Текст книги "Корсаков. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Кощеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 63 страниц)

Именно сейчас, когда она чувствовала под своими ладонями, как колотится его сердце. Как горит его кожа. От взгляда зелёных глаз, в которых безо всякой магии пылало пламя желания. Это было почти смешно, целитель, который мог управлять собственным телом настолько идеально, что способен спорить со смертью, сейчас пылал от её ладоней и поцелуев.

Но смеяться не хотелось совершенно.

– Прости, – ни капли не извиняясь, прошептала она, прежде чем прижаться к его плечу головой.

Именно в этот момент она заметила, что автомобиль движется незнакомым маршрутом. За окном проносились какие‑то улицы, которых она не узнавала, вывески, встреченные впервые в жизни.

– А куда мы едем? – шёпотом спросила она.

Ваня обнял её крепче, прижимая к себе, и так же тихо ответил ей на ухо:

– Я подумал, что после всех этих масштабных событий нам с тобой просто необходимо провести время вместе, – сообщил её невозможный мужчина.

Она моментально подумала о том, что организовать такую поездку для человека, который не входит в круг Долгоруковых, должно быть невероятно сложно. Он даже сделала всё, чтобы ей не сообщили о цели поездки!

Имперская канцелярия, гвардия Долгоруковых. Куда бы они ни ехали, он должен был всё подготовить, согласовать время, место, дать время гвардии проверить безопасность площадки. И вот теперь оказывается, что собственная охрана держит интригу. От неё, наследницы престола, скрывают, куда она едет!

Это было настолько невозможно, что хотелось рассмеяться.

– Ты невероятен, – признала она, поднимая глаза на него.

Ваня улыбнулся так, что её сердце вновь затрепетало в груди.

– Да, тебе со мной очень повезло, – ничуть не стесняясь, ответил он. – Пришлось подёргать за ниточки, чтобы всё получилось так, как надо. Полагаю, у тебя нет времени следить за новинками?

– О чём ты?

– Ты моя девушка, Даша. В ресторане мы уже были, в ночном клубе танцевали. Самое время посмотреть кино.

– Ты организовал нам ложу? – уточнила она.

Ваня улыбнулся и поцеловал её в кончик носа с видом победителя.

– Лучше, Даша. Я арендовал кинотеатр.

Глава 3

Исторический дворец купцов Сыромятниковых .

Екатерина Владимировна вышла из автомобиля, когда водитель открыл ей дверь. Лёгкое вечернее платье окутывало её фигуру. Каблуки не делали её слишком высокой, но подчёркивали осанку. Матушка смотрела без особого одобрения, потому что, по её словам, слишком подсвечивали зад, но младшей Корсаковой нравилось.

Анастасия Александровна встала рядом с дочерью и взяла её под руку. Слуга с поклоном поприветствовал их обеих:

– Ваши сиятельства, прошу вас следовать за мной.

Екатерина Владимировна разглядывала невысокий белый дворец, отреставрированный совсем недавно, но в полном соответствии с эпохой. Не было видно ни современных фонарей, ни камер наблюдения. Всё это, конечно же, присутствовало, иначе бы никто не отправил свою молодёжь сюда, но в глаза не бросалось.

И с каждым шагом, который приближал Корсаковых к дворцу, казалось, будто они идут не просто к старому зданию, а перемещаются назад во времени. Любопытный эффект, который производил приятное впечатление и не давил, как обычно происходит со старыми постройками.

– Я не буду с тобой весь вечер, – напомнила глава рода. – Проведёшь время со своими подругами, повеселишься, и поедем домой.

Екатерина Владимировна улыбнулась в ответ.

– Да, матушка.

Вечер, на который они приехали, официально значился как благотворительный. На деле же он был одним из тех мероприятий, где благородная молодёжь смотрела друг на друга внимательнее, знакомилась и общалась. А в это время старшие дамы, сидящие в стороне, делали вид, будто не замечают, как именно складываются новые знакомства.

Екатерина Владимировна знала, что на неё будут смотреть. И это не вызывало у неё страха, как ещё совсем недавно после похищения. Теперь на её лице была улыбка, и её сиятельству не приходилось прилагать для неё усилий. Младшая Корсакова не собиралась становиться удобнее для окружающих.

Она собиралась жить.

Остановившись у высокого стола с вазой тонких печений, она провела пальцами по гладкой ножке бокала и позволила себе улыбнуться. Лимонад был вишнёвый, холодный, с крошечными пузырьками, которые щекотали язык. Платье сидело идеально. Рыжие волосы уложили так, что несколько прядей будто случайно выбивались у висков, хотя над этой случайностью горничная трудилась почти полчаса. В ушах мерцали небольшие серьги с зелёными камнями – не слишком взрослые, но уже и не детские.

Екатерина Владимировна очень хорошо понимала, что выглядит красиво. Раньше ей это просто нравилось, теперь она была почти счастлива.

После коллектора многое стало резче. Музыка громче, свет теплее, сладкое вкуснее, а смех подруг – важнее. Красивые платья, мужские взгляды, возможность выйти в зал и самой выбрать, с кем танцевать, больше не казались естественной частью жизни, которую можно отложить на потом.

Потому что она теперь прекрасно ощутила то, что другие только знают: потом могло не быть.

И именно поэтому Катя хотела жить сейчас. Не бездумно, не глупо, не как идиоты с жаждой взять от жизни всё, а потом подохнуть от запретных удовольствий. Не так, чтобы снова оказаться слабой и беспомощной.

Она слишком хорошо помнила, как пахнет страх. Слишком хорошо помнила, как подгибаются ноги, когда понимаешь: никто не успевает, а сама ты не умеешь ничего.

Теперь она училась магии, аристократическому этикету, защите, внимательности. Тому, где заканчивается улыбка и начинается угроза. Но учиться жить она тоже собиралась.

– Ты улыбаешься так, будто уже придумала какую‑то глупость, – вставая рядом, заметила Маргарита Ивановна Ростова.

Подруга сегодня была в тёмно‑вишнёвом платье. Не слишком броском, но настолько идеально подобранным, что ему и не требовалось быть вычурным, чтобы привлекать внимание окружающих.

– Почему сразу глупость? – возмутилась Корсакова.

– Потому что умные решения ты обычно так не встречаешь, – подходя к ним, мягко сказала Инна Витальевна Никитина.

Графиня Никитина стояла вполоборота к залу, держа бокал двумя пальцами, будто он был не напитком, а частью композиции. В светло‑сером платье с серебряной вышивкой она выглядела старше своих лет, спокойнее и недосягаемее. Инна могла одним взглядом заставить собеседницу вспомнить, что титул – это не украшение, а оружие, если его правильно держать.

С другой стороны стола уже подходила Александра Борисовна Строганова.

Екатерина Владимировна пока ещё не до конца понимала, как правильно относиться к Строгановой – слишком мало они друг друга знали. Александра Борисовна была вежлива, внимательна, даже дружелюбна, если это слово вообще подходило к этой девице, будто закованной в самую тяжёлую броню на свете.

Строганова принадлежала к тем, кого называли в шутку ультраправыми, а всерьёз охранителями. Александра Борисовна была из тех семей, где девочкам с детства объясняли, что честь рода не обсуждают, а врагов не переубеждают, если рядом в руках достаточно крупный калибр.

Сегодня Строганова была просто гостьей, как и остальные, и это нравилось Корсаковой, потому что здесь никто из них не мог сказать: «В моём доме». Сегодня в особняке купцов Сыромятниковых все стояли на одной земле, под одним светом и под надзором одних и тех же старших.

– Я ничего не придумала, – ответила Екатерина Владимировна, прежде чем сделать глоток лимонада. – Пока.

Ростова фыркнула.

– Вот это «пока» меня и тревожит.

Корсакова уже собиралась ответить, но в этот момент музыка сменилась. Не резко, без объявления, просто скрипки взяли новый ритм, и зал чуть оживился. Молодые люди, до того стоявшие группами, начали расходиться, приглашая девиц.

И тогда в поле зрения Екатерины Владимировны попался Андрей Васильевич Смирнов.

Он стоял у колонны с искренней улыбкой на лице, слушая Павла Сергеевича Оболенского. И выглядел так, будто этот вечер был устроен лично для его удовольствия. Высокий, широкоплечий, светлый, с той самой нахальной уверенностью, которая у одних мужчин превращалась в хамство, а у других – в обаяние.

Катя помнила Смирнова ещё по гимназии. Андрей Васильевич тогда смотрел на неё открыто, с удовольствием, не притворяясь слепым, как подавляющее большинство старших гимназистов. Он мог отпустить шутку, говорил комплимент так, чтобы окружающие услышали и улыбнулись. Мог любоваться настолько ярко, что Корсакова чувствовала себя красивой не потому, что дома её нарядили, а потому что кто‑то смотрит и видит.

Но он ни разу не позволил себе лишнего.

Ни разу.

В этом была разница, которую раньше младшая Корсакова понимала умом, а теперь чувствовала кожей. Мужчина мог хотеть понравиться, восхищаться, быть шумным, дерзким, даже немного нахальным. Но между «видеть красивую девушку» и «считать, что она тебе что‑то должна», лежала граница.

Смирнов эту границу видел, Миронов даже не подозревал о её существовании, пока Иван Владимирович Корсаков не унизил его перед всей гимназией. И после всего случившегося это делало Андрея Васильевича не просто красивым молодым человеком. Это делало его безопасным.

Тем, рядом с кем можно было выйти на паркет и не думать каждое мгновение, где его руки, что он позволит себе после танца и не придётся ли потом улыбаться сквозь отвращение, потому что зал смотрит.

Смирнов тем временем поклонился Малюковой.

Варвара Григорьевна была высокой, темноволосой, с гладкой причёской и лицом, на котором мягкость появлялась только тогда, когда могла кого‑нибудь унизить без прямого нарушения приличий. Даже не вращаясь в одних кругах, Екатерина Владимировна оказалась информирована о Малюковой настолько, что стоять рядом с ней не хотелось.

– И эта здесь, – едва не сквозь зубы выдала Строганова. – Принесли же черти.

Всё это было сказано настолько искренне, что могло бы показаться, будто у Александры Борисовны имеются личные счёты к сопернице. Но на деле всё было куда глубже.

Потому что Малюковы были противоположностью Строгановых. Либеральные семьи любили говорить о свободе, особенно когда были уверены, что свобода закончится ровно там, где начинаются их собственные желания. Ратовали за то, чтобы дворяне и аристократы становились ближе к простонародью. Но сами почему‑то так никогда не поступали.

Варвара Григорьевна тем временем приняла приглашение Смирнова с улыбкой, и они вышли на паркет.

Екатерина Владимировна смотрела за тем, как они двигаются. В ней не было ни капли ревности, просто не к чему было ревновать. Андрей Васильевич не принадлежал Малюковой, как и кому бы то ни было в этом зале. Но танцевал он хорошо, не идеально, зато делал это с таким удовольствием, что вокруг становилось веселее.

Корсакова допила лимонад.

– Не смотри так, – тихо, почти на ухо произнесла Ростова.

Екатерина Владимировна обернулась к подруге и уточнила с интересом:

– Как?

– Слишком честно, – пояснила Никитина, стоя рядом. – Смотри так, будто тебе всё равно.

Корсакова не удержалась от улыбки.

– Но мне не всё равно, – возразила она.

Инна Витальевна чуть подняла бровь.

– Екатерина Владимировна, вы намерены принять приглашение Андрея Васильевича, если он подойдёт? – уточнила графиня.

Кривить душой не было смысла. А потому младшая Корсакова ответила быстро и максимально честно:

– Да.

– Разумно, – неожиданно поддержала Строганова. – Смирнов не трус, не болтун и не подлец. Для первого возвращения в танцевальный зал выбор грамотный.

Сказано это было так сухо, что Катя не сразу поняла, что её только что подбодрили. А когда осознала, то почувствовала к Александре Борисовне внезапную благодарность.

Танец закончился. Смирнов проводил Варвару Григорьевну к её кругу, поклонился и что‑то сказал. Малюкова улыбнулась, пока её подруги в количестве трёх совершенно одинаковых на первый взгляд девиц весело хихикали, гадко изображая кокетство.

Екатерина Владимировна отметила это машинально и тут же отвлеклась, потому что Смирнов повернулся, и на мгновение их взгляды встретились.

Андрей Васильевич улыбнулся так широко, будто только что нашёл в зале именно то, что искал. Он сказал что‑то стоящему рядом Оболенскому, отмахнулся от него и направился прямо к столу, где стояли Корсакова и её подруги.

Сердце у неё ударило чуть быстрее, и к щекам прилила кровь. В этот момент Екатерина Владимировна позавидовала брату и матушке. Целители могли в совершенстве владеть собственным организмом, а у неё так не выходило.

Смирнов остановился перед ней и поклонился ровно настолько низко, насколько следовало перед молодой графиней.

– Ваше сиятельство, – произнёс он, и в глазах у него смех искрился ярче хрусталя. – Позвольте пригласить вас на танец?

Ростова молчала, давая подруге принять решение самой. Графиня Никитина смотрела спокойно. И только Строганова чуть заметно кивнула, будто подтверждая: да, можно.

Корсакова поставила бокал на стол.

– С удовольствием, Андрей Васильевич.

Его ладонь была тёплой, сильной и очень аккуратной. Смирнов не пытался изображать воздушное создание, которое боится коснуться девицы. Он вёл уверенно. Но пальцы лежали именно там, где должны были лежать, не ниже, не крепче, не дольше, чем позволял танец. И когда музыка подхватила их, Катя вдруг поняла, что улыбается уже без всякого контроля.

Жить было хорошо.

Паркет скользил под туфлями, свет кружился вместе с залом, рядом смеялся Андрей Васильевич, рассказывая что‑то о том, как Оболенский пытался спорить с музыкантом о темпе и был разбит в пух и прах одним взглядом первой скрипки.

– Вы опасно веселы сегодня, Андрей Васильевич, – заметила младшая Корсакова.

– А вы опасно прекрасны, Екатерина Владимировна, – ответил на это Смирнов.

– Это официальный комплимент? – приподняв бровь, уточнила она.

– Что вы, ваше сиятельство? – возразил он с видом оскорблённой невинности. – От чистого сердца сестре моего одноклассника.

Екатерина Владимировна рассмеялась, и Смирнов улыбнулся в ответ, после чего чуть изменил шаг, уводя её от другой пары. Сделал это легко, без суеты, не притягивая её к себе сильнее нужного. Корсакова заметила и это, ещё раз подтверждая, что с ним действительно было безопасно.

– Иван Владимирович знает, что вы здесь? – спросил Андрей Васильевич.

– Разумеется, – ответила та.

– И не приказал окружить зал артиллерией?

– Только лёгкими орудиями, – посмеялась Екатерина Владимировна. – Тяжёлые оставили дома. Матушка сочла, что для благотворительного вечера это чрезмерно.

– Рад слышать, что глава рода Корсаковых умеет проявлять милосердие, – дипломатично ответил он.

– Иногда.

Танец закончился слишком быстро.

Смирнов проводил её обратно, поклонился, сказал, что был счастлив, и почти сразу оказался перехвачен Оболенским и ещё двумя молодыми людьми. Через несколько секунд Андрей Васильевич уже смеялся у другой колонны. Его жизнерадостность как будто передалась младшей Корсаковой, и это радовало больше, чем просто танец.

Она успела только взять новый бокал лимонада, когда Малюкова с подружками подошла к их компании.

Не одна Варвара Григорьевна, разумеется. Сначала Малюкова, рядом с ней Софья Кирилловна Бестужева, чуть позади – Елена Матвеевна Руднева и Полина Аркадьевна Каверина. Четыре девицы остановились напротив четырёх девиц у стола, и младшая Корсакова внезапно ясно увидела расстановку, будто кто‑то начертил её на полу.

Слева – они. Справа – Корсакова, Ростова, Никитина и Строганова.

Весь зал уже смотрел в их сторону, отмечая конструкцию начинающегося противостояния между правыми и левыми прямо посреди благотворительного вечера.

Варвара Григорьевна улыбалась.

– Екатерина Владимировна, – с преувеличенной заботой в голосе произнесла Малюкова, – надеюсь, вы не сочтёте моё замечание неуместным. Всё‑таки вы только входите в серьёзный свет, и некоторые вещи лучше понимать до того, как они начнут вредить вашей репутации.

Та всё ещё пребывала в хорошем настроении, но поставила бокал обратно на стол уже в полной готовности бороться. Если придётся – даже с магией. Она слишком хорошо знала настоящий страх, чтобы путать его с девичьей ядовитостью.

– Говорите, Варвара Григорьевна, – фирменным тоном Анастасии Александровны, от которого дрожали подчинённые и вытягивались по струнке сильные мужчины, произнесла младшая Корсакова.

Малюкова чуть склонила голову.

– В вашем возрасте непосредственность может быть очаровательной, правда. Но только до тех пор, пока не начинает выглядеть поспешностью. Особенно в отношении молодых людей, которые уже уделили внимание другой даме.

Ростова медленно повернула голову, как будто рядом с ней внезапно заговорило дерево. Инна Витальевна не изменилась в лице. Строганова посмотрела на Малюкову так, будто мысленно уже взводила винтовку.

Корсакова же вдруг ощутила удивительную ясность. Прежде она могла бы растеряться, начать объяснять, что ничего такого не имела в виду и Смирнов сам к ней подошёл. Что это был всего лишь танец, что она не хотела никого обидеть.

Но сейчас у неё даже мысли такой не возникло.

– То есть, – совершенно спокойно произнесла Екатерина Владимировна, – вы сейчас пытаетесь сказать, что Андрей Васильевич ваш жених?

Улыбка Малюковой на мгновение застыла, а сопровождающая её Софья Кирилловна чуть прищурилась.

– Екатерина Владимировна, – мягко произнесла Варвара Григорьевна, – вы хотите начать наше общение с конфликта.

– Вы сами подошли ко мне и моим подругам, – она обвела девиц рядом с собой рукой, – с видом, как будто идёте не говорить с девицей, а на войну.

Она услышала тихий выдох Маргариты Ивановны, и этот звук заставил Екатерину Владимировну улыбнуться. А вот Малюкова уже не выглядела ласковой.

– Какой резкий вывод, – приподняв подбородок, вставила Руднева.

– Зато точный, – усмехнулась Инна Витальевна.

– Я всего лишь напомнила, что в обществе существуют правила, – сказала Варвара Григорьевна. – Молодая девица не должна бросаться в каждый танец только потому, что кавалер красив и достаточно любезен, чтобы не отказать.

Вот теперь удар стал почти прямым. Формально всё ещё было достаточно прилично. Но Корсакова услышала всё: мелкая, глупая, доступная. Из тех, кто радуется любому взгляду и потому сама виновата, если о ней подумают плохо.

Внутри Екатерины Владимировны поднялось пламя. Малюкова наверняка рассчитывала на слёзы, но пробудила лишь злость.

– Андрей Васильевич пригласил меня на танец сразу после вас, Варвара Григорьевна, – произнесла Корсакова. – Видимо, ему настолько понравился танец с вами, что он поспешил ко мне, чтобы смыть из памяти вас как партнёршу.

Полина Аркадьевна Каверина тихо ахнула. Не искренне, а ровно так, чтобы это услышали окружающие, продолжавшие следить за происходящим. И, разумеется, старательно слушающие, что говорят, как и с какими лицами.

– Как смело, – проговорила Руднева. – Впрочем, новые графские семьи часто принимают смелость за отсутствие меры.

Инна Витальевна наконец поставила свой бокал на стол. Стекло звякнуло едва слышно, но почему‑то именно этот звук заставил нескольких стоявших поблизости гостей обернуться.

– Елена Матвеевна, – произнесла Никитина, – если вы желаете обсудить графские семьи, выбирайте выражения точнее. Здесь их больше одной.

Варвара Григорьевна улыбнулась.

– Она говорила не о вас, ваше сиятельство, – попыталась ответить Малюкова.

– Тогда тем более выбирайте выражения точнее.

Ростова сместилась на полшага вперёд – так, чтобы встать рядом с Корсаковой, а не вполоборота к ней.

– Варвара Григорьевна, – мягко, с тщательно отмеренной ленцой в голосе проговорила Маргарита Ивановна, – вы так уверенно рассуждаете о девицах, которые борются за мужское внимание, что невольно хочется уступить вам слово как специалисту.

У Малюковой дрогнули ресницы.

– Маргарита Ивановна, как всегда, предпочитает грубость остроумию.

– Нет, – с вежливой улыбкой произнесла Ростова. – Просто я называю вещи своими именами. Для семей с деньгами, – она особенно выделила это слово голосом, – это такая же привычка, как для вас искать спонсоров на очередное платье прошлого сезона.

Малюкова сверкнула глазами от ярости, но возразить ничего не успела. Откуда ни возьмись вдруг появился Смирнов в компании ещё семи молодых людей. Диалог был окончен так быстро, что для тех, кто не знал, могло бы показаться, что его и вовсе не было.

– Я что‑то пропустил? – остановившись рядом с Екатериной Владимировной, спросил Андрей Васильевич.

Ростова отвернулась, пряча улыбку и принимая приглашение от одного из компаньонов Смирнова. Инна Витальевна посмотрела на музыкантов и вложила ладонь в руку другого. Оболенский склонился перед Строгановой, и Александра Борисовна оценила его взглядом, как будто рассматривала через прицел, но всё же смилостивилась.

Корсакова же смотрела на Андрея Васильевича. Красивого, живого, безопасного и совершенно ни в чём не виноватого.

– Ничего важного, Андрей Васильевич, – ответила она. – Просто вечер оказался интереснее, чем ожидалось.

– Это хорошо или плохо? – не сводя с неё взгляда, уточнил он.

– Это жизнь, – улыбнулась Екатерина Владимировна.

Смирнов на секунду замер, будто не ожидал такого ответа. А затем на его губах появилась живая и смелая улыбка.

– Тогда позвольте надеяться, что следующий танец тоже станет её частью.

Корсакова протянула ему руку.

– Позволяю.

Когда они снова вышли на паркет, особняк уже смотрел на неё иначе.

Екатерина Владимировна чувствовала это спиной. Взгляды правых, левых, умеренных, любопытных, завистливых, сочувствующих и тех, кто просто рад был увидеть чужое столкновение. Ещё недавно ей могло бы стать неловко.

Сейчас её это вообще не волновало. Потому что музыка зазвучала, Смирнов уверенно повёл её в первый шаг, и младшая Корсакова мгновенно почувствовала, что всё случившееся не испортило вечер.

Это сделало его настоящим.

Здесь были свет, музыка, паркет, подруги за спиной, противницы впереди.

И собственная рука в ладони мужчины, которому она доверила ещё один танец, а не свою судьбу.