владимирович Корсаков .

Удивительно, но до конца рабочей недели не произошло ровным счётом ничего примечательного. Закончился сам собой съезд Долгоруковых, о чём сообщили в новостях, обозначив, что правящий род вернулся в свои резиденции и приступил к исполнению обязанностей.

На службе мы с Метёлкиным катались по госпиталям, продолжая ставить на ноги пациентов. И Всеволод Серафимович продолжал выжимать меня до капли, с истинным наслаждением садиста заставляя выкладываться каждый раз ровно настолько, насколько было необходимо, не выдавая ни грамма силы больше, чем требовалось.

Снова сказать, что я отработал не на всю мощь дара, язык не поворачивался. После пожара у меня вечерами вообще язык не поворачивался – такая усталость накапливалась за день на службе.

Но я не жаловался, учил Метёлкин на совесть, давая мне столько практики, сколько было доступно. И я сам видел, насколько эффективен его подход. Так что стенать и плакать я не собирался.

А сегодня мне предстояло приехать на телестудию центрального государственного канала, чтобы пройти интервью. Кто бы там ни отвечал у Долгоруковых за продвижение будущего жениха наследницы престола, делал он это с достойным уважения профессионализмом. И отказываться от предоставленной возможности я не собирался.

Умные люди понимают, как важен транслируемый в общество образ. Меня знают как удачно сводившего будущую государыню на свидание, как героя, спасшего Дарью Михайловну во время нападения на поезд, как целителя. И сегодня нужно было воспользоваться многомиллионной аудиторией, чтобы объявить об участии Корсаковых в торгах.

Поцеловав матушку и сестру, я сел в машину. Семён снял машину с парковки, и мы покатились по Москве. Сегодня уже было 30 августа, и до конца торгов оставалось совсем немного времени. Лето выдалось насыщенное событиями настолько, что мне уже казалось, будто с выпуска из гимназии я прожил как минимум год, а не всего лишь три месяца.

– Ваше сиятельство, – привлёк моё внимание водитель, и я посмотрел в указанную им сторону.

На большом экране крутилась реклама предстоящего эфира. Поверх моей фотографии, сделанной кем‑то на фоне горящей высотки, красовалась многообещающая надпись.

«Сегодня, 30 августа, только на первом канале в 19−00 первое и единственное интервью графа Корсакова Ивана Владимировича»

Я усмехнулся, прочитав сообщение. Оно моментально сменилось другой рекламой, однако сам факт стоил того, чтобы его заметить. Долгоруковы не полагались только на уже прикормленную аудиторию. Таких щитов только по Москве тысячи, а уж сколько их всего по Российской империи? И правящий род включил их в продвижение моей персоны.

Вот уж точно, политический капитал, который сам падает в руки.

– Пусть смотрят, – кивнул я.

– Мы тоже посмотрим, ваше сиятельство, – улыбнулся Семён. – Первый раз будете выступать перед такой большой аудиторией.

Я махнул рукой.

– Там будет столько дублей отснято, что никаких проблем не возникнет, – ответил я. – Передачу же заранее пишут, хотя и будет сказано про якобы прямой эфир. Обычно там даже звонки какие‑то есть вроде бы. Ты же не думаешь, что дозваниваются случайные люди?

Он улыбнулся, продолжая следить за дорогой, а я достал телефон и набил сообщение.

Корсаков И. В.: Еду на запись передачи.

Ответ пришёл практически мгновенно, заставив меня улыбнуться.

Долгорукова Д. М.: Удачи, Ваня.

Я убрал аппарат и до самой студии ехал, чувствуя, как тепло на душе. В голове уже складывалась идея следующего свидания.

* * *

– Добрый вечер, Иван Владимирович, – поздоровалась со мной на камеру ведущая.

– Добрый вечер, Марина Евгеньевна, – чуть склонив голову, поприветствовал я.

Мы сидели в мягких креслах посреди студии, изображающей уютную гостиную эпохи декаданса. Прекрасно подобранное оформление, от которого создавалось впечатление, что мы не посреди современной высотки сидим, а в каком‑то историческом особняке расположились. Того и гляди сейчас раздастся стук в двери, и дворецкий внесёт подогретое вино.

– Вы согласились на прямой эфир сразу, – произнесла Марина Евгеньевна, подступая к интервью. – Не потребовали заранее предоставить полный список вопросов и не поставили редакции никаких политических ограничений. На вашем месте немногие начали бы так свои выступления на телевидении.

– У меня нет никаких ожиданий от этого интервью, – пожал плечами я. – На фоне того, какая кампания развёрнута в средствах массовой информации в отношении меня, рано или поздно я всё равно бы оказался перед камерами.

Она кивнула, не став поднимать глупый вопрос, за чей счёт идёт эта кампания. Мы всё‑таки на государственном канале, а значит, она точно знает, кто платит ей жалованье. Впрочем, некую волю журналистам оставляют, так что совсем уж без провокационных вопросов точно не обойдётся.

– Да, уверена, рейтинги побьют рекорды, – с улыбкой ответила Марина Евгеньевна. – Не возражаете, если я перейду к первому вопросу?

Я чуть кивнул, позволяя начать. И на экране за нами появился кадр из горящей высотки. Никаких людей на изображении – их тактично удалили с картинки, оставив только здание, объятое огнём.

– Начнём с пожара, – объявила она. – После него ваше имя стало известно даже тем, кто раньше не интересовался ни Корсаковыми, ни отношениями при дворе. Вас называют человеком, удержавшим на себе обрушившуюся плиту и спасшим семерых. Насколько этот образ соответствует действительности?

Я усмехнулся и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку.

– Ну что ж, как говорится, истина где‑то рядом, – проговорил я. – Плита действительно падала, и я действительно её удерживал. Были и семеро людей под завалом. Но утверждать, что их спас один только я – это глупость, пригодная только для тиражирования печатными изданиями.

Марина Евгеньевна улыбнулась и чуть придвинулась в мою сторону, её глаза запылали интересом. Она явно не собиралась отказываться от удовольствия ужалить коллег по перу.

– Расскажете, как было на самом деле?

– Во‑первых, я был прикомандирован к уже сложившейся команде. Во‑вторых, пока я держал плиту, именно они разбирали завал, вытаскивали жителей высотки и застрявшую с ними группу пожарных. В‑третьих, инженеры бежали к нам с подпорками. Я делал то, что обязан делать целитель – заботился о том, чтобы никто не умер в мою смену. А после, когда мы вытащили всех, я подчинился приказу уйти наружу, чтобы помогать там. Так что формально – да, я держал плиту, и там было семь попавших под завал человек. Но отвергать тот факт, что всё остальное делали профессионалы… Это недостойно. Шесть человек отдали жизни, чтобы целителям было кого спасать. Принижать их подвиг, их христианское самопожертвование – низко и подло.

Марина Евгеньевна кивнула, чуть поджав губы.

– Вы упомянули христианство, – не глядя на экран с подсказками, заметила она. – Но при этом известны случаи, когда вы убивали.

– Православие не означает, что верующий человек не может убить врага. Солдат защищает свою страну, совершая грех убийства, но это самопожертвование в чистом виде. Потому что он жертвует чистоту собственной души ради того, чтобы мирные жители оставались невинными и чистыми. А уж как они распорядятся этой жертвой – другой вопрос.

Несколько секунд она позволила тишине повиснуть между нами, прислушиваясь к наушнику, в который ей кто‑то диктовал.

– Вы считаете себя солдатом?

– Каждый благородный из старого рода – потомок военного сословия, – пожал плечами я. – Кроме того, мы обязаны служить государству. Каждый на своём посту, но все без исключения. А по приказу императора, или императрицы в нашем случае, дворяне и аристократы обязаны первыми встать в строй, чтобы защищать родное отечество. Мы не сидим по частям, не обучаемся современным армейским порядкам, но что такое дисциплина, знает каждый благородный.

На губах Марины Евгеньевны появилась улыбка.

– Вероятно, из‑за таких взглядов Корсаковых и стали принимать за своих в правой фракции?

– Нет, – качнул головой я.

– Нет?

– Слово «стали» звучит так, будто Корсаковы когда‑то не поддерживали государство и власть, – пояснил я. – Долгие годы Корсаковы были исключены из внутренней политики страны, это правда. Но мы не меняли своих взглядов на устройство Российской империи, не участвовали в заговорах и не брали денег у наших врагов, чтобы устраивать пышные балы, демонстрируя богатство, которого у нас не было. Теперь единственный мужчина Корсаковых вырос и может участвовать в светской и политической жизни страны. Корсаковых не стали принимать за своих, мы всегда были правыми.

Я сделал паузу, чтобы взять бокал с водой и, выпив крохотный глоток, добавил:

– Иногда даже ультраправыми, если вы понимаете, о чём я.

Ей не потребовалось время, чтобы понять, о чём я говорю.

– Ваш прапрадед, – кивнула она. – В одиночку удержавший перевал на Кавказе.

– Да, – склонил голову я. – Целитель, который перебил несколько сотен мятежников, направлявшихся к особняку императора, когда тот отдыхал в своей кавказской резиденции. Награждён за это золотой саблей – оружием князька, который вёл мятежников, чтобы свергнуть императора.

– Вы храните её до сих пор?

– Конечно, – подтвердил я. – В нашем особняке есть особая комната, где собраны все реликвии нашей ветви рода Корсаковых. Как и каждая действительно благородная семья, мы помним и чтим своих предков.

Марина Евгеньевна улыбнулась вновь, и тут же перешла к следующему вопросу.

– Говоря о наследии, ваше сиятельство, – как бы издалека начала она, – до вас уже дошли слухи о том, что некоторые называют вас высокоинтеллектуальным аутистом? И на основании этого мнения уверены, что вам нечего делать рядом с наследницей престола.

Я развёл руками.

– Меня могут называть как угодно, – ответил я. – Противников нет только у того, кто ничего не делает. Но даже тогда от советчиков избавиться не получится.

Ведущая негромко посмеялась, в её глазах появился огонёк удовольствия. Я мог по‑разному отреагировать на подобный вопрос. И мой вариант её полностью устроил, потому что подогревал интерес аудитории.

– То есть вас подобная характеристика не задевает? – уточнила она.

– Как сказал один философ, если кто‑то кидает в вас экскрементами, он в первую очередь пачкает свои руки, а не вас, – улыбнулся я. – Меня больше удивляют люди, которые распространяют подобные слухи, даже не удосужившись воспользоваться собственными мозгами. Правящий род не может быть глупее них.

– Поясните.

– Меня допустили к цесаревне Дарье Михайловне, – напомнил я. – Не на один официальный приём и не для общей фотографии. Мы проводим время вместе, выезжаем за пределы столицы и остаёмся без присутствия публики. До этого Долгоруковы проверили моё прошлое, состояние рода, окружение, привычки и поведение значительно тщательнее любого журналиста или неизвестного автора слухов. Если правящий род допускает меня к наследнице престола, значит, в моём психическом здоровье он не сомневается.

– Но Долгоруковы тоже способны ошибаться, – крайне осторожно заметила она.

– Разумеется, – не стал отвергать я. – Любой человек способен ошибаться. Однако тот, кто утверждает, будто правящий род не заметил опасное психическое нарушение у мужчины, допущенного к будущей императрице, должен располагать чем‑то более убедительным, чем пересказом из закрытой гостиной.

– А если кто‑то всё равно считает иначе?

Я не отвёл взгляда и ответил без паузы:

– Если кто‑то настолько смел, пусть скажет об этом мне в лицо.

– Но целителя нельзя вызвать на дуэль, – напомнила она.

– Генерал‑губернатору Выборга это не особо помогло, – улыбнулся я.

– Вы так легко говорите об убийстве, не боитесь, что кто‑то решит, что пропагандируемый в вашем отношении диагноз начнут воспринимать всерьёз? – уточнила она.

– Я с рождения не люблю две вещи, Марина Евгеньевна, – проговорил я. – Трусость и глупость. Если человек считает себя вправе высказывать свои претензии публично, но не передо мной, он трус. А если он при этом ещё и верит в них, то он глупец. Ни те ни другие Российской империи не приносят пользы, а только вредят, так что, как целитель, я просто обязан исцелить от них наше общество.

Она качнула головой.

– Звучит кровожадно.

– У меня был некоторый опыт, – ответил я, прежде чем сделать ещё один глоток воды.

Ведущая тут же подхватила новую тему.

– Кстати, об этом, – проговорила Марина Евгеньевна. – Для человека вашего возраста вы пережили уже достаточно нападений. Часто саму возможность атаковать вас озвучивают в обществе как доказательство провала жандармерии, а сейчас её и вовсе сделали не самостоятельной службой, а подразделением службы имперской безопасности. Что вы можете сказать об этом?

Я улыбнулся, выпив из стакана.

На экране за нами появилась эмблема нового ведомства. Прошло всего несколько дней, а уже был готов герб новой службы. Умеют государственные специалисты работать, когда получают мотивирующего пинка от её императорского величества. Наверняка ведь до её объявления у них и мысли не было, что потребуется рисовать новую символику.

– Государыня вправе менять любые службы Российской империи, – ответил я. – Более того, это её прямая обязанность как монарха – выстраивать систему так, чтобы она действительно работала эффективно. И вы же не думаете, что её императорское величество делает исключительно то, что ей вздумается? Нет, каждая служба ведёт свои дела, отчитывается о них, а уже её императорское величество оценивает итоговую эффективность. И принимает решение о том, как реформировать службу, если это требуется. Так что я отношусь к этому вопросу совершенно спокойно.

– Как и к поправкам закона о тяжёлом оружии? – спросила ведущая.

Я отставил бокал с водой в сторону.

– Не так давно я держал в руках первый судебник династии Долгоруковых, – проговорил я. – Он датируется началом семнадцатого века. Вы же не думаете, что за четыреста двенадцать лет у нас не менялись законы? Нет, Марина Евгеньевна, законотворчество не имеет конечной точки, его задача исправлять то, что происходит сейчас, отделять то, что устарело, вносить новые уточнения. И здесь не может быть идеального результата – каждый день люди сами придумывают новые пути обхода закона. Набирается судебная практика, которая становится статистикой, эту статистику передают в высшие инстанции, и только потом она попадает в виде резюме на стол правящей династии. И поправка вносится в уже действующий закон. Так что сам факт того, что изначальный закон меняется, означает лишь одно – пришло время его изменить. Это не значит, что в прошлом Долгоруковы ошиблись. Это значит, что наступил момент для перемен.

– То есть вы поддерживаете новые поправки?

– Я поддерживаю законную власть, Марина Евгеньевна, – улыбнулся я. – Это называется верность. К сожалению, в наше время случается так, что не всем она знакома, но Корсаковы были и будут верными слугами престола. Независимо от того, кто на нём сидит, если правитель соответствует всем законам государства Российского.

– Многие связывают создание службы имперской безопасности с конфликтом силовых структур. Что вы скажете по этому поводу?

– Что я целитель и ничего не понимаю в работе силовых структур, чтобы судить о том, как их правильно устроить, – кивнул я. – Если бы вопрос касался корпуса, я бы что‑то смог ответить. Но и то, исключительно на уровне младшего целителя. Я ещё только учусь, у меня есть замечательный опытный куратор, который каждый день делает меня лучше, делится опытом и при этом объясняет всё настолько доходчиво, насколько это возможно. Пройдут годы, прежде чем я стану старым и опытным целителем, который может указать главе корпуса на ошибки или недоработки. В моём возрасте положено слушать старших и впитывать знания, а не указывать профессионалам, как правильно им вести дела.

– Вы скромничаете.

– Я трезво оцениваю свои возможности.

Марина Евгеньевна коротко посмеялась над формулировкой.

– Что ж, перейдём к последнему вопросу, ваше сиятельство.

На экране за нами появилась фотография Дарьи Михайловны в официальном платье цесаревны. Никаких намёков на свидание в кинотеатре, которое уже будто бы забыли. Только портрет будущей государыни.

– Что вы можете сказать нам о ваших отношениях с её императорским высочеством? – сделав голос мягче и заинтересованнее, спросила ведущая.

Я усмехнулся.

– Ничего, – ответил я. – Обсуждать наследницу престола – последнее дело любого благородного человека. Я её люблю, и этого достаточно.

Глава 22

Моторная яхта «Северная звезда». Иван Владимирович Корсаков .

Закрытая верхняя палуба прогулочного судна была отделена от остального корабля тяжёлой дверью. За створкой остались гвардейцы Долгоруковых, экипаж и вся Российская империя, которой постоянно что‑то требовалось. Здесь находились только мы.

За панорамными окнами, непрозрачными снаружи, медленно проплывала вечерняя Москва. Огни набережных растягивались по тёмной воде, ломались под корпусом судна и снова собирались позади. Но ни я, ни Дарья не смотрели на виды, ради которых официально и арендовалось судно изначально.

На столе остывал сервированный экипажем ужин. От лёгкой качки по стенкам бокалов стекали капли, белая скатерть оставалась безукоризненной, приборы лежали ровно. Но и накрытый ужин нашего внимания не получил.

Даша в лёгком летнем сарафане с переплетёнными в косу волосами осмотрела палубу, скромно названную компанией‑владельцем судна «Царская каюта». Помпезная роскошь, золото, дорогие породы дерева. И отдельная комната с широкой кроватью, которую невозможно было внести целиком в помещение.

– Какой у тебя интересный выбор места для свидания, Ваня, – усмехнулась наследница престола, когда открыла дверь в эту спальню.

Я обнял её сзади и поцеловал в шею. Жадно, не видя повода сдерживать свои желания. Даша не вздрогнула, а приподняла голову и, закусив губу, тихонько простонала от удовольствия. Мои руки скользнули с её талии вперёд и выше, пока ладони не ощутили приятный вес девичьей груди.

– Я соскучился, дорогая, – прошептал я, сжимая пальцы.

Она прижалась спиной ко мне плотнее, закинула руки мне за шею и потянула к себе.

Первый поцелуй не был мягким и проверочным. Мы всё уже проверили в кинотеатре. Но там между нами были сиденья, огромный зал, совсем не подходящий для нормальной близости. Тогда это была всего лишь проверка, почти юношеская смелость целовать партнёра.

Теперь мы оба знали – мы хотим друг друга.

И мы оба изголодались, скучали не как пишут восторженные поэты. Нет, мы хотели друг друга, нас физически манило, как магнитом. Ей не нужно было прятаться за титулом, положением или родом. А мне не требовалось стесняться и играть в холодного и отстранённого графа.

Сейчас мы были просто мужчиной и женщиной, которые слишком долго ждали новой встречи.

А потому, когда я почувствовал движения её бёдер, только прикрыл глаза и зарычал ей прямо в губы. Даша тихонько посмеялась, но движений не прекратила, чуть наклонилась вперёд, усиливая давление и одновременно подставляя грудь под мои ладони.

– Ты сказал, что любишь меня, – выдохнула она и ловко вывернулась из моих объятий.

Но отступила она при этом не к столу, а глубже в спальню. Её рука осталась на моём запястье, распалённый взгляд не сходил с моего лица, на лице появилась улыбка, а губа осталась прикушенной.

– Люблю, – улыбаясь, ответил я и тут же позволил Даше потянуть себя к ней.

Она вновь оказалась в моих руках, но на этот раз сжала мою рубашку за воротник. Тёмные ногти мелькнули у меня перед лицом, прежде чем её пальцы поднялись мне в волосы, растрёпывая причёску.

– Я тоже, – хрипло выдохнула она, прервав поцелуй.

Мои ладони переместились с её спины ниже, и пальцы жадно схватили наследницу престола. Даша судорожно вздохнула, прижавшись всем телом. Её глаза расширились от восторга, нижнюю губу она прикусила.

– Не слышу, – проведя языком по её шее, проговорил я.

Вот теперь она задрожала в моих руках. С громким стоном она выгнулась назад и закинула ногу на меня, удерживаясь бедром в стоячем положении. Её веки были опущены, губы приоткрыты.

– Ваня…

– Даша.

Я подбросил её в воздух, заставив коротко воскликнуть от удивления и восторга. И поддерживая под бёдра, упёр в стену спиной. Её ноги обхватили меня за торс, пальцы девушки вцепились в плечи костюма.

– Я будущая государыня! – приподняв бровь, чуть возмущённым тоном заявила она.

Я улыбнулся и снова провёл языком по её шее, заставив дрожать от удовольствия, а затем прихватил мочку уха зубами. И снова тяжёлый низкий стон стал мне наградой. Даша скользнула руками под мой пиджак, ногти заскребли по моим плечам. Её бёдра начали движение навстречу мне, подчиняясь однозначному желанию.

– Здесь ты моя Даша, – шёпотом ответил я.

– Твоя, – выдохнула она, ускоряя движения бёдрами.

Я поцеловал её губы и опустил на кровать спиной. Даша смотрела на меня снизу, тяжело дыша. Лицо раскраснелось, грудь поднималась так часто и сильно, что оторвать от неё взгляд стало почти невозможно.

Наследница престола отползла дальше по кровати и замерла на середине, не сводя с меня голодного взгляда. Одна её нога осталась согнутой в колене, и край сарафана позволял мне увидеть край чулочной резинки.

– Иди ко мне, – низко и хрипло потребовала она.

Вместо ответа я схватил её за лодыжку и рывком подтянул к себе, лёгкое усилие, и вот она уже сидит на моих коленях, обхватив мои ноги своими. Между нами оказалось ещё меньше одежды, и Даша сразу почувствовала, насколько она мне нравится.

– Боже, Ваня, – выдохнула она, глядя на меня расширившимися глазами.

Мои руки скользнули по девичьим бёдрам, пробрались под юбку. Пальцы нашли её спину, поднялись до застёжек лифчика под сарафаном и устремились ниже, чтобы задать ритм её движениям. Даша застонала, уже не сдерживаясь.

Она вцепилась в мою рубашку так сильно, что пальцы побелели. Протяжный стон сорвался с припухших от поцелуев губ, она выгнулась, откидываясь назад, но не прекращая танца бёдрами. Я поддерживал её на своих коленях, пока Даша не вскрикнула громче. Её руки на моей рубашке смяли ткань до треска.

Несколько секунд ей понадобилось, чтобы восстановить дыхание. Но когда Даша посмотрела на меня, в её глазах пылала такая жажда и голод, что сомневаться не приходилось – прелюдия только распалила пожар и не смогла его потушить.

– Ваня, – прошептала Даша, прижавшись к моему лбу своим.

– Я здесь, родная, – я приподнял её лицо за подбородок и нежно поцеловал в губы.

– Если я сейчас отпущу твою рубашку…

Она замолчала, вновь кусая губу, я не торопил, прекрасно понимая, что мы дошли до точки, после которой остановиться уже будет невозможно. Слишком сильно притяжение, слишком горячо обоюдное желание.

– Я начну раздевать тебя, – призналась Даша. – И не остановлюсь.

Я улыбнулся мягко и нежно взял её руки в свои. Взгляд наследницы престола сказал мне больше, чем любые слова. Она боялась, что я сейчас остановлюсь, и боялась, что я позволю продолжить. Это не был вопрос, который она могла решить в одиночку, и несмотря на то, что все физические последствия я могу исправить магией, после пересечения черты наши отношения изменятся.

Но я не собирался бегать от прекрасной горячей девушки, которую хотел каждой клеткой своего тела. Я уже принял решение, я уже назвал Дашу своей. И отступать – это не по‑мужски.

А потому я сказал только одно слово:

– Отпускай.

* * *

Там же  .

Она разжала пальцы, и страх перестал существовать, окончательно смытый горячим желанием. Вместе с тремя короткими слогами Ваня будто выбил последнюю подпорку, на которой ещё сохранялась её выдержка.

Дарья расстегнула первую пуговицу, за ней – вторую. Пальцы дрожали, и она старалась не смотреть в лицо своего возлюблённого, который прекрасно понимал всё. Она только что испытала невероятное удовольствие, просто сидя на нём, и распалённое страстью тело уже рисовало в воображении, что будет дальше.

Третья пуговица не поддалась, и пальцы соскользнули. Она вспомнила строчки, которые подсовывала тётушка о том, каково это – быть женщиной в руках Ивана Корсакова. От волнения стало сухо во рту, дыхания перестало хватать, а внизу живота вновь разгорелся пожар.

Она дёрнула края рубашки в разные стороны. Пуговицы выдержали, но Ваня даже не усмехнулся, перехватил её руки и сам быстро расстегнул оставшиеся. Дарья стянула ткань с его плеч. И замерла прежде, чем рубашка упала на пол.

Дарья не была наивной и видела мужчин – что вживую среди спортсменов, выступающих на соревнованиях, что среди гвардейцев, что в сети. Но там всё было другое, чужое, не имеющее к ней отношения. Просто картинка, которую не хочется трогать руками.

Ваня был совсем другим. Его идеально сложенное тело впервые оказалось настолько близко к ней, настолько открытым. Настолько… вызывающим дрожь и желание прикасаться, гладить чётко очерченные мышцы рук и пресса.

Как заворожённая, Дарья осторожно опустила ладонь на его грудь и провела ниже, пока пальцы не упёрлись в пряжку ремня. Прежде она думала, что воздуха не хватает? Теперь он просто закончился.

Вторая ладонь опустилась рядом с первой, и обе прошли по напряжённым мышцам живота, снова вверх – к плечам и шее. Ваня не торопил, позволяя касаться, и смотрел так, что от одного взгляда внутри становилось ещё жарче.

– Это всё моё, – выдохнула она, прежде чем поцеловать его в шею, а затем пойти губами ниже.

Ваня запустил пальцы ей в волосы и мягко, но настойчиво поднял лицо, их губы встретились снова. Теперь уже его руки скользнули к застёжке её сарафана, и Дарья сначала напряглась, осознавая, что он сделает дальше, её глаза закрылись против воли.

Но ладони её мужчины были нежны, осторожны, они гладили спину, заставляя напряжение отступить. А потом звук расстёгивающейся молнии прозвучал почти оглушительно. Дарья рефлекторно потянулась, чтобы удержать спадающую одежду, но руки Вани оказались на её запястьях, возвращая её ладони к его обнажённому торсу.

– Не прячься, – не сводя с неё взгляда, прошептал он ей в губы.

Сарафан повис на её талии, не оставляя ни шанса для наследницы престола прикрыться. Она почувствовала злость на саму себя. Только что обещала любимому, что не сможет остановиться, а сама?

Откинувшись назад, она выгнула спину, позволяя ему увидеть всё, и сначала не смогла смотреть в лицо Вани, но он снова повернул её к себе. Их взгляды встретились, а затем он мягко произнёс:

– Закрой глаза.

Сделать это оказалось куда проще, чем она думала. И в темноте она почувствовала его нежные прикосновения. Настолько приятные, настолько обжигающие, что Дарья не смогла сдержать новый стон. С опущенными веками все чувства обострились, но исчезло стеснение, и она смогла позволить ему делать всё, что он мог пожелать. Из‑за этих ощущений Дарья не сразу поняла, что начала вновь двигаться на его коленях, а осознав, открыла глаза.

– Ваня, – выдохнула она.

– Ты прекрасна, – ответил он и наклонился вперёд.

Прикосновение губ вызвало в ней целую бурю ощущений, в которой Дарья потерялась мгновенно, чувствуя, как тает под его ласками. Ваня не ошибался, не давил, не требовал, он делал ровно столько и так, как было нужно ей. И уже через несколько секунд её императорское высочество, наследница престола, будущая государыня и прочая и прочая стала просто девушкой Дашей, которая хотела провести свой первый раз с избранным ей мужчиной.

Как она оказалась на спине, Дарья не смогла бы вспомнить ни под какими пытками. Просто мир перевернулся, и над ней возникло лицо Вани. Он не задавал глупых вопросов, не позволял спрятаться в мыслях. Он был рядом и каждую секунду давал ей знать – он любит её, он здесь, он с ней.

Она обхватила его ногами, и всё превратилось в один бесконечный экстаз.

Никаких границ между ними больше не осталось, и Дарья уже не сдерживала ни голоса, ни собственных желаний.

* * *

Иван Владимирович Корсаков .

Обнажённая Даша лежала рядом со мной, не стесняясь собственной наготы. На её губах застыла довольная улыбка, глаза были закрыты. Я положил руку на её живот и погладил ладонью – медленно, уже без жара, просто лаская девушку, которая стала моей.

Некоторое время мы просто лежали так, наслаждаясь моментом. За окнами «Царской каюты» плескались речные волны, на столе нас ждал давно и безнадёжно застывший ужин. А мы просто переживали вместе наш первый опыт.

– Какая же я дура, – выдохнула Даша, открывая глаза.

Я приподнял бровь, поднимаясь на локте, чтобы смотреть в её лицо.

– Почему?

Она усмехнулась в ответ.

– Мы могли сделать это ещё в Выборге, – прижавшись ко мне, заявила она. – Знаешь, сколько раз мне говорили, что ты просто божественный любовник?

– Приятно, что отзывы положительные, – совершенно искренне посмеялся я. – Надеюсь, ваше императорское высочество тоже поставит нашему сервису пять звёзд?

Даша ударила меня кулачком в плечо и тихонько посмеялась. Затем попыталась изменить положение и скривилась от резкой вспышки боли. В самый болезненный момент первого раза я воспользовался магией, чтобы ничего не мешало ей получать удовольствие, но после двух часов страсти любая выносливость начинает сдавать.

– Сейчас, – произнёс я, поднимая ладонь, но Даша перехватила моё запястье.

– Не надо, Вань, – серьёзно сказала она. – Потом. Пока я просто хочу чувствовать, что всё было по‑настоящему.

Я усмехнулся и, наклонившись, поцеловал её подбородок, затем перешёл на шею. Даша откинула голову, позволяя мне двигаться свободнее, но почти тут же остановила.

– Погоди, время.

Я вздохнул и, порывшись в своих вещах, совсем не благородно валяющихся у кровати, выудил телефон. Показав телефон наследнице престола, я сообщил:

– У нас есть ещё час, прежде чем зарезервированное у твоей гвардии время закончится. Так что пойдём в душ и ещё успеем поесть.

Она немного подумала над моими словами, прежде чем ответить.

– Хорошо, ваше сиятельство, несите меня в душ, – подчёркнуто переигрывая, произнесла Даша. – Моё императорское высочество хочет, чтобы вы меня вымыли. После всего, что между нами было, вы обязаны позаботиться обо мне.

Я с улыбкой наклонился к её губам.

– Поэтому мы скоро поженимся, любимая.

* * *

Москва. Екатерина Владимировна Корсакова .

Охранница выбрала дорогу в объезд центра, и Екатерина Владимировна не возражала – младшая Корсакова терпеть не могла пробки, особенно в центре столицы. Необходимость двигаться по узким улицам в потоке в час по чайной ложке выматывала деятельную дочь Анастасии Александровны больше, чем любое другое занятие.

Именно поэтому смену маршрута она согласовала с облегчением.

Екатерина Владимировна сидела на заднем сиденье родового седана, положив телефон рядом с собой, и смотрела на вечерний город. Москва за затемнёнными окнами постепенно успокаивалась – субботняя суета ещё не закончилась, дневная столица сменялась самой горячей ночью недели. Наступил ровно тот момент, когда город затихал перед новым оживлением. Поток уже поредел, витрины зажигались одна за другой, а редкие прохожие торопились домой.