Текст книги "Корсаков. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Кощеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 63 страниц)

– Ваше сиятельство, я провожу вас в ложу её императорского высочества, – предупредил он. – И она попросила не снимать форму, если вы приедете в ней.

Я улыбнулся и, кивнув, последовал за бойцом Долгоруковых.

В холле было пусто, из зала доносились отголоски музыки. И, кажется, топот танцоров на сцене. Мы поднялись на третий этаж по выложенной красной дорожкой лестнице, и гвардеец передал меня другому охраннику Долгоруковых.

Тот не стал полагаться только на собственные глаза. Меня ощупали крайне внимательно, отобрали телефон, затем просветили сканером.

– Её императорское высочество ждёт вас, ваше сиятельство, – сообщил гвардеец, возвращая мне телефон.

Передо мной открыли дверь, и я, откинув алый полог, шагнул в ложу наследницы престола.

Глава 22

Кремль, личные покои великого князя .

Императрица ворвалась к Виктору Павловичу разъярённой фурией. В руках она сжимала смятые листы, по обрывкам текста на которых было ясно, что это логи внутренней сети Долгоруковых. Его императорское высочество улыбнулся, поняв, что станет темой разговора.

– Витя, что ты наделал⁈ – воскликнула государыня.

Сейчас она не выглядела той императрицей, которая проводила приёмы и вершила судьбу огромной страны, и совсем не подтверждала своё прозвище Железная. Женщина перед великим князем скорее могла бы претендовать на Напуганную.

– А как ты думаешь, Катя? – спокойно поинтересовался Виктор Павлович. – У тебя же в руке распечатка нашей закрытой сети, к которой ты не должна иметь доступа.

Екатерина Юрьевна швырнула бумаги ему в лицо. Его упрёк пролетел мимо неё и никак не снизил ярости.

– Ты дал ей доступ! – всё ещё не думая понижать голос, обвинительным тоном заявила императрица. – И даже не скрыл документы!

Он спокойно принялся распрямлять листы. Каждая такая копия имела свой код, чтобы всегда было возможно определить, откуда она взялась. И эту Виктор Павлович знал прекрасно. Кате доложил сердобольный великий князь Анатолий Семёнович, который всегда к Екатерине неровно дышал.

Надеялся, что она однажды найдёт в нём замену Михаила Константиновича. Наивный дурак даже не представлял наверняка, что его возлюблённая принесёт куратору жандармерии прямое доказательство предательства рода.

– Твоя дочь будущая государыня, Катя, – вкрадчиво проговорил Долгоруков. – И сегодня, если я прав, она станет на шаг ближе к этой цели. А если бы ты хотела скрыть то, что вы натворили, нужно было думать об этом прежде, чем просить отца убрать собственную подругу.

Её императорское величество рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

– Я не просила, – произнесла она сквозь ладони.

– Ну, можешь так Дашке и сказать, – пожал плечами Виктор Павлович, – она, может быть, даже поверит. Но теперь‑то, когда даже Корсаков с минуты на минуту узнает, мне ты можешь сказать, почему не остановила его?

Железная Екатерина ссутулила плечи и тяжело вздохнула.

– Я испугалась. Миша тогда заявил мне прямо в лицо, сразу, как переспал со мной, что ему всё понравилось, но он хочет теперь посмотреть других. Я знала Настю прекрасно, она бы отказала ему, она же не такая дурочка, как я, – тяжело роняя наполненные горечью слова, проговорила императрица. – Но я подумала, а вдруг? Вдруг она сможет меня превзойти?

Виктор Павлович долго молчал. И в этом молчании она слышала столько осуждения, что впервые за много лет ощутила себя той девицей, которую Долгоруковы уже однажды рассматривали с осуждением. Когда Михаил Константинович привёл её к клану впервые и представил как свою будущую невесту.

«Императрица и шлюха в одном флаконе», – высказался тогда великий князь Павел Георгиевич, престарелый отец Виктора и Анны.

И сейчас, сидя перед великим князем, Екатерина Юрьевна впервые осознала, почему ей никто не дал исцелить бесплодие. Потому что Долгоруковы получили от неё наследницу и больше не нуждались в Шереметевой на троне. И защитились от возможных бастардов.

Единственная причина, почему её не скинули сразу и не поставили регента – слишком много потрясений для страны за короткий период. Смерть императора, резня благородных, которые могли расшатать Российскую империю изнутри и активно к этому вели. Если убрать ещё и государыню, особенно после того, как она подписала указы о казни десятков благородных семейств, это могло стать слишком тяжёлым ударом для страны.

И Долгоруковы ждали всё это время, когда наступит час, в который можно будет вонзить Железной Екатерине ржавый нож в спину. Не своими руками, как всегда. И при этом не снимая с себя вины, но…

Екатерина Юрьевна прекрасно понимала, великий князь не стал бы подставляться под удар Корсакова, если бы не был уверен, что Долгоруковы это переживут. Именно ради этого он так долго ходил вокруг Ивана, подкармливая его то сведениями, то благами. Вернул большую часть имущества Корсаковых, озвучил предложение взять Настю в жёны.

Всё ради момента, когда Даша окончательно отвернётся от матери, и запачкавшую руки императрицу можно будет убрать. Кто такие Корсаковы? Да никто теперь, ими можно вертеть так, как пожелает лично великий князь Долгоруков. А он, в свою очередь, ещё и наследницу престола к себе расположил так, что та собственную мать ни видеть, ни слышать не хочет.

Её карту разыграли, и оставалось только ждать, когда отправят в сброс.

– И ты не стала мешать отцу, – наконец нарушил тишину Виктор Павлович. – Что ж, дочерью ты можешь гордиться. Тебе почти удалось превратить её в декоративную дурочку, которую ничему не научили, чтобы ты могла править из‑за её спины. Но теперь времена изменились, и хотя много лет упущено, я сделаю из неё настоящую императрицу. А ты пока начинай собирать вещи. Как только будет можно, Корсаков возьмёт Дашу в жёны. И они станут законными правителями Российской империи. Советую оставить попытки подготовить себе запасной аэродром в нашей стране. Подумай о берегах Франции – говорят, там отличная погода и умелые мужчины. Теперь, когда ты уже можешь заново родить, может быть, там найдёшь своё счастье.

– Ты изгоняешь меня? – вскинула голову она.

– Побойтесь бога, ваше императорское величество, – выпрямившись, усмехнулся он. – Как можно, вы ведь ещё не подписали отречение в пользу дочери.

* * *

Личная ложа императорской семьи. Корсаков Иван Владимирович .

Первое, что бросилось в глаза – освещённая сцена, где длилась последняя часть балета. Лампы были достаточно яркими, чтобы я мог разглядеть в их отсвете Дашу, сидящую в ложе в компании одного гвардейца.

Она повернулась ко мне, и на её лице появилась счастливая улыбка.

– Ты всё‑таки успел.

Я шагнул ближе, мои пальцы коснулись её руки, и я поцеловал её ладонь.

– Спешил как мог, Даша, – ответил я, прежде чем поднять голову и поцеловать её уже в губы.

Наследница престола мгновенно растаяла, оставив после себя только влюблённую девушку. Мы оба знали, что сейчас кто‑то обязательно смотрит в сторону императорской ложи, и уже через десять минут где‑то непременно появится снимок, на котором будущая императрица целуется с целителем в повседневной форме.

Но это не мешало ни мне, ни ей.

Руки Даши обхватили меня за шею, и она первой разорвала поцелуй, но не открывала глаз.

– Я видела новости, – прошептала она, прижимаясь лбом ко мне. – Сразу поняла, что ты не бросишь людей, пока не закончишь. это одновременно заставляет меня тобой гордиться и в то же время немножко обижаться.

Я коротко посмеялся в ответ и погладил её по спине.

– Это мой долг, ваше императорское высочество, – ответил я. – Ты звала меня для разговора, я готов, если ты готова.

Она с сожалением разорвала объятия и повернулась к гвардейцу, который старательно делал вид, будто личная жизнь подопечной его не касается.

– Тимур, малая переговорная готова?

– Готова, ваше императорское высочество.

Я подал руку, и Даша поднялась из кресла. Я демонстративно окинул её внимательным взглядом.

– Прекрасно выглядишь, – проговорил я, чуть сильнее сжимая пальцы на её руке.

Даша улыбнулась в ответ.

– Спасибо.

Мы вышли из ложи, и под охраной гвардейцев Долгоруковых дошли до небольшой комнаты с длинным столом и несколькими стульями вдоль него. Охрана оставила нас наедине, перегородив оба выхода – в общий коридор и куда‑то в подсобные помещения. Запасной путь для будущей императрицы наверняка был проверен тщательно на случай возможного нападения. Я почти уверен, что после нападения на меня охрану Дарьи Михайловны усилили до предела.

На столе уже разместились графин с водой, бокалы, бутылка вина и ваза с фруктами. Комната, разумеется, не предназначалась для переговоров. Она здесь существовала для того, чтобы богатые и благородные господа и мадемуазели могли высказать понравившимся артистам своё восхищение. Судя по нескольким диванам, расставленным вдоль стен, иногда без слов.

Я догадывался, о чём именно хотела сообщить мне будущая государыня. Я не дурак, и она не глупая, из звонка уже было ясно, к чему всё идёт. Но это не значило, что я сейчас буду обвинять её и рвать только начавшиеся отношения, как истеричка. Я Шекспира читал, знаю, чем кончаются такие истории, в конце концов.

– Прошу, – я помог ей опуститься на стул, и Даша тут же взяла лежащую за вазой с фруктами папку.

Когда документы оказались в её руках, взгляд наследницы престола изменился. Вместо радости от встречи, гордости за своего молодого человека и любви там поселился страх и боль. А потому я сел не напротив, где уже был выдвинут стул для меня, а рядом.

И взял её за руку.

– Ваня.

Я приподнял её подбородок так, чтобы она смотрела мне в глаза. Дыхание Даши от прикосновения тут же изменилось, на щеках проступил уже успевший отступить румянец. И она на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь этим простым, но чувственным контактом.

– Даша, я не стану делать вид, будто не понимаю, что сейчас творится в твоей голове, – когда она снова смотрела на меня, проговорил я. – Что бы ты ни собиралась мне сейчас рассказать, это никак не повлияет на то, как я к тебе отношусь.

И она поняла сразу.

– Ты уже знаешь…

Я пожал плечами и улыбнулся.

– Ну, я не считаю себя последним идиотом, милая. Так что кое‑что знаю, о чём‑то догадываюсь, что‑то только подозреваю. Ты сама сказала, что мы будем говорить о нашем происхождении, а значит, вариантов не так уж и много. Единственное, что объединяет нашу историю – это конфликт Анастасии Александровны Корсаковой и Екатерины Юрьевны Шереметевой.

Несколько секунд она смотрела на меня, сжимая пальцами мою руку. Я безо всякой магии видел, как важно было для Даши то, что я сказал. И как она не успокаивается полностью, но чуть‑чуть, самую малость, разжимает тиски страха на сердце.

– Я должна была тебе рассказать сама, чтобы между нами не было ничего, что могло бы заставить тебя смотреть на меня, как на врага, – произнесла она, после чего сглотнула и добавила: – Я не могла держать от тебя это в тайне.

– Я понимаю, – я погладил свободной рукой её по щеке, отчего она закрыла глаза и прильнула к моей ладони. – Рассказывай.

Она оторвалась от меня со вздохом, выдавая нежелание возвращаться на грешную землю, но всё же раскрыла папку. Я не смотрел на документы, а подпёр подбородок кулаком и открыто любовался сидящей рядом со мной девушкой.

До этого я видел её в форме прокуратуры, но даже тогда она оставалась собой, потому что не исполняла роль. А в этот момент это была не просто Даша, которую я хотел, как женщину, и не наследницей престола, которая награждала меня за спасение. Это была Дарья Михайловна Долгорукова, служащая прокуратуры.

И это была ещё одна прекрасная грань будущей государыни.

– Я не могу читать такое, когда ты так смотришь, – покраснев до кончиков ушей, негромко произнесла она. – У нас серьёзный разговор, Ваня.

Я закрыл папку перед ней и вздохнул.

– Мою матушку подвергли магическому воздействию, чтобы свести с моим будущим отцом. Она отказалась от возможности бороться за супружество с твоим отцом. Судя по тому, что ты провела расследование и собрала целую папку доказательств, Долгоруковы были прекрасно осведомлены.

Даша кивнула.

– Ты уже знаешь…

– Без деталей, и буду благодарен, если ты мне их назовёшь.

Она вздохнула, прежде чем ответить, но к папке больше не потянулась.

– Всё началось с того, что мой отец переспал с моей матерью до того, как вопрос с выбором невесты вообще возник. Юрий Петрович Шереметев узнал об этом и пошёл к Лопухиным. Я не знаю, кто именно был исполнителем, но Анастасия Александровна Корсакова оставила все попытки сблизиться с моим отцом и очень быстро сошлась с твоим.

Я помолчал, ожидая продолжения.

– У меня есть доказательства, что переговоры с Лопухиными велись, что Долгоруковы были в курсе. И что моя мать не сделала ничего, чтобы остановить это, хотя знала прекрасно. Есть стенограмма разговора между ней и главой рода Шереметевых. А ещё…

Я коснулся её руки и улыбнулся.

– Говори свободно, милая. Не ты это делала, не тебе и виноватой быть. К тому же ты уже сделала больше, чем кто‑либо, ты принесла мне целую папку доказательств.

– Есть список, утверждённый Шереметевыми, где указано, что получили другие ветви Корсаковых за то, что они не стали спасать твою мать.

Это тоже не было новостью. Собственно, были причины, почему мы не общаемся с другими семьями некогда очень крупного клана. Конечно, никто прямо не говорил об этом, но в приличном обществе выступить на стороне Анастасии Александровны были обязаны все Корсаковы.

Но, очевидно, кусок от Шереметевых был полезнее. Потому что его можно было уже сейчас потрогать руками, а на другой чаше весов были столкновения с Шереметевыми, чью дочь император уже валял на простынях. Безнадёжное дело, прямо скажем.

– Я могу забрать эту папку с собой? – уточнил я.

Даша кивнула и протянула её мне.

Я взял документы и отложил на другой конец стола. Наследница престола вскинула бровь, удивлённая моими действиями. А я притянул её к себе и поцеловал. Она сперва была отстранённой, но после ответила.

С жаром и такой страстью, что мне стоило больших усилий не перейти дальше черты.

– Спасибо, – прошептал я, разрывая поцелуй.

– Ты совсем на меня не злишься? – спросила Даша, когда смогла отдышаться и заговорить.

– Нет, конечно, – ответил я, продолжая гладить её по спине. – Ты не виновата в том, что натворили наши семьи до нас. Я не дурак, чтобы путать виновного и его родственников. Ты сделала больше, чем я рассчитывал – ты дала мне базу. А я уже найду виноватых, тем более что Лопухин у меня в крупном долгу. Так что теперь я знаю, что с него спрашивать.

Даша прильнула к моей груди и провела пальцем по форменным пуговицам.

– Я так боялась, что ты разозлишься.

– Но всё равно поступила правильно. Это я ценю больше, чем любые слова.

В комнату постучали крайне аккуратно. И Даша, не разрывая объятий, разрешила:

– Войдите.

Створка распахнулась, впуская гвардейца внутрь. Он мгновенно оценил обстановку и убрал руки от оружия, висевшего на поясе. Я улыбнулся этой реакции и поцеловал наследницу престола в макушку.

– Ваше императорское высочество, – обратился к ней боец Долгоруковых. – Вас ждут в Кремле.

Она кивнула и, взяв меня за руку, первой шагнула в сторону выхода. Я прихватил папку с собой, и мы вместе выбрались в коридор.

– Ты так и не посмотрел балет, – усмехнулась Даша, практически повиснув на моей руке.

– Я увидел кое‑что важнее, – ответил я. – Тебя.

* * *

Сидя в машине, я листал папку и уже не был таким добрым и весёлым, как с Дарьей Михайловной в комнате. Какая может быть терпимость, когда у тебя в руках доказательная база для мести за мать? Но и бездумно бросаться на Лопухиных, чтобы вырезать их всех, я не собирался.

Война против менталистов – так себе идея. Да и так ли виноваты они на самом деле? Шереметев помер, возможно, тоже с помощью Лопухиных, а не сам по себе. Императрица знала обо всём и не препятствовала?

И получила всю выгоду от того, что устроил её папаша.

Но убивать мать будущей супруги – это уже как‑то слишком даже для самого плохого анекдота про тёщу. Государыня – не богатая аристократка, с ней просто не выйдет. Да и мой папаша… Кажется, мне всё‑таки придётся его навестить, чтобы поговорить по‑мужски.

Однако всё это будет возможно только после того, как я покажу доказательства матери. Как бы я ни горел желанием отплатить врагам Корсаковых за то, что они сделали, именно с разговора с ней всё начнётся.

Не потому, что она глава рода. Не потому, что я верный сын.

Потому что у неё есть право знать.

Глава 23

Особняк дворянского дома Корсаковых, кабинет главы рода .

Анастасия Александровна не спала.

В этом уже давно не было ничего удивительного. Последние месяцы вообще странно относились ко сну. То его не хватало, потому что Иван опять оказывался в центре очередного безумия, то он не шёл, потому что всё было слишком хорошо, а после долгих лет неудач тоже нужно привыкнуть доверять простым человеческим радостям.

Она сидела в кабинете главы рода, который давно стал не только рабочим местом по статусу внутри семьи, но и личной территорией, где можно было не прятаться от самой себя. Взгляд Анастасии Александровны давно скользил по одним и тем же строкам, не цепляясь за смысл.

Иван должен был вернуться с балета.

У её необычного сына уже давно получалось превращать заурядные светские мероприятия в начало очередной главы большой политической катастрофы. Иногда Анастасия Александровна ловила себя на мысли, что если Иван однажды просто сходит в театр, поцелует девушку, проводит её до машины и вернётся домой, она лично велит поставить свечу за здравие всех причастных.

Но сегодня театр был меньшей проблемой. Глава рода Корсаковых и по совместительству глава корпуса целителей прекрасно знала, когда что‑то, требующее целителей, происходит в Москве. Обрушение здания после взрыва газа, десятки пострадавших, госпитали, закрывшие приём из‑за отсутствия свободных мест, куда можно хотя бы посадить пациента. Иван с Метёлкиным были не единственными целителями, которых привлекли для спасения, но именно они двое были одни на тридцать четвёртый госпиталь.

Анастасия Александровна имела доступ к переписке детей. И потому увидела сообщение Дарьи Михайловны. Наследница престола не стала отрывать Ивана от людей. Просто попросила приехать, если успеет.

Хорошая девочка.

Анастасия Александровна усмехнулась про себя.

Нет, Дарью Михайловну Долгорукову было неправильно считать девочкой, хоть та и была молода. Будущая государыня. Ещё только начинающая свой путь, но уже начавшая осознавать, какой нужно быть, чтобы стать достойной короны Российской империи. Просто иногда будущие государыни тоже бывают хорошими девочками.

В коридоре послышались шаги, и Анастасия Александровна сразу поняла, что это Иван. Ей даже не нужно было смотреть оповещение от службы безопасности, чтобы узнать родного сына по походке.

Дверь открылась без стука. Он вошёл в кабинет в форме целителя, с папкой в руке.

Он не переоделся, хотя в корпус был доставлен соответствующий случаю костюм. И почему‑то от этого гордость наполнила грудь матери. Как будто один этот факт доказывал, что она вырастила достойного сына.

Одного взгляда на папку хватило, чтобы понять: свеча за спокойный вечер сегодня не понадобится.

– Доброй ночи, мам.

– Доброй, Ваня.

Он закрыл дверь, и Анастасия Александровна сразу осознала, что Иван принёс не просто папку. На его лице не появилась та улыбка, с которой он обычно смотрел на них с Катей. Он был холоден, почти равнодушен, собран и спокоен. Слишком спокоен для восемнадцатилетнего юноши и слишком взрослый для сына, которого она когда‑то держала на руках.

Анастасия Александровна положила отчёт на стол.

– Катя уже спит, – сказала она.

– Хорошо, – ответил он, подходя к столу и кладя папку перед ней.

Она физически ощутила, как тяжело ложатся документы. Что бы там ни было, Иван принёс их, как очередную бомбу, которая снова перевернёт мир.

– Это от Дарьи Михайловны? – спросила глава рода Корсаковых.

– Да, – легко кивнул он, и на его лице впервые с порога появилась тёплая эмоция.

– И как? Понравился балет? – с улыбкой уточнила Анастасия Александровна.

После разговора с сыном она опытным путём узнала, что, если думать о Дарье Михайловне не как о Долгоруковой, наследнице престола, будущей государыне, а как о простой девице… То ничего не случается. Блок, о котором говорил Иван, не срабатывал на «какую‑то девицу», потому что когда блок ставили, никакой Дарьи Михайловны ещё и в проекте не было.

Иван всё же чуть улыбнулся.

– Балет я не видел.

– Я так и подумала, – усмехнулась в ответ не глава рода Корсаковых, а женщина, вырастившая этого невозможного молодого мужчину.

И снова она почувствовала гордость. Он вырос, стал не просто взрослым, а тем самым мужчиной, о котором рассказывают легенды в благородном обществе, но никто его вживую не встречал. А она не встречала, она знала его всю его жизнь.

И каждый раз, когда Иван напоминал, что любит мать и сестру, её сердце трепетало. Никакой граф, никакой великий князь, никакой император не стоили и мизинца по сравнению с ним.

– Я не зря заехал на балет, – продолжил улыбаться Ваня, прежде чем сесть в кресло. – Это было замечательное завершение дня.

В этой улыбке было достаточно, чтобы Анастасия Александровна на миг перестала смотреть на папку.

Сын любил Дарью Михайловну. Не как женщин Корсаковых – иначе, как и положено мужчине, когда он находит ту самую женщину.

Это уже давно была не догадка, не политическое удобство, не юношеская увлечённость, которую можно было списать на красоту наследницы престола и внезапно открывшиеся перспективы. Он любил Дарью Михайловну Долгорукову так же спокойно, как делал всё важное. Без суеты, без просьбы разрешить, без внутреннего торга.

И Дарья, кажется, любила его.

От этой мысли на сердце становилось теплее. Слишком долго Анастасия Александровна жила в мире, где такое невозможно, потому что общество обязательно накажет пару за чувства. Где власть непременно окунёт одного влюблённого в кровь, а второго втопчет в грязь.

Её взгляд снова упал на папку, и тепло никуда не ушло, но рядом с ним встало что‑то холодное.

– Что здесь, Ваня?

Господи, какой же он взрослый.

Иногда это радовало, а иногда пугало до чёртиков. Иногда хотелось ударить судьбу по рукам и спросить, зачем она дала её ребёнку такие глаза. Глаза не юноши, а многое повидавшего мужчины, который уже прошёл через ад и теперь смотрел на мир так, будто ждал от него очередного удара. Как будто он уже не верит, что может быть иначе, когда кругом враги, и нужно бороться за право дышать, а не только за место под солнцем.

Как бы Анастасия Александровна ни старалась, а всё детство Вани и Кати оставалось детством в доме, где мать проиграла будущее семьи. И на одной лишь воле и упорстве старалась дать хотя бы детям то, чего уже не было у неё самой. Но ошибку, пусть и совершённую под воздействием менталиста, как подозревал Иван, и как уже боялась признавать она сама, нельзя было отыграть.

И нельзя было себе простить.

– О тебе, – сказал Иван.

Она медленно выпрямилась.

– Обо мне?

– О том, что с тобой сделали.

В кабинете стало очень тихо.

Снаружи где‑то далеко прошла машина. В доме скрипнула доска, видимо, кто‑то из охраны сменил позицию в коридоре. Всё это было обычными звуками ночи. Анастасия Александровна слышала их каждый день.

Но сейчас почему‑то особенно отчётливо.

– Ваня, – произнесла она осторожно, – если речь о моём браке…

– О нём тоже, – легко подтвердил кивком сын.

Он уже всё решил, всё узнал. Снова сдержал слово и в очередной раз доказал, что вырос из того крохотного мальчика, что Анастасия Александровна когда‑то держала на руках и плакала от счастья. Теперь хотелось плакать от боли, которая нахлынула снова, как и каждый раз, когда Иван поднимал эту тему.

– Я давно взрослая женщина, – начала она.

– Знаю.

– И не всякая глупость молодости требует расследования через двадцать лет.

Иван посмотрел на неё так, что она замолчала. И в этом взгляде не было ни мальчишеского упрямства, ни юношеской обиды за мать, ни желания немедленно поставить весь мир на колени. Там было другое.

Он уже знал. И пришёл не спрашивать разрешения, он принёс ответы, и она их прочтёт.

– Мам, – произнёс Иван, – ты имеешь право прочитать это сама. До того, как я начну с кем‑то разговаривать. До Лопухиных. До Долгоруковых. До кого угодно. Это твоя жизнь. Не моя месть.

Анастасия Александровна почувствовала, как пальцы сами ложатся на край папки. Ещё не открыла, но уже была внутренне готова пережить очередную боль. Точно так же, как переступала через всё, чтобы защитить собственных детей от мира.

– Ты уже прочитал? – спросила она, хотя ответ и был очевиден, но это позволяло оттянуть момент.

– Да.

Просто, коротко, откровенно. Как и должно поступать целителю – не давая призрачным страхам пациента поднять голову. Есть диагноз, есть лечение, и есть воля человека, который поставит тебя на ноги, хочешь ты того или нет.

– Дарья? – ещё один вопрос, который вырвался сам, потому что всё внутри уже сопротивлялось.

Не открывать папку. Не знать. Подчиняться. Ей нельзя рваться на свободу. Потому что ей запрещено знать правду. Оставайся маленькой, незаметной и живи, пока и это не потеряла.

– Это она собрала, – произнёс Иван.

И в этой короткой фразе снова проступило то, что он на самом деле чувствовал. Сам факт, что наследница престола сделала для него, для них. Он вызывал у Ивана гордость. Он гордился Дарьей.

Вот же проклятый мир. В нём можно было одновременно принести матери доказательства её разрушенной судьбы и гордиться девушкой, которая эти доказательства нашла.

– Хорошая будущая государыня, – тихо сказала Анастасия Александрона, чувствуя, как сдавливает горло. – И хорошая девочка.

Он улыбнулся, правильно понимая, что для неё любая молодая девица всё равно будет девочкой. Как он сам всегда будет для матери сыном, которого она однажды взяла на руки совсем крохой, и с тех пор так и видит его маленьким, нуждающимся в её тепле и любви больше, чем кто‑либо на свете когда‑либо заслуживал её мимолётного внимания.

– Ты её любишь?

– Да.

Слишком просто.

Без смущения, без ухода в сторону, без «мам, не сейчас». Иван признавал этот факт так же легко, как и любые другие вещи. Без попытки прикрыться, спрятаться. Именно так, как и должен отвечать мужчина.

Анастасия Александровна кивнула.

– Тогда я постараюсь не возненавидеть её за то, что она принесла тебе эту папку, – произнесла она.

– Она боялась именно этого, – ответил сын, не торопя мать, не сводя взгляда с её лица, но и не давая отбросить папку, как ядовитую змею.

И рядом с ним снова хотелось верить, что пока она смотрит, пока он рядом, она может сделать ещё один шаг. К правде, к свободе, к тому, что чужое влияние отступит. Даже если больно, даже если страшно. Она может сделать шаг вперёд, потому что её дети рядом.

И это важнее чужого навязанного страха.

– Умная девочка.

– Женщина, мам.

Анастасия Александровна на миг прикрыла глаза.

Все они слишком быстро становились женщинами, когда старшие рода вспоминали о престоле.

Она открыла папку.

Первый лист оказался хронологией: сухие строки, даты, имена, приёмы, встречи, пометки Долгоруковых. Так писал бы действующий прокурор, собирая дело перед тем, как дать ему ход. И одного этого хватило для того, чтобы глава рода Корсаковых осознала: здесь если не всё, то практически все факты.

Факты, которые принесла дочь Железной Екатерины, санкционировавшей уничтожение собственной подруги.

Анастасия Александровна читала быстро. Слишком быстро для человека, который видит подобное впервые. Но она видела всё это не впервые, это была её жизнь, которую изложили со стороны посторонние люди в то время как она находилась внутри и считала всё совершенно не тем, чем оно было на самом деле.

Стыд, ошибка, молодость, слабость, дурная влюблённость. Наказание за то, что когда‑то слишком много захотела.

Она перевернула страницу.

Михаил Константинович Долгоруков.

Екатерина Юрьевна Шереметева.

Юрий Петрович Шереметев.

Лопухины.

Анастасия смотрела на фамилии, и где‑то внутри поднималось не удивление, а мерзкое, почти физическое узнавание. Вот оно то, что всегда стояло за спиной, но не имело лица.

И даже наведённый страх отступил перед растущей в груди яростью.

Всё, чем она жила эти двадцать лет, большую часть собственной жизни, и считала собственной ошибкой, теперь разворачивалось перед ней чужой интригой. Просто за то, что она существовала, а Катька не удержала ноги вместе, её уничтожили, унизили и растоптали. Превратили умную и способную девицу в напуганную мать, которая пыталась удержать мир, пока растут её дети.

– Юрий Петрович, значит, – произнесла она. – А Катя знала. Разумеется, она знала.

Перед её глазами вставала не Железная Екатерина, а та самая Катя, которую она считала своей подругой. С которой они прошли столько, что тогда им, восемнадцатилетним дурочкам, казалось, будто они были вместе всю жизнь. И которая схватилась за нож, едва ей привиделась опасность от подруги.

Иван не торопил, не вмешивался и не говорил ничего, давая ей прожить всё от начала до конца. Она видела без всякого целительского взора, как в нём кипит ярость, как он сдерживает себя от того, чтобы устроить ещё одну войну родов, в которой все виновные в её боли проиграют.

Мальчик, который когда‑то тянул ручку к ней, теперь стал сыном, готовым сжечь мир за то, что мир с ней сделал.

– Я не знала всей правды, – после долгой паузы проговорила она. – Но Катя… Она после моего брака смотрела на меня не как подруга. Она меня боялась. Тогда мне казалось, что она боялась за меня, а теперь… Она боялась, что воздействие спадёт.

Иван промолчал, позволяя ей выговориться до конца.

– Я думала, это из‑за неловкости, – продолжила Анастасия. – Она получила Мишу. Я получила… твоего отца. Я ведь уже не могла вернуться, не могла занять место рядом с наследником престола, даже если бы захотела. Никто не пустил бы разведённую женщину до императора.

– Здесь есть стенограмма её разговора с Юрием Петровичем.

Пальцы Анастасии на мгновение сжались на бумаге.

– Не сейчас, – сказала она.

– Хорошо, – не стал давить он, давая ей самой выбрать, что и когда узнать до конца.

Анастасия перевернула ещё лист и застыла.

Там уже не было светской хроники, только сухие заключения. Старые, осторожные, мерзко аккуратные. Она читала и вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Не потому, что слова были неожиданными. Потому что они слишком хорошо ложились на старые шрамы.

Отказаться. Не идти. Не писать. Не просить. Не возвращаться. Не унижаться. Не вмешивать Долгоруковых. Не смотреть в сторону Михаила Константиновича. Не думать, что могла иначе. Принять. Терпеть.