Текст книги "Корсаков. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Кощеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 63 страниц)

Один из них лежал отдельно от остальных, его ноги оказались зажаты чем‑то тяжёлым, грудная клетка двигалась неровно. С каждым вдохом повреждённое ребро всё глубже царапало лёгкое, и кровь постепенно заполняла плевральную полость. Ещё несколько минут он выдержит.

Но только несколько.

– Один тяжёлый, – отчитался я. – Пожарный. Зажаты ноги, повреждено лёгкое. Остальные живы. Женщина без сознания, ребёнок пока держится.

– Расстояние? – спросил Киселёв.

Я постарался сопоставить воспринимаемые даром тела с планом этажа на его руке.

– Метров тридцать, – ответил я. – Возможно, меньше. Между нами несколько стен и завал.

– Девятый расчёт, это седьмой! – вызвал капитан по связи. – Ответьте!

В наушниках раздался только треск помех.

– Девятый, ответьте!

Тишина.

Один из пожарных постучал по собственной гарнитуре, проверяя оборудование.

– После обрушения могла накрыться связь, – прокомментировал он.

– Или их засыпало так, что сигнал не проходит, – ответил Киселёв. – Граф их чувствует, значит, идём.

Мы прошли ещё один коридор.

Огонь здесь почти не показывался, зато дым стал плотнее. Вентиляция вытягивала его из горящих квартир и гнала в переход между крыльями здания. Фонари выхватывали из черноты не больше пары шагов, дышать становилось труднее даже через маску.

– Впереди направо, – сориентировал команду я. – Потом прямо до перехода.

Киселёв поднял кулак, останавливая группу.

Из темноты доносился треск пламени. Не сильного, но достаточно близкого, чтобы капитан сперва выставил вперёд ствол.

– Вода!

Струя ударила в дым, и на мгновение впереди проступила горящая дверная коробка и обломки мебели, сваленные посреди коридора. Огонь полыхал по стенам, но проход не перекрывал. Пожарные залили пламя и растащили препятствие инструментами.

За ним обнаружилась лестничная площадка. Часть ступеней была покрыта обломками, но сама лестница уцелела.

Киселёв связался со штабом:

– Седьмой расчёт. Дошли до западной лестницы двадцатого этажа, – отчитался он. – Спускаемся к переходу, семь живых подтверждены целителем.

Ответ прозвучал практически сразу:

– Принято. Девятый расчёт пропал на переходе девятнадцатого. По схеме с ними трое гражданских. Возможны повреждения конструкции.

– Понял.

Мы начали спуск, наступая на ступени, заваленные крупными осколками. Вода стекала под ногами, перила обгорели и искривились. В нескольких местах тлели какие‑то тряпки – не иначе выбросило очередным взрывом. Часть лестницы несколькими этажами выше была обрушена, открывая доступ свежему воздуху через громадную дыру в фасаде.

На площадке девятнадцатого этажа нас встретил завал.

Переход между крыльями высотки просматривался всего на несколько метров. Дальше поперёк коридора лежали куски стен, металлические направляющие, обрушившаяся отделка и часть внутренней перегородки. Один край потолка провис, но основная плита перекрытия оставалась на месте.

Киселёв поднял фонарь, изучая разрушения.

– Девятый! – крикнул он. – Слышите меня⁈

Несколько секунд ничего не происходило, затем из‑за завала донёсся слабый металлический стук.

Три удара.

Пауза.

Ещё три.

– Работаем быстро, – приказал Киселёв.

Один из спасателей передал ствол назад и начал осматривать завал. Второй достал складной щуп и просунул его в щель между обломками.

– Корсаков, показывайте людей.

Я подошёл ближе, и в этот момент сверху раздался треск. Не тихий хруст бетона, к которому мы уже привыкли. Громкий, сухой удар, будто над головой выстрелили из тяжёлого орудия.

Все разом подняли головы и увидели, как по потолку пробежала трещина.

– Назад! – рявкнул Киселёв.

Плита перекрытия сорвалась с опоры и рухнула прямо на нас.

Глава 19

Я выбросил руки вверх, когда дар ещё только ударял внутрь моего тела. Сила наполнила кости, укрепила связки, напитала заёмной мощью мышцы рук, плеч и спины. Мир вокруг поглотила тьма контраста от горящего во мне зелёного огня.

Плита перекрытия сорвалась с опоры, наклонилась и рухнула вниз, увлекая за собой куски бетона, арматуру и остатки потолочной отделки. Край плиты обрушился на ладони. Удар вбил меня в пол так, что ноги подогнулись, и левое колено с грохотом опустилось на бетон. Я зашипел сквозь зубы, чувствуя, как выворачивает плечи, а по предплечьям прокатилась волна разрывов. И будто этого было мало, несколько рёбер хрустнули под давлением собственного тела.

Мышцы тут же начали рваться, из прокушенной губы потекла струйка крови. Мир залило алым, боль затопила тело. Но край я удержал.

Дар восстанавливал повреждения быстрее, чем они успевали стать необратимыми. Волокна разрушались, срастались и снова принимали вес. Трещины в костях затягивались прямо под растущим давлением. Но против боли это ни черта не помогало.

Я выпустил дар от собственного тела ровно настолько, чтобы проверить людей вокруг.

Шестеро живых, в относительном порядке, хотя каждый рванулся в сторону, когда потолок решил упасть на нас. У Филина вывихнуло плечо и порвало мышцы, но кость осталась цела. Киселёв отделался ушибами.

За завалом по‑прежнему находились семеро, и один из пожарных по‑прежнему слабел.

– За стеной живы, – с трудом выталкивая слова из горла, прошипел я. – Тяжёлый ещё держится.

Киселёв поднялся из‑под осыпавшихся обломков и посветил фонарём вверх. Край плиты лежал у меня на руках и плече, оставляя над капитаном пространство меньше метра. Ещё немного – и перекрытие окончательно опустится на пол.

– Держишь?

– Пока, – выдохнул я.

– Как долго?

Я попытался оценить резерв. Вопрос был не в запасе магии, а в том, выдержит ли пол под ногами и не сорвётся ли дальний край плиты.

– Работайте быстро, – ответил я. – Плечо у Филина.

Киселёв не стал требовать точного времени. Капитан подошёл к подчинённому, проверил положение руки и вправил Филину плечо. Щелчок сустава я услышал даже сквозь треск огня и вой воды в трубах. Мужчина выругался, прижал руку к груди и несколько раз осторожно пошевелил пальцами.

– Годится.

– Тогда инструмент. Сафрон, связь со штабом. Голова, ищи проход к девятому расчёту. Мороз – проверяй основание под графом, – раздал указания Алексей Тимофеевич. – Если пол начнёт уходить, кричи.

Пожарные разошлись выполнять приказ, а Киселёв нажал кнопку гарнитуры.

– Штаб, седьмой расчёт, – начал доклад он. – Вторичное обрушение на переходе девятнадцатого. Мы живы. Перекрытие держит граф. За завалом девятый расчёт и трое гражданских, семь человек подтверждены. Нужны аварийные стойки, домкраты и усиление. Быстро.

– Направляем ближайшую группу, – зашипела рация. – Инженерная группа отправлена, несут стойки с пятнадцатого этажа.

Я закрыл глаза, и сквозь бетон снова проступили тела.

Ребёнок сидел ближе остальных, рядом по‑прежнему была женщина, которой поддерживал голову мужчина. Двое пожарных разбирали обломки со своей стороны. Третий находился рядом с тяжело раненым командиром – повреждённое лёгкое продолжало наполняться кровью. Времени у него оставалось меньше, чем у меня.

– Тяжёлый хуже, – отчитался я. – Кровь в грудной клетке, давление падает. Минуты.

Киселёв посмотрел на завал.

– Достанешь?

– Могу, но силы уйдёт больше, – честно признал я.

И если случится перерасход, нас всех здесь похоронит под плитой. Потому что выдернуть я никого уже не успею, как бы себя ни усиливал. А значит, риск обменять возможность подлатать одного, погубив толпу тех, кто пришёл его спасать, становится не иллюзорной реальностью.

– Лечи, – принял решение Киселёв.

Я отпустил часть дара от собственных плеч и протянулся сквозь бетон. Расстояние было небольшим, но между нами лежали стены, арматура и обломки. И чем дальше приходилось тянуться, тем выше росли паразитные потери. А мне ведь ещё и потолок держать было нужно.

Наконец, я нащупал пожарного. Командир девятого расчёта дёрнулся за завалом, и его товарищ сразу наклонился над ним.

– Живее стал, – отчитался я. – Вытаскивайте быстро.

– Слышали графа! – крикнул Киселёв в сторону завала. – Идём к вам!

Подчинённые работали инструментами. Я чувствовал, как бетон под правой ногой медленно крошится. Нельзя было переносить вес, только держать, сохраняя положение. На этой задаче я и сконцентрировался, сращивая рвущиеся под весом ткани и тут же латая их в другом месте. Это походило на гонку – кто быстрее устанет – я или плита, готовая стать для нас могильной.

Проход в завале постепенно расширялся. Наконец, первой появилась рука пожарного с той стороны.

– Сначала ребёнок, – услышал я голос Алексея Тимофеевича. – Потом гражданские.

– Принимайте.

Отверстие оставалось слишком узким для взрослого, но ребёнка протащить уже было можно. Так что через несколько секунд из‑за завала показались маленькие ботинки. Затем Голова просунул руки в проём и осторожно вытянул мальчика лет семи. Тот не сопротивлялся, только кашлял и пытался закрыть лицо рукавом.

– Ко мне, – сказал я.

– Ты плиту держишь, – напомнил Филин.

– Спасибо, а то я и не заметил, – ответил я. – Пацана сюда, живо.

Пожарный подвёл ребёнка ближе.

Я перенёс основную нагрузку на левое плечо и ладонь. Тело захрустело сильнее, на подбородок хлынула кровь из носа, по ушам потекло. Однако правую руку я оторвал от плиты, и Киселёв тут же поднял голову.

– Осторожнее!

Я молча коснулся груди мальчика, и одним чётким ударом очистил пациенту кровь, снял спазм и заставил лёгкие вытолкнуть чёрную мокроту. Мальчишка закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Филин сразу же подхватил его и повёл к лестнице, где уже поднималась группа усиления. Я видел их целительским взором, и вздохнул чуть легче. Помощь была почти на месте.

Пока с той стороны завала нам передавали женщину без сознания, инженерная группа уже добралась до нас. Они как раз встретились с пожарным, который оттаскивал спасённую. Инженеры принесли складные стойки, гидравлические упоры и тяжёлый домкрат. Старший расчёта быстро оценил положение плиты. Для нормальной опоры требовалось расчистить участок пола и распределить нагрузку. Если начать торопиться, стойка могла продавить перекрытие или соскользнуть.

Один домкрат перекинули на ту сторону, чтобы достать зажатого куском плиты командира девятого отряда. Всё это время в нашей части перехода работа не прекращалась, и наружу успели вытащить мужчину, который раньше держал женщину.

Капитана девятого извлекли полностью, и я положил ладонь ему на грудь. Небольшое усилие, толчок дара, чтобы удержать организм от смерти на полчаса, и всё на этом.

– Жить будет, – объявил я. – Срочно вниз.

Его приняли на носилки, и последним через проход выбрался пожарный, который вытаскивал своего командира. А едва он оказался на нашей стороне, как над головой раздался новый хруст – плита сдвинулась. Дальний край ещё удерживался, но арматура вытягивалась из бетона одна за другой.

– Подпорки!

Группа усиления уже расчистила пол.

Под ближний край плиты подвели первую стальную стойку. Поставили широкую распределительную площадку, чтобы нагрузка не пришлась в одну точку. Гидравлика начала медленно раздвигать опору, пока металл не коснулся бетона.

– Первая приняла часть веса, – доложил старший группы. – Вторую левее.

Вторую стойку установили рядом. Затем третью – под уже трескающийся участок плиты. Вес на моих руках уменьшался постепенно, и я с каждым мгновением всё ярче понимал, что на сегодня моё геройство закончилось.

– Не отпускай, – предупредил старший, – пока не выровняем.

Спасатели забили клинья, проверили основание, подтянули гидравлику. Старший расчёта обошёл опоры, ударил по каждой инструментом, проверяя звук.

– Граф, медленно отдавай вес.

Я начал разгибать пальцы, и плита просела на стойки. Металл заскрипел, принимая тяжесть с моих плеч. Сверху посыпалась бетонная крошка, но спасатели следили за каждой опорой, готовые сразу вернуть нагрузку на гидравлику.

Плита осталась на месте. Несколько секунд я ещё продолжал стоять под ней, не до конца осознавая, что больше ничего не держу. Потом колени подогнулись, и Киселёв с Филином подхватили меня с двух сторон.

– Осторожнее, – сказал капитан.

Я проверил себя, и понял, что всё совсем не так уж и плохо. Так что запустил восстановление на остатках дара, и боль начала отступать, мышцы медленно возвращали форму, кости срастались. Резерв заметно опустел, но пока я дойду до следующего, кто нуждается в моей помощи, у меня найдётся, чем её оказать.

Киселёв наблюдал за мной несколько секунд.

– Сможете спуститься сами? – перейдя на «вы», уточнил Алексей Тимофеевич.

– Да, – кивнул я.

– Тогда наружу.

Я поднял голову.

– Приказываю покинуть объект, – повторил он. – Внутрь без разрешения штаба не возвращаться.

Я мог спорить, но он был прав. Внутри здания командовал не граф Корсаков и даже не младший целитель корпуса, которого по регламенту в здании и быть‑то не могло. Здесь решения принимал капитан пожарной службы.

– Принял.

Киселёв коротко кивнул.

– Филин, проводи.

Мы пошли к лестнице. На девятнадцатом этаже уже стало тесно от прибывших расчётов. Пожарные укрепляли переход, тянули новые рукава и принимали спасённых. Командира девятого расчёта несли вниз впереди нас.

По пути я касался тех, кому требовалась помощь. Но даже несмотря на то, что я ни на кого времени не тратил, до первого этажа мы добрались медленно. А когда мы вышли из здания, дневной свет ударил по глазам.

Повсюду мигали огни машин, кричали люди, работали насосы. Над высоткой продолжал подниматься чёрный столб дыма. На носилках лежали десятки людей. Одни кашляли, другие кричали от ожогов, третьи не двигались вовсе. Медики и целители переходили от одного пострадавшего к другому, не задерживаясь ни на секунду.

Кто‑то, заметив мой знак целителя, тут же указал на мужчину с обожжённым лицом и почти остановившимся дыханием. Я опустился с пострадавшим рядом, положил ладони ему на грудь и снова выпустил дар.

Работа внутри для меня, может быть, и закончилась, но снаружи только начиналась.

* * *

Двадцать второй этаж .

Первым вернулся звук.

Не треск огня и не грохот рушащейся квартиры – высокий, надрывный крик прямо у самого лица. Девочка под курткой Лады Сергеевны Тальниковой плакала. Целительница попыталась вдохнуть и сразу поняла, что с ней что‑то не так.

Воздух вошёл только в левое лёгкое. Правая половина груди не раскрылась, вместо этого внутри что‑то влажно забулькало. Горло заполнил металлический вкус, изо рта выплеснулась кровь.

И только после этого пришла боль. Разрывающая, обжигающая, слепящая. Она уже была там, но только сейчас, когда Лада сделала первый вдох, боль показала, что всё это время ждала момента. Не ударила – развернулась внутри тела, занимая всё пространство от правого плеча до живота. Тальникова дёрнулась рефлекторно, и боль стала такой, что перед глазами снова потемнело.

Лада заставила себя не отключаться. Девочка кричала, значит, жива.

Целительница лежала на боку, всё ещё накрывая младенца собой. Она попыталась подняться на локте, но тело не послушалось – что‑то удерживало целительницу у пола. Тальникова опустила взгляд и увидела металлический штырь, торчащий из правой стороны груди. Толстый, с рваными краями, покрытый копотью и кровью. Взрыв вырвал его то ли из стены, то ли из перекрытия и вогнал под ключицу, насквозь пробив грудную клетку. Дальний конец застрял среди обломков позади неё.

При движении металл смещался внутри, и Лада чувствовала, как рваный край снова царапнул лёгкое. Изо рта потекла новая струйка крови, боль от малейшего изменения положения тела вспыхивала, занимая собой всё сознание Тальниковой, смывая прочь мысли, чувства и страх.

На несколько секунд Ладе захотелось просто лечь обратно, не двигаться, не дышать. Закрыть глаза и позволить боли исчезнуть.

Девочка закричала громче, и целительница повернула голову.

Младенец лежал под её рукой, завёрнутый в грязную мокрую ткань. Одна маленькая ладонь выбралась наружу, пальцы судорожно сжимались и разжимались. На сморщенном личике осела копоть, но грудь поднималась.

Жива.

Лада протянула дар к ребёнку. Сердце младенца билось быстро, но ровно, лёгкие работали. Ожогов почти не было благодаря тому, что тело Тальниковой и защитная форма целительницы приняли на себя основную часть взрыва. Даже штырь прошёл мимо, не задев девочку. Кроха надышалась дымом, однако прямо сейчас не умирала.

Только убедившись в состоянии пациентки, Лада посмотрела внутрь себя. Правое лёгкое было пробито насквозь, несколько сосудов разорваны в клочья. Внутри быстро собиралась кровь, сдавливая остаток лёгкого. Один край штыря прошёл опасно близко от крупной артерии, но не задел её. И только благодаря этому Лада до сих пор не умерла от кровопотери.

Пока металл оставался внутри, он частично пережимал повреждённые сосуды. Вытащить его сейчас означало истечь кровью за несколько секунд. А если оставить, она уже не сможет подняться.

Лада закрыла самые мелкие разрывы, насколько позволял штырь. Магию нужно было экономить.

На младенца уже ушло слишком много сил. Взрыв, ожоги, повреждённые мышцы, кровь. Дар поддерживал в целительнице жизнь, и, вероятно, она и в сознание‑то пришла только потому, что силы кончались, и дальше Ладу ждала лишь смерть. Магии оставалось совсем мало – недостаточно, чтобы вылечиться полностью, но хватит, чтобы не умереть прямо сейчас.

Лада прижала девочку к себе левой рукой и попыталась повернуться. Штырь не позволил, его дальний конец всё ещё цеплялся за бетон. Она стиснула зубы, обхватила горячий и грязный металл правой рукой и потянула в сторону.

Боль взорвалась в груди, стерев весь мир из ощущений. Не осталось ни маленькой девочки в руках, ни самого тела, только горячая, ослепляющая боль, от которой хотелось избавиться прямо сейчас. Лечь, не двигаться, замереть, всё, что угодно, лишь бы это прекратилось.

Лада закричала, но собственного голоса почти не услышала – вместо звуков изо рта снова хлынула кровь. Штырь сдвинулся вместе с куском разбитой стены, и Лада вновь погрузилась во мрак беспамятства. А когда открыла глаза, увидела, что ничего ещё не кончилось – штырь не вышел до конца.

Страх и ужас перед новой вспышкой боли и смертью, которая наступит неизбежно, если она ещё раз пошевелится, сковал тело на мгновение. Но девочка в руках опять закричала, и Лада, стиснув окровавленные зубы, упёрлась ногой в пол.

– Ненавижу младенцев!

Вместо слов на подбородок натекло ещё крови. Откуда столько в её теле?

Лада рванула второй раз, и бетонный обломок перевернулся. Свободный конец металла выскользнул из щели и с грохотом упал рядом. Теперь штырь оставался в её теле, но больше не прибивал к полу – можно было двигаться.

Целительница перевернулась на живот, внутренне готовая к очередной отключке.

Металл проходил сквозь грудь и выступал со спины, поэтому лечь ровно не получилось. Пришлось опереться на левый бок и локоть. Каждое движение заставляло штырь раскачиваться внутри, заново раздирая ткани.

Она подтянула младенца к груди.

– Тихо, – прохрипела Лада.

Получился влажный шёпот, вместе со словом на пол упала алая капля. Девочка не замолчала, и это было хорошо. Пусть кричит, ведь пока кричит – дышит.

Выход находился всего в нескольких метрах. Где‑то там должны были быть пожарные, которые обещали вернуться. Но Лада не знала, успеют ли, да и выжили ли они сами? Она вытянула левую руку, вцепилась пальцами в мокрый пол и потянула себя вперёд. Тело сдвинулось на несколько сантиметров. Штырь провернулся.

Правое лёгкое окончательно спалось.

Лада захлебнулась кашлем. Кровь плеснула на пол перед лицом, смешалась с водой и золой. Боль вновь разорвала её на части. Резкой ослепляющей вспышкой, стершей всё вокруг. Целительница остановилась, не в силах сдвинуться ни на миллиметр.

Её же не бросят, её сейчас найдут. Им обоим с малышкой помогут.

Тальникова зажмурила глаза, по щекам потекли горячие слёзы, которые мгновенно испарились от жара, оставив после себя солёные дорожки. Пальцы медленно продвинулись вперёд, нащупали упор в обжигающем полу.

И она снова потянула себя вперёд. Штырь, торчащий из спины, вновь за что‑то зацепился, но Лада не позволила себе потерять сознание. Слёзы мешали смотреть, треснувшая маска ничуть не помогала.

Её найдут. Обязательно. Нужно только ещё чуть‑чуть!

Сначала рука, теперь колено. Держись, Ладушка. Тащи себя. Теперь ребёнка. Удерживай сосуды, твою мать. Не отключайся!

Всё остальное перестало существовать.

Когда огонь перекинулся на её ногу, она даже не почувствовала. Костюм прогорел, кожа обуглилась почти мгновенно. Лада закрыла повреждение даром лишь настолько, чтобы боль не лишила её сознания. Лечить ожог сейчас было бессмысленно – они появлялись слишком быстро.

Она проползла ещё полметра.

Ей казалось, что прошёл уже час в этом бесконечном аду. Лада больше не чувствовала правую руку. Пальцы левой скользили по мокрой плитке, ломая ногти, впиваясь израненными ладонями в осколки, лежащие на полу сплошным ковром. Она цеплялась за всё, что находила: дверной косяк, кусок трубы, край перевёрнутого шкафа.

Один раз девочка выскользнула из ослабевшей руки, и младенец оказался всего в ладони от пламени. Лада дёрнулась следом, забыв о штыре, и металл мгновенно вспорол ещё один сосуд. Внутри груди стало горячо, сердце зачастило, и давление рухнуло. Перед глазами поплыли чёрные круги, но целительница схватила девочку за ткань и прижала обратно к себе.

– Нет, – выдохнула Лада.

Уже сама не знала, кому это говорит.

Ребёнку, который даже не понимал, что происходит? Смерти, чьё дыхание становилось всё ближе, а шёпот настойчиво предлагал остановиться и принять свою судьбу? Собственному телу, которое пыталось сдаться каждый раз, когда молодая целительница просто думала о движении?

Она зажала сосуд магией, силы почти не отозвались.

Лада вытянула из резерва всё, что ещё оставалось, и удержала разрыв. Не закрыла – на это уже не хватало. Просто сжала стенки сосуда, заменив остатками магии отсутствующую ткань. И поняла, что это – всё.

Если она сейчас потеряет сознание, давление дара исчезнет, кровь хлынет внутрь, и Лада Сергеевна Тальникова уже больше никогда не откроет глаза.

Коридор был рядом – всего два движения. Лада потянулась к дверному косяку, и ей удалось зацепиться двумя пальцами. Тальникова подтянулась, и штырь ударился об обломок, глубже входя в грудь.

Она закричала. Звука не получилось вовсе, только кровь. Но её плечо оказалось за порогом ванной. Потом голова. Потом младенец.

Огонь окружил их с трёх сторон. Жар стал таким, что треснувший щиток маски начал мутнеть. Волосы под шлемом нагрелись, кожу лица жгло даже без прямого пламени. Она больше не могла различить выход – дым закрыл коридор. Оставалось только ползти по памяти, где она помнила дверь квартиры.

Лада сделала ещё одно движение, и левая рука перестала держать вес. Она упала лицом в горячую воду. Девочка снова выскользнула, но осталась под плечом целительницы. Тальникова лежала несколько секунд. Слух терзал плач младенца. Того самого младенца, с которыми она так ненавидела работать. И теперь сгорит здесь, потому что спасала того, с кем больше всего терпеть не могла работать.

Целительница чувствовала, как кровь поднимается по горлу – дар удерживал сосуды всё слабее.

Может быть, она уже достаточно далеко вытащила ребёнка. Может быть, пожарные найдут её. Может быть, можно остановиться.

Где‑то впереди раздался крик.

– Лада!

Тальникова с трудом открыла глаза. Сквозь дым двигался свет фонарей.

– Здесь, – попыталась ответить она.

Вместо голоса вырвался хрип, но пожарные всё равно услышали девочку. Два силуэта вынырнули из дыма. Первый сразу упал на колени рядом с младенцем. Второй направил воду над Ладой, сбивая пламя с её спины и ног.

Пожарный поднял девочку, и Лада не смогла сразу разжать пальцы грязной ткани. Её рука продолжала держать мокрый край, хотя младенец уже был у спасателя.

– Лада, отпусти!

Она заставила пальцы разжаться, девочку прижали к защитному костюму и понесли к выходу. Только после этого Лада позволила себе посмотреть на пожарного, оставшегося рядом. Он увидел металл.

– Не трогаем. Вынесем вместе.

Лада положила лицо обратно в воду.

Штырь выступал из спины слишком далеко. С ним её нельзя было нормально поднять, нельзя протащить через завал и узкие проходы. Любое случайное движение продолжало рвать лёгкое.

Собрав силы, она сплюнула вязкую кровь, чтобы освободить горло для одного слова.

– Вытащи.

– Ты истечёшь кровью.

Она и без того истекала. Лада схватила пожарного за рукав. Он задержался всего на секунду, и тут же позвал ещё одного. Вместе они осторожно перевернули её на бок. Один пожарный зафиксировал плечи и таз, другой обхватил торчащий металл обеими руками.

– Готова?

Лада почувствовала, как металл проходит обратно через грудь, цепляясь за рёбра и разрывая всё, что ещё оставалось целым. Правую половину груди мгновенно заполнило горячей жидкостью. Она вдохнула и захлебнулась, кровь пошла через рот и нос. Пожарные что‑то кричали, удерживали её, но Лада уже не слышала слов.

Она вошла в собственное тело, с некоторым удивлением понимая, что всё ещё жива, хотя неодарённый на её месте, как и любой другой маг, давно бы погиб. Лада выгнулась, из горла вырвался булькающий звук. Она вытолкнула кровь из бронхов, заставила левое лёгкое работать быстрее, удержала сердце, уже пропускающее удары. Тальникова пошла против всех инструкций и потянула силу из собственных мышц, печени, крови, тепла. Организм холодел, зато сосуды закрывались. Воздух перестал уходить через рану. Правое лёгкое медленно расправилось.

Воздух вошёл в обе стороны груди, и Лада открыла глаза.

Пожарный держал её за плечи. За его щитком было видно испуганное лицо.

И в этот момент огонь исчез. Просто погас разом – в дверях, на потолке, по стенам, во всём коридоре. Там, где секунду назад ревело пламя, остались только дым, раскалённые обломки и красное свечение углей.

Тальникова смотрела на потухший коридор и не понимала, что произошло.

– Девочка? – спросила она едва слышно.

– Жива, – ответил пожарный. – Уже несут вниз.

Лада закрыла глаза, и в этот раз просто позволила себе их больше не открывать.