Текст книги "Корсаков. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Кощеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 63 страниц)

– Пятый канал ты пропустил, Федя, – заметила Екатерина Юрьевна.

Фёдор Викторович склонил голову.

– Через благотворительные фонды?

– Именно.

На другом конце стола пожилая женщина с жёстким лицом и идеально уложенными седыми волосами чуть заметно поморщилась. Анна Олеговна Шереметева отвечала за семейные фонды так давно, что половина московских приютов, больниц и училищ существовала как будто бы сама по себе, хотя на самом деле кормилась из шереметевской руки.

– Благотворительность не занимается оружием, Катя, – сказала она.

– Благотворительность занимается помещениями, транспортом, гуманитарными складами, учебными программами, охранными договорами и международными поставками оборудования, тётя Аня, – ответила её императорское величество. – Если в одной из машин под видом генератора едет разобранный станковый комплекс, это не оружие фонда. Это ошибка подрядчика. Во всяком случае, раньше это было бы ошибкой подрядчика. Когда поправки начнут действовать, а они начнут, подобная перевозка превратится в уголовное дело с конфискацией всего маршрута.

Анна Олеговна поджала губы.

– Ты предлагаешь закрыть гуманитарные коридоры?

– Я предлагаю перестать считать жандармов идиотами, – хмыкнула Екатерина Юрьевна. – Особенно после того, как им дали политическое разрешение не быть идиотами.

Николай Юрьевич холодно усмехнулся.

– Как удобно. Сначала Долгоруковы через свою девочку навязывают всем правила. Потом ты приходишь сюда и объясняешь, что сопротивление бесполезно.

– Сопротивление не бесполезно, Коля, – повернулась к нему императрица. – Оно дорого. А я не вижу смысла платить за красивое право проиграть.

Несколько глав младших ветвей переглянулись, и Екатерина Юрьевна это заметила. Не стала давить сразу, дала им самим ощутить, что Николай Юрьевич вцепился в старую модель, а она говорит о деньгах, сроках, людях и новых правилах.

Первым не выдержал Лев Аркадьевич, отвечавший за внешние поставки. Худой, с длинными пальцами пианиста и лицом человека, который спит только в самолётах.

– Если промышленное оборудование закрывается, у нас зависнут две балтийские линии и казахский транзит, – сказал он. – Не насмерть, но на три‑четыре месяца точно. Там всё завязано на универсальные контейнеры. Проверки по новому стандарту убьют сам смысл маршрута.

– Не убьют, – ответила Екатерина Юрьевна. – Разделят. Чистое оборудование пойдёт через прежние компании. Всё, что может быть истолковано как комплектующие к тяжёлым системам, выводится на отдельного оператора с публичным договором страхования и сопровождения.

Лев Аркадьевич нахмурился.

– Публичным?

– Да.

– Ваше императорское величество, вы понимаете, что слово «публичный» рядом с такими грузами обычно означает «мёртвый»?

– Обычно – да, – не стала спорить та. – Поэтому оператор будет не просто оружейным. Он будет оператором сертифицированной перевозки опасного имущества. Химия, медицинские изотопы, артефакты, тяжёлые энергетические узлы, элементы промышленной защиты. Оружие попадёт туда не как оружие, а как один из классов риска. И тот, кто захочет перевезти что‑то спорное, придёт не к контрабандисту с левой печатью, а к нам. Потому что наша печать будет дешевле, чем пытаться объяснить прокурору, почему под видом компрессора ехал блок наведения.

– Это не серая схема, – заметил Николай Юрьевич.

– Умница, Коля. Ты почти понял.

Он медленно повернулся к ней.

– Осторожнее.

– А то что? – спросила Екатерина Юрьевна. – Выгонишь меня из дома, в котором половина людей уже считает, сколько заработает на моём плане?

Борис Семёнович подался вперёд.

– Пока что мы слышим только красивые слова.

– Тогда слушай некрасивые, Боря. Старые склады надо закрывать не после принятия поправок, а сейчас. В течение трёх недель. Всё, что лежит как «резерв охраны», делится на три части. Первое – законное стрелковое и защитное имущество, его можно спокойно оставить на местах. Второе – тяжёлое, но чистое по происхождению, переводится на загородные объекты с подготовкой к регистрации. Третье – грязное, без документов, с иностранными следами или через утилизацию, исчезает из родовых активов.

– Исчезает? – переспросила Мария Андреевна Шереметева, глава юридического блока. – В каком смысле исчезает?

– В юридическом, Маша, – кивнула Екатерина Юрьевна. – Не в физическом. Мы не дети, чтобы топить ящики в реке. Грязное имущество выводится через амнистию технического раскрытия.

– Такой нормы нет, – заметила та.

– Будет.

– В поправках её нет, – снова возразила Мария Андреевна.

– В поправках будет окно добровольного декларирования для тех, кто сам заявит спорное имущество до первой проверки, – пояснила императрица. – Без права дальнейшего владения, но с возможностью сдать через лицензированного оператора без конфискации смежных активов.

– Это кто предложил? – спросил Лев Аркадьевич.

– Я предложу.

Николай Юрьевич коротко рассмеялся.

– Конечно. Императрица предложит, а государство примет, – с издёвкой проговорил он. – Как удобно быть тобой, Катя. Вот только ты забываешь о том, что тебя уже отодвигают от трона, и вес твоего слова всё меньше с каждым днём. Сейчас вернутся с собрания Долгоруковы, и у тебя станет ещё меньше власти.

– Поэтому моё предложение разумно, логично и не потребует от государства расходов бюджета, – кивнула Екатерина Юрьевна. – Не принять такое Долгоруковы не смогут, их задушит собственная жаба.

Мария Андреевна не сводила с неё взгляда.

– Если окно примут, все серые владельцы побегут искать оператора, которому можно сдать спорное имущество и не потерять склады, охранные компании, лицензии и лицо.

– Да, – сказала Екатерина Юрьевна.

– И ты хочешь, чтобы этим оператором стали мы.

– Нет, Маша, – покачала головой её императорское величество. – Я хочу, чтобы их было три. Один государственный. Один нейтральный. Один наш. Государственный будет медленным и страшным. Нейтральный – дорогим и чужим. Наш – быстрым, понятным и с возможностью получить консультацию до того, как человек сам себя закопает.

Фёдор Викторович тихо постучал пальцем по папке.

– Под это нужен банк.

– Под это нужен страховой продукт, – поправила Екатерина Юрьевна. – Банк даст кредит на переоборудование склада. Страховая даст покрытие риска перевозки. Юристы дадут заключение по классу. Оператор даст маршрут. Аудиторы дадут бумагу, что род сделал всё добровольно до первой проверки.

Павел Игоревич Шереметев, отвечавший за охранные предприятия, наклонился над столом. Широкоплечий, лысоватый, с руками человека, который хоть и давно подписывает бумаги, но когда‑то сам умел работать ими не только с ручкой.

– А что с дружинами? – спросил он. – У нас только в центральном округе семь крупных договоров с родами, где по факту охрана держит больше, чем записано. Если мы придём к ним с аудитом, они нас пошлют. Если не придём, потом пошлют уже проверяющие.

– Поэтому ты к ним не придёшь с аудитом, Паша, – с улыбкой пояснила Екатерина Юрьевна. – Ты придёшь с предложением сохранить боеспособность.

– Без тяжёлого оружия?

– С законным тяжёлым, – поправила императрица. – Разница принципиальная. Мы предлагаем им не убрать оружие, а перевести его в новый режим. Постоянное хранение – на сертифицированном объекте. На территории рода остаётся стрелковое, магическая защита, пассивная броня, противодроновые системы, средства эвакуации и тревожный доступ к тяжёлому резерву. Если угроза подтверждается жандармерией или губернаторским управлением, резерв выдаётся по ускоренной процедуре.

Павел Игоревич поморщился.

– В бою ускоренная процедура – это похороны.

– Не в Москве, Паша. Мы говорим не о фронте. В Москве тяжёлое оружие чаще нужно не для защиты, а чтобы убедить соседей не начинать. Так вот, теперь убеждать будут не стволы в подвале, а договор с тем, кто имеет право эти стволы выдать.

– То есть с нами.

Императрица улыбнулась, оглядывая зал.

Вот теперь они все понимали, кто просто сидит в кресле главы рода, а кто им будет, когда придёт время покинуть престол.

Глава 8

Съезд клана Долгоруковых .

Закрытое имение Долгоруковых стояло не там, где его ожидал бы искать человек, привыкший к громкой роскоши старых родов. Не было ни главной дороги, ни золочёных ворот, ни показных аллей, где каждая липа должна была сообщать гостю, насколько он мал перед фамильной историей.

Всё это, разумеется, имелось в иных местах. Но съезд клана всегда проходил в удалённом месте, которое не было отмечено на официальных картах, и при этом вот уже несколько веков оставалось настоящим сердцем Российской империи. Местом, где на самом деле решалась судьба самой большой страны мира.

Дарья Михайловна смотрела в окно автомобиля и старалась не улыбаться собственным воспоминаниям.

На прошлом съезде её глубоко не пустили. Ей тогда было, кажется, восемь, может быть, девять. Тот самый возраст, когда ребёнок уже прекрасно понимает, что от него что‑то скрывают, но ещё недостаточно взрослый, чтобы понимать, почему это не оскорбление, а разумная мера.

Будущая императрица помнила высокий коридор старого дома, тяжёлые двери, за которыми гудели взрослые голоса, запах кофе и бумаги, быстрые шаги секретарей, тётушку Аню, которая поймала её за плечи и с притворной строгостью сказала:

– Дашенька, если ты сейчас попробуешь пролезть за занавеску, чтобы подслушивать, я лично отдам тебя няне с приказом тебя высечь как следует.

Тогда Дарья обиделась до слёз.

Не потому, что ей так уж хотелось слушать разговоры о налогах, губернаторах, родовых обязательствах и очередной ссоре с Шереметевыми. Она вообще не знала, о чём там говорили. Просто за теми дверями было настоящее, а её оставили снаружи.

Теперь она приехала не по приглашению, не потому, что она должна присутствовать вместе с остальными детьми Долгоруковых, которых никто не бросал на время съезда. Дарья Михайловна приехала по праву войти в зал с теми членами клана, которые действительно принимали решения.

И от этого почему‑то не становилось легче.

Автомобиль остановился у бокового крыла. Парадный вход в такие дни был почти оскорблением – будто Долгоруковы собирались не работать, а производить впечатление друг на друга.

У дверей стояли двое охранников. Они поклонились достаточно уважительно, чтобы не забыть, кто перед ними, и достаточно сдержанно, чтобы не превратить приезд её императорского высочества в маленькую церемонию.

Внутри пахло деревом, горячим чаем и старой бумагой.

Дом был родовой, но не превращался в музей. Безусловно, и такая недвижимость у правящего рода имелись. Но именно этот дом не заморозили в прошлом веке ради экскурсионного восторга. На стенах висели старые картины, но рядом с ними были новые панели связи. В боковой нише – бронзовая скульптура одного из предков, а под ней аккуратная зарядная станция для закрытых терминалов. На паркете лежали кабельные мостки, которые никто даже не пытался спрятать коврами.

Дарья Михайловна прошла по коридору и остановилась перед теми самыми дверями.

В детстве они казались ей выше, а теперь – будто бы тяжелее.

– Дашенька, – раздался сбоку голос великой княгини. – Только не говори, что опять собираешься подслушивать.

Наследница престола с улыбкой повернулась.

Анна Павловна шла к ней из соседнего коридора. Не в придворном наряде, а в домашнем платье, подобранном под погоду. В руках у неё была папка с закладками, на лице – то самое выражение, с которым тётушка могла одновременно пожалеть, одобрить и пригрозить.

– Тётушка, – чуть наклонила голову Дарья Михайловна, – в этот раз меня вроде бы пустили официально.

– Пустили, – согласилась Анна Павловна. – Но я всё равно не исключаю, что в душе ты сейчас та же маленькая рыжая вредина, которая пыталась пролезть за портьеру.

– Я не рыжая, – совсем не по‑взрослому фыркнула наследница престола.

– Это самое слабое возражение из возможных, Дашенька.

Дарья не выдержала и коротко посмеялась, и ей сразу стало легче.

Конечно, она понимала, что тётушка сделала так, чтобы племянница немного расслабилась. Не до конца, всё же это не аттракцион, а съезд правящего рода. Но перестала нервничать настолько заметно уж точно.

А ещё этот короткий диалог был начат, чтобы дать будущей императрице почувствовать: здесь она была своей. Младшей, разумеется, но своей.

– Идём, – сказала Анна Павловна. – А то Витя будет злиться.

Двери открылись, и Дарья Михайловна вошла.

Большой зал съезда не был похож на зал торжественного собрания. Три длинных стола стояли буквой «П», с Виктором Павловичем на центральном месте, с вечной папкой и простым карандашом в руке. По обеим сторонам от него разместились другие члены рода, общим числом больше пятнадцати.

На стенах висели карты. Не парадные, с красивыми границами и гербами, а рабочие: грузовые направления, финансовые потоки губерний, университетские узлы, внешние рынки, технологический экспорт, восточные маршруты, добыча Аляски.

На отдельной доске горело расписание съезда – не на день, а на шесть. И это не считая банкета на седьмой день встречи. На котором, разумеется, тоже будет сказано немало важного, что позднее выльется в новые распоряжения и указы для Долгоруковых.

Её императорское высочество увидела это и ничуть не удивилась. Она прекрасно знала и прежде, что Долгоруковы соберутся не только сегодня, чтобы подвести итоги правления Екатерины Юрьевны, раздать поручения и к вечеру разъехаться.

Десять лет не разбирают за один день, тем более десять лет Российской империи.

– А вот и Даша, – произнёс сидящий с правой стороны Роман Кириллович. – Теперь можно начинать.

– Дядя Рома, – проходя к своему месту, ответила Дарья Михайловна, – рада вас видеть.

Будущая государыня опустилась в эргономическое кресло и мгновенно почувствовала, как тело ей благодарно после долгой поездки. Перед её императорским высочеством лежала папка: «Первый день. Общая постановка вопросов». Ниже были прописаны несколько блоков: «Финансы», «Регионы», «Технологии», «Образование», «Общество», «Переход власти», «Закрытые вопросы». Дарья Михайловна провела пальцем по последней строке, но открывать пока не стала.

Виктор Павлович дождался, пока разговоры затихнут.

Никто в зале не называл его великим князем. Для Долгоруковых он был Витя, для Дарьи – дядюшка. И всё же от этого его власть не становилась меньше, скорее, наоборот – титулы требовались там, где человеку нужно было напоминать о своём праве говорить первым. А великому князю и двоюродному брату почившего императора указывать было уже некому.

– Начинаем, – сухо произнёс он.

Шёпот окончательно стих. Родственники, прибывшие на закрытый съезд, приготовились внимать.

– Сразу договоримся, – продолжил великий князь. – Сегодня никто не закрывает десятилетие одним докладом.

Кто‑то с дальнего края стола тихо сказал:

– Жестоко, Витя.

– Сегодня первый день, – кивнул Виктор Павлович. – Нам нужна не победная песня и не похоронная речь. Нам нужна карта проблем. Что Екатерина Юрьевна усилила, где страна просела. Где мы получили настоящую опору, а где только красивую вывеску. Подробно пойдём по дням. Завтра – финансы, долги, родовой капитал и зависимость регионов. Послезавтра – технологии, Франция, образование, стандарты. Потом Восток, Аляска, Китай и транспортные тарифы. Отдельно – общество, городские слои, медиа и будущий образ власти. Также выделим день, в который рассмотрим закрытые вопросы.

Он сделал паузу.

– Екатерина не враг, – произнёс великий князь. – Не ошибка, не случайность. После смерти Михаила она удержала трон, пережила мятеж, не дала старым родам разорвать страну и оставила Россию живой. За это ей будет отдано должное. Но живая страна и развивающаяся страна – не одно и то же. Нам предстоит передать Даше не легенду об эпохе, а страну, в которой придётся работать.

Несколько секунд в помещении сохранялась тишина. Возражений не последовало, и великий князь продолжил вести собрание.

– Рома, – сказал Виктор Павлович. – Дай верхний слой, без героизма.

Роман Кириллович не стал вставать. В этом зале никто не тратил силы на лишнюю церемонию, если она не помогала делу.

– Финансы на первый взгляд выглядят вполне прилично, – сказал он. – Даже слишком прилично, если вас интересует моё мнение. Государственный долг снижен с сорока шести до тридцати одного процента ВВП. Резерв вырос на тридцать семь процентов. Доля рублёвых расчётов внутри евразийской зоны поднялась с пятидесяти двух до шестидесяти девяти процентов. Три года подряд бюджет закрывали без аварийного заимствования. Если бы я был придворным льстецом, сказал бы, что Екатерина оставляет нам крепкую казну.

– А поскольку ты не льстец? – спросила Анна Павловна.

– Скажу, что казна крепкая, но привязана к чужим рукам, – ответил Роман Кириллович. – Доля родового капитала в инфраструктурных облигациях выросла с двадцати одного до тридцати восьми процентов. В восточных губерниях – выше половины. Это уже не просто вложения. Это повод для губернатора перед каждым крупным решением думать не только о государстве, но и о том, какая фамилия держит его дороги, склады и займы.

Дарья Михайловна подняла глаза.

– Дядюшка, правильно ли я понимаю: формально Екатерина усилила финансовую устойчивость, но часть этой устойчивости стоит на долгах перед родами? – спросила она.

– Правильно, Даша, – кивнул тот. – И самое неприятное здесь в том, что она не ошиблась в моменте. Тогда это было быстрее, чем строить государственный механизм с нуля. Вопрос в другом: временное решение стало привычкой.

– Завтра разберём, где именно привычка стала зависимостью, – объявил Виктор Павлович. – Сегодня только фиксируем. Андрей.

Андрей Николаевич отвечал за логистику по всей Российской империи. Он выглядел человеком, который мог одинаково спокойно говорить с министром, губернатором и начальником пристани, у которого в кабинете вместо стула стоит ящик.

– Дороги, порты, перевозки, – начал он. – Запад Российской империи за эти годы стал заметно плотнее. Волго‑Балтийский торговый пакет дал плюс сорок шесть процентов по внутреннему грузообороту. Северный портовый пояс поднял арктические перевозки на шестьдесят один процент. Выборгская водозащита и новые терминалы дважды спасли сезон от провала.

Он щёлкнул переключателем, и на карте западная часть России светилась плотной сетью линий. Восток выглядел иначе: яркие точки, сильные узлы, но при этом слишком много пустоты между ними.

– А вот здесь начинается взрослая жизнь, – объявил Андрей Николаевич. – Аляска выросла по валовому продукту на шестьдесят четыре процента. Сибирские экспортные дома – плюс пятьдесят семь. Можно сказать, что это – красиво. Если забыть о том, что только прямой налоговый сбор центра на Аляске упал с тридцати одного до двадцати четырёх процентов. По трём сибирским направлениям тарифы фактически ставят консорциумы родов, которые построили быстрее государства.

– Якутский спор? – спросила Дарья Михайловна, делая пометки в своём блокноте.

– Он самый, Дашенька, – подтвердил докладчик. – Три рода построили узел за два года там, где государство планировало успеть за семь. Потом пять лет эти рода судились не о собственности, а о праве назначать тариф. Формально, казалось бы, всё равно победила Российская империя, но практически тарифы остались родовыми, только теперь с красивой печатью.

– Земля наша, дорога наша, деньги считают другие, – сказала Анна Павловна.

– Очень короткая версия моего доклада, Аня, – согласился Андрей Николаевич. – На Дальнем Востоке всё ещё хуже. Китайцы контролируют сорок один процент контейнерного транзита через тихоокеанский пояс. В то время как наши только двадцать шесть. Владивосток вырос, но Харбин и Далянь развиваются быстрее. Семь приграничных промышленных зон сидят на китайском кредите. Мы не теряем землю. Мы теряем привычку земли спрашивать разрешения у столицы.

Дарья почувствовала, как неприятно кольнуло под рёбрами. В учебниках Российская империя была цельной. Огромной, уверенной, раскрашенной одним цветом. На рабочих картах Долгоруковых она была сшитой грубой нитью, которая уже расползалась на волокна. И всё это держалось не на законе, а на том, что никто не потянул слишком сильно. Пока что.

– Подробно в четвёртый день, – кивнул Виктор Павлович, также делая для себя пометки. – Андрей, подготовь не только тарифы. Мне нужны фамилии, которые держат узлы, и список тех, кто уже пошёл к китайцам за деньгами.

– Будет.

– Марк.

Марк Львович был из тех людей, которых легко не заметить на приёме и очень трудно забыть после разговора. Он говорил тихо, почти без жестов. Дарья знала: три губернатора в разные годы ушли в отставку после его визитов, причём каждый потом публично благодарил Марка Львовича Долгорукова за возможность отдохнуть.

– Регионы и городской слой, – произнёс он. – Центр стал богаче, это правда. Средние доходы городского класса выросли на тридцать три процента. Частных предпринимателей стало больше на пятьдесят восемь процентов. Ипотечный рынок вырос в два и четыре раза. В двадцати двух крупных городах появились новые административно‑деловые районы. Екатерина дала людям спокойствие, доход и ощущение, что завтра будет не хуже вчера.

– Звучит слишком хорошо, Марк, – отметила Анна Павловна.

– Потому что я не закончил, Аня, – кивнул тот. – Доверие городских специалистов к родовой системе упало с шестидесяти одного до сорока трёх процентов. Не к монархии вообще, а именно к родовой системе. Инженеры, финансисты, частные юристы, цифровые предприниматели пользуются стабильностью, но всё чаще считают старые фамилии тормозом собственного развития.

Дарья вспомнила Выборгские налоговые протесты. Тогда в официальных сводках всё называлось «дискуссией предпринимательских союзов». На деле впервые лояльный городской бизнес вышел не против ставки налога, а против неравных правил.

– «Одинаковая Империя – одинаковые льготы», – произнесла она.

Марк Львович кивнул.

– Именно, племяшка, – подтвердил он. – Пока что предприниматели ещё хотят справедливости внутри системы. Если им не ответить, через несколько лет они захотят уже систему без нас. Потому что сейчас мы стоим на распутье, господа и дамы. Либо империя становится единственным партнёром, либо народные массы сами сметут лишние звенья. И не факт, что мы не полетим вслед за теми дворянами и аристократами, которые падут под натиском простонародья.

В зале стало тихо, не от тревоги, Долгоруковы просто обдумывали его слова. Долгоруковы не пугались таких фраз. Они записывали их, чтобы потом решить, кого отправить, сколько выделить, где нажать и какой закон изменить.

После того, как Англия финансировала попытку революции во Франции, во всех монархиях вопрос революции прорабатывался неоднократно. Каждое поколение правителей снижало накал между благородными и не очень подданными. И теперь наступало время очередного витка этого исторического противостояния.

– Валя, образование, – сказал Виктор Павлович.

Валентина Сергеевна сидела прямо, с короткими тёмными волосами, строгим лицом и тонкой папкой, из которой торчали разноцветные закладки. Дарья всегда немного побаивалась её в детстве: тётушка Валя умела задавать вопросы так, чтобы ребёнок сам понимал, где именно не прав.

– По образованию картина двуслойная, – начала Валентина Сергеевна. – Широкая база стала лучше. Технических студентов больше на сорок четыре процента. Университетов с имперским статусом теперь девятнадцать вместо двенадцати. Региональные инженерные школы поднялись, и провинция больше не кадровая пустыня. Это сильная часть эпохи Екатерины.

Она перевернула страницу.

– А теперь неприятное. Верхние пять процентов выпускников уезжают чаще, – объявила она. – Отток вырос на тридцать шесть процентов. Вычислительные системы, биоинженерия, промышленные технологичные модели. Здесь французские, швейцарские и североамериканские фонды покупают наших людей ещё до того, как те успевают понять собственную цену.

– Парижский набор, – тихо озвучила наследница престола.

Валентина Сергеевна посмотрела на неё с одобрением.

– Да, Дашенька. За один год французы забрали почти всю молодую группу по самообучающимся промышленным системам. Гранты, лаборатории, гражданство, статус, жильё. Ничего незаконного. Просто мы дали им образование, а Париж дал им будущее.

Анна Павловна поморщилась.

– Какая мерзкая формулировка.

– Мы научились готовить умных детей, – пожала плечами Валентина Сергеевна. – Французы научились делать так, чтобы умные дети хотели состариться у них.

Дарья Михайловна записала и это. Не для того, чтобы вынести на свет за пределами съезда, а для того, чтобы лучше структурировать проблемы страны в голове. Потому что, какие бы решения клан ни принял, именно ей возглавлять Российскую империю уже в ближайшие годы. Не когда‑нибудь потом, после смерти матушки, а в перспективе трёх‑пяти лет.

– Пётр, – перешёл к следующему родственнику Виктор Павлович. – Франция. Только без попытки уложить всё в один удар. Третий день твой, сегодня – причина, почему он нам вообще нужен.

Пётр Владиславович был самым молодым из профильных докладчиков и самым раздражающим для старой школы. Он говорил быстро, думал ещё быстрее и смотрел на мир так, будто половина собеседников уже морально опоздала к повестке.

– Причина простая, – сказал он. – Франция не выпустила нейросеть. То есть да, выпустила, журналисты радуются, дети задают ей вопросы, министры делают вид, что понимают, о чём говорят. Но это не главное. Нейросеть всего лишь витрина, публичная дверь, в которую будут долбиться все дегенераты, которым хочется внимания. За нейросетью стоит нечто куда более опасное. Из донесений Тайной канцелярии нам стало известно о существовании программы «Минерва»: вычисления, стандарты, образование, промышленность, правовые экспертные системы, военные модели, проектирование заводов, внешние рынки. Пять лет назад мы предполагали, что такое существует. Сегодня мы знаем точно – «Минерва» объективно работает.

Он вывел на экран таблицу.

– За восемь лет французский технологический экспорт вырос на восемьдесят два процента. Доля Франции на мировом рынке вычислителей поднялась с восемнадцати до тридцати четырёх процентов. В то же время наша упала с двадцати семи до шестнадцати. Французские стандарты приняли двадцать три внешних рынка. Наши только семь, и то только те, кто был обязан по ранее заключённому договору. И самое скверное: мы часто продаём оборудование, которое потом работает по французским правилам.

– То есть железо наше, язык их, – сказал Роман Кириллович.

– Именно, Рома. Мы продаём машины. Они продают язык, на котором эти машины думают.

Дарья Михайловна почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали ручку.

Франция всегда была где‑то рядом в её жизни. В докладах, в разговорах, в осторожности дипломатических записок. И, как оказалось недавно, чужих деньгах, которые поддерживали удобную для Парижа власть Екатерины Юрьевны.

Но сейчас Франция становилась для наследницы престола не страной на карте, а будущим, которое пытается разговаривать со всем миром на своём языке. Дарья Михайловна вспомнила глумливое поздравление от посла на её дне рождения.

И унизительный подарок ядра.

Всё это предстояло решать. Со всем нужно было бороться. И будущей императрице придётся быть на острие клинка.

Съезд продолжался, и её императорское высочество слушала родственников, делала пометки в блокноте. И осознавала масштаб того, насколько власть и влияние Долгоруковых на самом деле пронзает самую крупную и проблемную страну на свете.

Первый день съезда клана Долгоруковых продолжался.