Текст книги "Корсаков. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Кощеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 63 страниц)

Анастасия Александровна медленно положила лист на стол.

– Я ведь любила его, – произнесла она.

Иван не ответил сразу.

– Я знаю.

Она снова взяла лист и посмотрела на строки.

– Я не хотела возвращаться к Мише, правда. Но теперь не знаю, где в этом была я, понимаешь? Самое мерзкое не в том, что меня увели. Не в том, что Катя знала. Не в том, что Лопухины, Шереметевы и остальные… – она поморщилась, – сделали то, что делают старые рода, когда им кажется, будто люди это – фигуры на доске. Самое мерзкое в том, что я теперь не знаю, какие мои чувства были моими.

Иван встал. Анастасия Александровна хотела сказать, чтобы не подходил. Чтобы она сама справилась. И не смогла. Он обошёл стол, опустился рядом с ней на одно колено и взял её за руку.

Как когда‑то в детстве. Только тогда маленькая ладонь помещалась в её пальцах, а теперь его рука была сильнее, теплее, увереннее. И уже сама накрывала её кисть целиком.

– Я не смогу ответить за тебя, – тихо сказал Иван. – И не буду делать вид, что могу. Но я знаю одно. Всё, что ты сделала после, было твоим.

Анастасия посмотрела на него.

– Ты подняла нас, мам, – продолжил он с лёгкой улыбкой, такой светлой, совершенно неуместной в таком разговоре и потому – такой необходимой. – Меня и Катю. Ты сохранила семью, выжила, работала, не позволила отцу окончательно превратить Корсаковых в приложение к своим долгам. Это была ты, мам.

Она хотела возразить, но он не дал сказать ни слова.

– И любовь к нам была твоей.

Анастасия Александровна закрыла глаза, потому что стало по‑настоящему больно.

Не от того, что она читала про Лопухиных. Не от того, что увидела фамилию Юрия Петровича. Не от того, что Катя знала. А потому что её маленький сын стал взрослым и теперь знал, как сделать так, чтобы вместо заботы о нём, она поняла, что настало время ему заботиться о ней.

По‑настоящему, всерьёз. Не на словах, а как заботится мужчина.

По щекам главы рода Корсаковых, главы корпуса целителей, сильной женщины со стальной волей, не сломавшейся под чужим влиянием, удержавшим мир на плечах, чтобы её дети выросли достойными людьми, пошли слёзы.

Слёзы просто пошли, и всё. Без всхлипов, без глупого заламывания рук, без желания, чтобы кто‑то немедленно увидел, как ей больно.

Иван поднялся и обнял её. Молча, слишком много всего и так было сказано за этот день.

Анастасия Александровна уткнулась лбом ему в плечо и просто позволила себе не быть главой рода, не быть главой корпуса, не быть женщиной, которая обязана справляться, потому что иначе всё развалится.

Ваня, её гениальный Ваня не говорил «всё будет хорошо». Ничего хорошего здесь не было. Никакое «хорошо» не могло вернуть ей молодость, выбор, дружбу, любовь, честный проигрыш, честную победу, хоть что‑нибудь честное.

Но сын был рядом. Живой, тёплый, её сын. И это значило, что всё было не зря.

– Катя не должна узнать вот так, – сказала Анастасия Александровна, когда смогла говорить.

– Не узнает, – легко кивнул Иван. – Не от меня уж точно.

– Я сама ей скажу, – озвучила своё решение глава рода Корсаковых. – Когда смогу.

Несколько минут они молчали, просто позволяя друг другу держаться. Два сильных целителя, уже взрослая совсем, потрёпанная жизнью, и молодой, горячий, жаждущий исправить мир, как положено всем молодым людям его возраста.

Анастасия закрыла папку, и легче не стало ни разу, но тяжёлый разговор прозвучал, и теперь оставалось только жить дальше. А этому она научилась лучше многих за долгие годы выживания.

– Хочешь завтра же поехать к Лопухину? – спросила она.

– Алексей Максимович очень настойчиво искал встречи, дам ему такую возможность, – подтвердил Иван.

– Нет.

Иван поднял бровь.

– Нет?

– Завтра ты поспишь.

– Мам.

– Никаких «мам», – отрезала она. – Ты сегодня целый день лечил людей, потом спасал пострадавших после взрыва газа, потом ездил к наследнице престола получать доказательства старого преступления, потом приехал домой утешать мать. Если ты завтра с таким лицом явишься к Алексею Максимовичу, он решит, что ты пришёл за его головой. И сбежит раньше, чем ты скажешь «добрый день».

Иван признал удар лёгким кивком.

– Хорошо, мам, – согласился он. – Завтра я отосплюсь.

– А потом мы будем думать, как спрашивать с Лопухина.

Сын взглянул на неё внимательнее.

– Это мой род, Ваня, – продолжила Анастасия Александровна. – Я глава Корсаковых, поэтому не смей делать вид, будто можешь благородно вынести меня за скобки. Я достаточно долго была вынесена за скобки собственной жизни.

Иван кивнул и поднялся на ноги.

– Тогда надолго не задерживайся, тебе тоже нужно выспаться, – проговорил он, а потом резко обнял её, крепко, так, чтобы она снова ощутила себя живой. – Я люблю тебя, мам.

Она погладила его по спине. Так, как гладила, когда он впервые учился ходить, был слишком самостоятельным и всегда смотрел на неё, как на центр вселенной.

– Спокойной ночи, Ваня, – произнесла она, прежде чем поцеловать его в лоб.

– Спокойной ночи, мам, – ответил он, прежде чем покинуть кабинет.

Анастасия Александровна осталась за столом, рядом с папкой, в которой лежала её украденная молодость. Она провела пальцами по обложке, потом открыла снова.

Уже не как жертва, не как обманутая женщина, не как подруга Екатерины Шереметевой.

Как Анастасия Александровна Корсакова, глава рода, мать Ивана и Екатерины. Женщина, которая слишком долго считала чужое преступление своей ошибкой.

Теперь хватит.

Глава 24

Корсаков Иван Владимирович .

Я проснулся от шороха ткани и ощущения, как подрагивает одеяло. Всё выглядело так, будто Катя, как лет десять назад, снова лезет ко мне в постель, чтобы прижаться к брату и доспать. Она часто так делала, когда ей снились кошмары. И поводов, чтобы сны были плохими, у нас действительно хватало.

Но в этот раз никого рядом не было.

Открыв глаза, я увидел подушку, которая зависла в воздухе на расстояние в полметра.

– Доброе утро, твоё сиятельство!

Я услышал голос сестры, и текстиль тут же рухнул мне на лицо. Я попытался достать руку из‑под одеяла, но оно неожиданно резко скрутило меня, прижав конечности к телу в позе оловянного солдатика. Я всё ещё мог вырваться, но пришлось бы прилагать усилия всерьёз.

– Проснулся? – раздался голос Кати сквозь подушку, которую я стряхнул движением головы.

Она предстала передо мной в ночнушке. Слишком прозрачной для утреннего визита к брату и слишком красивой, чтобы носить её вообще перед кем бы то ни было. Откуда у моей маленькой сестрёнки такие вещи⁈

– Пора умываться! – со смешком заявила она, встряхнув рыжими волосами.

И мне плеснуло в лицо водой из стакана на тумбочке. Но жидкость на этом не остановилась, а, будто влажная ладонь, прошлась по лицу, по шее, заглянула в уши, и только потом осталась мокрым пятном на простыне.

– Всё, малая, беги! – крикнул я, и Катя со счастливым визгом напакостившей ведьмы унеслась прочь по коридору.

Её чары пропали моментально, и я смог освободиться из мокрой постели. Поставив ноги на ковёр, я сразу же ощутил то самое прикосновение целительского дара к чужой магии. Катя оставила для брата последний сюрприз. Сестрёнка всё продумала – я был готов погнаться за ней, как в детстве, и тогда бы навернулся, потому что у ковра вообще отсутствовало трение. Он не изменился ни внешне, ни структурно, но нога просто скользила по нему, как по гладкому льду.

А потому пришлось перепрыгивать ковёр, чтобы не попасть в ещё одну ловушку.

Дойдя до ванной, я взглянул на себя в зеркало.

– Да уж, девочка выросла, – вздохнул я, прежде чем приступать к нормальному умыванию.

На сестру я не обижался.

Она всегда была такой: весёлой, немного дерзкой, самой жизнерадостной из Корсаковых, и подшутить надо мной она любила всегда. Я не оставался в стороне, применяя арсенал самых разных розыгрышей. Наверное, таким меня даже матушка в этом мире не видела. Сложно оставаться серьёзным, когда пробираешься в комнату к младшей сестре, которую знаешь, как облупленную. В том числе и то, что после пробуждения она вставляет ноги в домашние ботиночки, и ты связываешь их друг с другом шнурками, пока она спит.

Приведя себя в порядок, я надел домашние штаны и накинул рубашку. Сквозь распахнутую дверь моих покоев уже доносился дразнящий аромат сырников. Ковёр я сперва проверил рукой. Магия выветрилась, так что можно было спокойно по нему пройти.

Уроки сестры не прекращались, и, похоже, она доросла до того, чтобы продемонстрировать результат наглядно. Одно это вызывало у меня улыбку. Потому что было добрым знаком. После сегодняшней ночи и папки от Даши, которую я принёс матери, было особенно приятно.

Хороших новостей в этом доме был существенный недостаток.

Дом уже давно не спал. Передвигались по коридорам наши люди, на кухне суетливо гремели посудой. Я слышал, как сестра напевает что‑то у себя в комнатах, и как матушка отдаёт распоряжения по телефону. Запах сырников становился сильнее с каждым шагом, пока я не достиг столовой.

Распахнув двери, я тут же увидел их. Три горки нежнейших, румяных, с чуть поджаренным бочком там, где масло прихватило сильнее. Такое не подают на светских раутах, не едят на государственных приёмах. Это блюдо для семейного круга.

Рядом стояли миски густой сметаны – такой густой, что она не стекала с ложки, а падала тяжёлой белой складкой. В хрустальной вазочке блестело вишнёвое варенье с целыми ягодами. На отдельной тарелке лежали тонко нарезанные ломти копчёного мяса, мягкий сыр, горячие булочки с блестящей корочкой и маленькие пирожки с яйцом и зелёным луком.

И, конечно, на месте главы рода, как царь среди всего этого царства чревоугодия, возвышался кофейник, в котором уже исходил тягучим глубоким ароматом кофе для Анастасии Александровны.

– Мне уже нравится этот день, – произнёс я, прежде чем переступить порог.

Я был первым, и в этом ничего удивительного не было. Матушка вчера приказала спать, а Катя разбудила меня как раз тогда, когда я уже проспал достаточно, чтобы отдохнуть. Вряд ли, разумеется, глава рода просила дочь разбудить меня именно так, сестрёнка подошла к вопросу творчески.

Не успел я дойти до своего места, как в столовую вошла матушка. Уже в униформе, волосы уложены, глаза подведены. Однако я прекрасно видел несмотря на весь её боевой вид, эту ночь она так и не сомкнула глаз.

– Доброе утро, Ваня, – подойдя ближе, она чмокнула меня в лоб. – А где Катя? Я думала, она будет тебя будить.

– Доброе утро, мам.

Я помог ей сесть во главе стола, прежде чем ответить. И только когда матушка устроилась, я заговорил:

– По‑моему, она отправилась меня будить сразу после твоего приказа. Даже не оделась. Мам, меня смущает, что Катя носит такое…

В глазах старшей Корсаковой появилась усмешка.

– Ты только заметил, сынок? – уточнила она. – Я сама ей советовала модельный ряд. Девочка, которую ты мазал по ночам зубной пастой, давно выросла, Ваня. Ей уже пора видеть в себе не просто младшую в семье, а молодую женщину.

Я вздохнул и ничего не ответил.

Конечно, матушка была права. Но старшему мужчине в семье всегда сложно смириться с тем, что младшие девочки вырастают и становятся взрослыми. Я ведь знал её всю её жизнь, качал на руках, когда было страшно, помогла завязывать шнурки, играл с ней. Между нами не такая большая разница в биологическом смысле, но я был старше ментально, а потому окунался в это детство не как обычный ребёнок и видел в Кате больше, чем просто маленькую сестру.

А теперь, после всего, через что она прошла, конечно, она изменилась и стала взрослее. Но одно дело понимать это и другое – увидеть наглядное напоминание.

Я всегда знал, что Катя у нас очень красивая, но это было больше знание старшего брата, который по умолчанию воспринимает своих родственниц самыми лучшими во всём мире. А сегодня увидел больше, чем когда‑либо планировал, и стоило признать: да, девочка выросла в прекрасную девушку.

– Но я всё‑таки поговорю с ней о границах.

– Будь добр, – кивнула матушка. – Мнение брата в этом плане будет важно. А то у твоей сестры немного вольное отношение к приличиям.

– Просто она выросла не во всех местах, – усмехнулся я.

Вооружившись вилкой, я выбрал первый сырник с приятной тёмной корочкой и мягкой сердцевиной, и разделил его прибором, выпуская наружу горячий пар. Рот мгновенно наполнился слюной. Так что я поспешил положить на него немного сметаны и приправить это великолепие вареньем.

Именно этот момент выбрала Катя, чтобы войти в столовую. Слава богу, уже в топике и бриджах.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

– Утро доброе, – кивнула матушка.

У меня во рту уже был сырник, так что пришлось прожевать, прежде чем говорить.

– Пока ты переодевалась, всё уже почти остыло. Быстрее надо работать ногами, мелкая.

Катя совсем не по‑графски показала мне язык, садясь на свой стул.

Некоторое время мы молча завтракали. Редкое время тихого спокойствия, которым я наслаждался не меньше, чем сырниками. Но, как это обычно и бывает, тишина не могла длиться вечно.

– Я хочу показать, чему научилась, – объявила сестрёнка. – Ваню я, конечно, разбудила своими чарами, но это – детский лепет. А я умею кое‑что серьёзное.

– Уже? – очень аккуратно нарезая сырник на тарелке, вскинула бровь матушка.

– Мало, – чуть скривившись, ответила Катя. – Но я делаю успехи. Думаю, вам понравится.

– После завтрака на полигоне, – тут же объявила решение глава рода. – Сначала доешь всё, что у тебя на тарелке. И прекрати расхаживать по дому в нижнем белье, ты аристократка, соответствуй.

– Да я!.. – попыталась возмутиться Катя, но я добавил:

– Серьёзно, сестрёнка, я тебя, конечно, люблю. Но предпочёл бы не видеть всего, что нужно показывать только мужу.

Катя покраснела. Как обычно, в некоторых местах до неё доходило слишком поздно. Но если совсем недавно мы обсуждали Маргариту Витальевну Ростову и желание свести её со мной, теперь на повестке стоял другой вопрос. И понимание того, как это выглядит со стороны, ударило по моей младшей сестре сильнее.

Она не была глупой. Ей просто было шестнадцать.

– Простите, я не подумала.

– И вот после этого мы должны смотреть, какой ты универсальный маг, – со смешком прокомментировал я.

– Посмотришь, – нахмурив брови и ничуть не обидевшись, погрозила мне пальцем младшая Корсакова.

Матушка вмешалась, как и всегда.

– Дети, – строгим тоном, как будто нам не по много лет, а всего по пять. – Завтрак.

Мы вернулись к еде, и на этот раз уже я поднял новую тему.

– Кстати, предлагаю выбраться куда‑нибудь, чтобы отдохнуть семьёй. А то на балет я так и не попал, но мы же можем выйти в цивилизацию все вместе и просто провести один день без остального мира.

Катя тут же выдвинула предложение.

– В кино сейчас идёт новый фантастический боевик про космическую империю, которая сражается с инопланетными монстрами. Так и называется «Легион», – сообщила она.

Матушка взяла телефон в руку и поискала информацию.

– Там ограничение восемнадцать лет, – заметила она.

– Мам, меня похитили, чтобы изнасиловать, изуродовать и убить, – совершенно спокойно проговорила сестра. – Нарисованную кровь я как‑нибудь переживу.

Я видел, что воспоминание больше не довлеет над ней. Она проговорила факт, а не поделилась своими страхами и эмоциями. И это была ещё одна хорошая новость. Потому что когда человек говорит о случившемся ужасе со спокойствием, за которым не прячется боль, этот ужас перестаёт на него давить.

– Хорошо, – кивнула глава рода Корсаковых. – Я забронирую для нас ложу в кинотеатре. Только мы. И правда давненько никуда не выбирались всей семьёй.

Я улыбнулся, не скрывая довольства. На нас слишком много всего свалилось, чтобы не радоваться возможности провести нормальный семейный день. В конце концов, мы его заслужили.

* * *

Катя стояла на полигоне в том же наряде и босоножках, чуточку волнуясь, что выражалось в закушенной губе. Но в целом она была собрана и готова. Матушка и я стояли неподалёку – чтобы дать пространство для магии, но при этом не давить.

Младшая Корсакова закрыла глаза на мгновение, собираясь с духом окончательно, и объявила:

– Начинаю.

Десять металлических шаров, с которыми она раньше тренировалась, взлетели в воздух. Каждый двигался по своей траектории, не сталкиваясь, но пересекая пути друг друга. Скорость движения была разной, направления отличались. И даже просто смотреть на них все было сложно, а моя младшая сестра контролировала процесс так легко, как будто ей это ничего не стоило.

– Красиво, – прокомментировала матушка.

И Катя чуть вздрогнула от похвалы. Недостаточно для того, чтобы обронить предметы, которыми управляла, но заметно для глаза.

Мы с матушкой были целителями, а потому не видели универсальные чары так, как Катя. Мы видели результат, могли знать теорию, понять, что за заклинание применено по эффекту. Но она смотрела на мир иначе, и сейчас, похоже, решила продемонстрировать, что всё было не зря.

– Манекен.

Установленное на удалении деревянное тело из простых брёвнышек резко получило три удара от металлических шариков. Один просто стукнул в голову и мгновенно вернулся на прежнюю траекторию. Второй закружился у руки манекена, засвистел, а в следующую секунду бревно, изображающее конечность, отвалилось, отпиленное металлическим шаром. Третий вонзился в корпус с такой силой, что проломил в нём сквозную дыру.

Сила для каждого этого действия и контроль нужны были запредельными. Все три действия произошли практически сразу. И Катя, смотрящая на манекен, делала всё без задержки. При этом остальные шары продолжали вращаться по назначенным им траекториями.

– Впечатляет, – заметил я.

Катя улыбнулась краешком губ, и в следующую секунду чуть дёрнула пальцами, помогая себе жестом. Стоящий рядом манекен окружило шесть силовых полей. В них тут же устремились все десять шаров, но не смогли проломить защиту. Сила удара просто гасла внутри этой магической брони.

– Пулю удержит? – спросила матушка.

Катя легко кивнула и отвернулась от происходящего. Металлические шары продолжили долбить магическую структуру, и та держалась точно так же, как если бы сестра её контролировала напрямую.

– Удержит, – подтвердила она. – А ещё это поле может сделать так.

Она щёлкнула пальцами, и силовые поля сжались, мгновенно превращая деревянный манекен в труху, которую спрессовало в маленький аккуратный кубик размером со спичечный коробок. Будь я каким‑нибудь учёным, заинтересовался бы, какое у этой магии давление.

Но я был целителем и максимально далёким от науки человеком.

– Вот это было сильно, – прокомментировал я.

Сестра победно улыбнулась и шагнула в сторону, оставляя на своём месте точную копию самой себя. Ещё один шаг, и третья Катя появилась на полигоне. И пока первая махала нам рукой, вторая поправила волосы и рассмеялась неотличимо от настоящей Корсаковой.

Я использовал взор и хмыкнул. Все три были не настоящими. Катя в это время осторожно кралась позади нас под какими‑то чарами сокрытия. Металлические шары понеслись к копиям, прошивая их. Стоило клону получить удар, он исчезал безо всяких спецэффектов. А настоящая Катя появилась за нашими спинами, как только исчезла последняя копия.

– Вот как‑то так, – объявила она, и металлические шары вернулись каждый на своё место. – Что скажешь теперь, братец? Будешь ещё комментировать мои магические способности?

Мне оставалось только выставить ладони в защитном жесте. Матушка же подошла к дочери и резко обняла её. Катя несколько секунд растерянно смотрела на неё, а после обхватила главу рода руками.

– Я горжусь тобой, моя маленькая, – услышал я голос матери.

– Спасибо, мам, – ответила сестра.

Я подошёл к ним и обнял обеих сразу.

– Ты чертовски сильная, сестрёнка. Я даже не знал, что ты сможешь такими чарами пользоваться.

Катя улыбнулась, но глаза не открывала. Мне даже использовать магию не пришлось, чтобы осознать, что она сейчас сдерживает слёзы счастья, а потому не поднимает веки.

– Там всё не так просто, – признала она. – Но после того, что сотворил со мной Миронов, я поняла, что не хочу больше зависеть от чужой милости. Не хочу, чтобы меня спасали, потому что сила у меня самой, в руках. Так что я была замотивирована учиться. Тяжело, но я справлюсь. Обещаю, мам.

Матушка поцеловала её в лоб и первой разорвала объятья.

– После такого мне нужен ещё один завтрак, – объявила она. – Хотя бы чашку кофе. Ты, Катя, просто не представляешь, что сделала. Такому учатся годами, а ты освоилась за пару недель.

Сестра смущённо дёрнула плечом.

– У меня было много сил, времени и достаточно глупости, чтобы сказать об этом учителю. Так что программа у меня очень сильно отличается от того, что обычно дают начинающим универсалам. Я не хотела говорить, пока не получится что‑то достаточно серьёзное, чтобы показать.

– И произвести впечатление, – глядя в сторону спрессованного манекена, добавил я. – Сильное впечатление.

Матушка взяла нас обоих за руки и решительно повела обратно в дом. На лице Анастасии Александровны цвела счастливая улыбка.

Потому что Катя была права. Всё было не зря.