Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)
– Нет...
– Черт с тобой. Завтра будешь держать ответ перед уездным комиссаром, почему ты прятал эту шпионку. Я бы сам перерезал тебе горло, да вот жаль ножа. Ну, скажешь, где золото или нет?
– Разбойник! – зарычал Манташ.
Тачат встал, велел седлать лошадей. Потом он что-то крикнул, раздался топот лошадиных копыт, и все стихло.
–
После отъезда карателей долго пришлось Манташу повозиться, чтобы избавиться от пут, но безуспешно. Он отчаянно сокрушался, никак не мог простить себе своего легковерия.
– Я обманут... Мерзавец солгал мне... бандит, вор...
Ремесло парикмахера никогда доселе не служило ему такой службы: Манташ еще катался по полу, когда в дом вошел какой-то парень. Он крикнул в темноте:
– Эй, дядя Манташ!
– Иди сюда, – услышав голос, обрадовался Манташ.
Парень подошел, едва разглядев в темноте лежащего на полу человека, боязливо нагнулся над ним:
– Дядя Манташ?
– Тебя сам бог послал, но разве не мог ты прийти раньше? Подними меня. За поясом у меня бритва, вытащи, перережь веревку.
Парень перерезал веревки на руках и ногах Манташа, помог ему встать. Манташ забрал у него опасную бритву.
– Дядя Манташ, ты ведь не сказал, что...
– Ради бога, не время разговаривать. Прихоти завтра. Если обнаружишь меня живым, все расскажу.
Манташ отправился в Мартирос. Шел он быстрым шагом. Его окликнул патруль. Почуяв недоброе, Манташ повернул назад. Патруль поднял тревогу, ему вдогонку выстрелили, но пули уже не настигли сто. «В Мартирос идти нет смысла, – лихорадочно раздумывал он, – я дело только испорчу. Поручик арестует меня, кто же спасет несчастную девушку? Единственный, на кого еще можно уповать, – Япон, только с его помощью можно вырвать Шушан из рук Тачата», – подумал он и повернул к Кешкенду.
Япон в раздумьях ходил взад-вперед из комнаты в комнату. Останавливался перед застеленными кроватями, вспоминал жену, думал о прошлом. Ему стало казаться, что все, что составляло его счастье, заключалось в комнатке дочери и сейчас он откроет дверь и найдет там Магду и Сатеник. Сердце в груди трепыхалось точно птица. Он кинулся к той двери, толкнул ее и... натолкнулся на застоявшуюся, гнетущую тишину.
Иногда заходил он в телеграфную, и достаточно было ему не мигая посмотреть на телеграфиста, как тот сразу угадывал смысл его взгляда.
– «Линкольн» из Батума еще не отправился, ваше превосходительство.
– Когда ты сделал запрос?
– Сегодня.
– Спасибо, – бормотал под нос Япон и уходил в свой кабинет. Случалось не раз, когда он в штабе и ночевал. Он избегал тишины собственного дома, напоминающей тишину руин.
В тот день телеграфист вбежал в кабинет и радостно воскликнул:
– Ваше превосходительство, «Линкольн» вчера отчалил!
Япон опечалился.
– Хорошо, – не поднимая глаз, тихо сказал он.
Он почувствовал, как воля его дрогнула. Вернулся домой, прошел в комнату Сатеник, сел на пол и стал перебирать ее игрушки. Трудно было в этом слабом и растерянном человеке узнать жестокого и грозного уездного комиссара, перед которым трепетали все, невзирая на возраст и чин.
– Проклятые, – словно бы очнувшись, пробормотал он и разразился самыми грязными ругательствами в адрес большевиков.
Снаружи раздался какой-то шум, который насторожил его. Он вышел на балкон.
– В чем дело? – крикнул он сверху.
– Ваше превосходительство, этот человек хочет пройти к вам, – стал оправдываться часовой.
– Что ему нужно?
– Ваше превосходительство, позвольте два слова, – взмолился пришелец. – Выслушайте меня, ваше превосходительство.
– Поднимись наверх...
Это был Манташ. Он быстро поднялся по лестнице, зашел в кабинет и упал на колени перед Японом:
– Ваше превосходительство, одному богу на небе известно, что я впервые в жизни опустился на колени. Ваше превосходительство, скажите, есть ли у вас дочь?
– Что случилось? – так и подскочил на месте Япон.
– Скажите, есть ли у вас дочь?
– Говори, осел, что случилось с моей дочерью?
– Ваше превосходительство, вспомните про свою дочь и тогда поймете меня.
– Да говори же! – заорал комиссар.
– Ваше превосходительство, дочь моей сестры похитил из моего дома поручик Тачат.
– Ты из Мартироса?
– Живу в Пашалу. Негодяй обманом ворвался в мой дом под предлогом обыска по донесению, будто я храню запрещенные книги. Потом он намекнул, что я могу откупиться золотом. А у меня золота нет, где его взять? Связали меня по рукам и ногам, перевернули все в доме вверх дном, ничего не нашли. И увел негодяй мою племянницу.
– Он знал про девицу?
– Понятия не имею, ваше превосходительство. Вытащили ее из тайника и увезли с собой.
– А почему она пряталась?
– Ей показалось, что в дом ломится Мурад, сын Сого, выследил ее-таки. Я отвел и спрятал ее в саду.
– Не понимаю, кто она и какое дело Мураду до нее?
– Ах, ваше превосходительство, как же вы не помните Шушан, которая с американкой должна была пройти в Мартирос? Им не удалось. Бедняжка разыскала меня, и я приютил ее. Пусть бы лучше я умер... Ваше превосходительство, за что мне на старости лет такое бесчестье?
Комиссар нажал кнопку на столе. Ординарец, спросонок потирая глаза, вырос перед ним.
– Накормите как следует лошадей, – распорядился Япон. – Сообщите всем офицерам, чтобы собрались в штабе. Тер-Хорена предупредите, чтобы ждал меня дома, этого человека отведите на кухню и накормите. – Он повернулся к Манташу: – Сможешь держать язык за зубами?
– Молчание мое ремесло, ваше превосходительство.
– Чем занимаешься?
– Я цирюльник.
– Покормить и отвести в карцер. Никому к нему не допускать.
– Ваше превосходительство, я буду нем как рыба.
– Увести, – строго повторил Япон.
Комиссар вышел из дома с двумя заранее приготовленными пакетами в руках. Он направил шаги прямо к дому Тер-Хорена. Священник уже ждал его. Они заперлись от попадьи в соседней комнате.
– Святой отец, ты единственный в уезде, которому я полностью доверяю.
– Да простит вас бог за причиненные мне некогда неприятности.
– Аминь. Святой отец, я часто в последнее время поминаю бога и испытываю потребность в молитвах.
– Бог милостив и осеняет правоверных. Слушаю тебя, сын мой.
– В одном из этих пакетов – письмо, в другом – деньги, золотом. В случае, если со мной что-нибудь случится, отправишь моей жене. Если же богу будет угодно и я останусь жив, вытребую у тебя пакеты.
– К чему все это, сын мой?
– Ничего не спрашивай.
– Все в божьей воле, – перекрестился Тер-Хорен. – Я все сделаю, как пожелаешь.
Япон оставил свои пакеты у Тер-Хорена и с чувством облегчения отправился в штаб.
По расчетам Тачата, Шушан была бесценной находкой. Вернувшись в свой бивак, он приказал держать ее в отдельной палатке и приставить караульного. Держать ее заложницей с целью рассчитаться с Овиком было бы недальновидно и неосторожно. Тачат благоразумно решил умножить свое золото. Он ночью приготовил письмо, запечатал в конверт, а на рассвете с вестовым отправил в Кешкенд Мураду.
В то же самое утро, когда поручик отряжал в Кешкенд вестового со своим «строго секретным» посланием, Япон собрал офицеров и в распоряжениях был краток. Всего понадобилось полчаса, чтобы небольшой боевой отряд, возглавляемый Японом, взял путь на Мартирос.
Только проехали они Малишку, как встретились с вестовым от Тачата. Япон приказал ему остановиться и расспросил, кто он и куда скачет.
– Ваше превосходительство, я везу официальное послание от командира пехотного взвода поручика Тачата капитану Мураду, – с готовностью выложил вестовой.
– Официальные послания прежде всего читает уездный комиссар. Дай-ка мне его.
Вестовой протянул конверт. Япон вскрыл его, прочитал и прикусил губу. Словно бы не поняв, он прочитал еще раз:
«...видать, Мурад, крепко побратались мы с тобой. Я нашел твою голубку. Она чиста, как снег на вершине Масиса. Один ноготок такой красавицы стоит десять золотых. Ради глаз ее любой пехотинец хоть из-под земли достал бы сто золотых. Если товар тебе по душе, вышли срочно в Мартирос триста золотых. Ждать буду два дня. Пришлешь – хорошо, а на нет и суда нет, с ней справлюсь и сам. Терять мне нечего... П. Т.».
Япон сложил письмо, сунул в карман и сказал вестовому:
– Письмо в самом деле очень важное, потому и отпускаю тебя, но в Кешкенд. Запрещаю тебе до моего возвращения отлучаться оттуда.
Появление комиссара в лагере удивило офицеров, в особенности Тачата. Он ведь не сомневался, что уездный комиссар дорожит своей шкурой и не осмелится появиться в районе боевых действий. Но факт оставался фактом, и он по всей форме доложил ему о положении в своем и неприятельском лагерях. Казалось, Япон слушает его, но мысли Япона были в другом месте, и это не ускользнуло от многих.
– Хорошо, – небрежно бросил он, для виду обошел лагерь, поговорил с солдатами, осмотрел провиант, при этом ничем не выдал своего отношения, не сделал никаких замечаний. Поверхностно рассмотрев и расположение противника, Япон вернулся в лагерь и неожиданно для поручика высказал желание отдохнуть.
– Пожалуйте в мою палатку, ваше превосходительство.
Палаток в лагере был десяток. В одной хранился провиант, и находилась она в стороне. Остальные были разбиты в ряд. Возле одной из них Япон обратил внимание на двух часовых.
– Странно, – сказал он, – неужели не достаточно и одного часового на две палатки? Кто здесь обитает?
– В одной я.
– Понятно. А в другой?
– Там хранится взрывчатка, ваше превосходительство, – нашелся Тачат.
– А не боязно спать возле взрывчатки?
– Что поделаешь, ваше превосходительство.
– Я хочу взглянуть на эту взрывчатку. Приподними брезент.
Тачату стало не по себе.
– Ваше превосходительство...
– Я хочу взглянуть на взрывчатку, – повторил Япон.
Полог палатки откинули. Съежившаяся в углу Шушан со страхом смотрела на людей. Одежда ее была порвана. При виде Япона в глазах ее блеснула надежда. Япон приказал опустить полог, повернулся к поручику и со зловещим спокойствием сказал ему сквозь зубы:
– Опасную взрывчатку держите, господин поручик. Ваши солдаты, заглянув сюда, способны взорвать собственные позиции.
– Ваше превосходительство, эта девица – шпионка.
– Кто ее обнаружил?
– Мои солдаты.
– Ее одежда порвана. По всему, ее не оставляли одну.
– Никто ее и пальцем не коснулся, ваше превосходительство.
– Ну, в таком случае считай, что препоручил шпионку мне. Палатку впредь будет стеречь мой часовой...
Приезд уездного комиссара внес оживление в военный лагерь, где солдаты были обречены на безделье. Все ждали перемен.
В полдень с позиций были отозваны роты в восточный лагерь. На местах остались лишь особые караульные посты. Более пятисот солдат выстроились в две шеренги на относительно небольшой террасе. Согласно своей привычке, Япон раза два проехался верхом перед шеренгами. Наконец он заговорил твердым, грубым тоном:
– Солдаты, вы вконец облепились. Ваша воинская бдительность притупилась... Запамятовали, какой долг привел вас сюда? В Мартиросе окопался наш заклятый враг. Сегодня мы дадим ему решительный бой. Сегодня вам представится возможность доказать преданность независимости родины, преданность идее, которой молитесь...
Речь держали и несколько офицеров. Наконец был дан приказ накормить солдат. В тот день пехотинцы получили двойной паек.
Атака началась на рассвете, организованно и со всеми предосторожностями. Передвигались цепочками на несколько метров, закреплялись на месте, чтобы винтовочным огнем подстраховывать продвижение следующей цепочки. Мятежники ничем не выдавали своего присутствия. Когда дашнаки вплотную приблизились к передовым позициям противника, был дан приказ о всеобщей атаке. Япон, окруженный телохранителями и ординарцами, издали наблюдал за наступлением пехоты.
– Поручик, как вы думаете, почему партизаны не отстреливаются?
– Они, видать, решили подпустить нас ближе, ваше превосходительство.
– В чем дело? Наши уже проникли на их позиции.
– Ждите рукопашной схватки, господин комиссар.
Ничего не ответив поручику, Япон пришпорил коня.
Остальные последовали за ним. Они доскакали до передовой линии. На позициях противника царила пустота.
– Ваше превосходительство, они в страхе разбежались. Ловко улизнули, мерзавцы, – пробормотал растерянный Тачат.
Япон приблизился к нему:
– Где большевики?
– Ваше превосходительство...
– Молчать! Сдать оружие!
Поручика мигом обезоружили.
– Связать негодяя!..
По приказу Япона всех крестьян деревни Мартирос согнали к церкви. В основном это были женщины, старики и дети.
– Куда делись большевики? – накинулся Япон на какого-то дряхлого старика. Тот вопросительно взглянул на стоявшую возле него девочку лет девяти-десяти. – Я к тебе обращаюсь! – заорал Япон.
Старик снова повернулся к девочке:
– Что он говорит?
– Спрашивает, где большевики! – прокричала девочка ему на ухо.
– Тьфу! – плюнул Япон и обратился к кому-то другому: – Где большевики?
Старый крестьянин пожал плечами:
– Ушли...
– Куда ушли? Когда?
– Побыли тут день не то два. Не так ли? – спросит он рядом стоявшего.
– Да, верно, верно, – поддакнул тот. – Встали мы утром, смотрим, а их уже и след простыл.
Япон с удовольствием забил бы их до смерти, но кого?
– Сволочи! – зарычал он и приказал ординарцу: – Отобрать сто человек, расставить дозорных по всем дорогам. Остальным седлать лошадей, да поживее!
Про себя Япон поклялся, что ноги его больше не будет в этом проклятом селе. В ту же ночь пехота вернулась в Кешкенд. Под стражей доставили туда и Шушан и поручика Тачата со связанными руками.
Ничто не могло так воодушевить Сагата, как успехи батальона.
– Честное слово, – сказал он, – мои ребята храбрецы, это мне доподлинно известно. Но что Овик опытный и умный командир, я мог только догадываться.
Незаметно покинув под покровом ночи Мартирос, через горы в обход, минуя населенные пункты, партизанский батальон вышел на плоскогорье Айназур. Здесь к ним присоединилась конница Левона, вернувшаяся из Гокчи.
К Овику кинулся босой Варос:
– Как ты отощал... Тебя что, хлебом не кормили?
Овик слабо улыбнулся ему, затем вынул из-за пазухи курительную трубку, выточенную из ясеневого дерева:
– Возьми, Варос, я не забыл своего обещания. Как только победим, я подарю тебе другую трубку. На ней будут вырезаны кони, вольно бегущие кони без седел и уздечек.
– Заодно пусть будут и без подков и копыт, – разглядывая свои ноги, сказал Варос.
Вокруг все засмеялись.
– Лишили беднягу поповских штиблет, – улыбнулся Левон. – Во что ему обуться? А трубку я и сам ему подарю.
– Что поделаешь, – вздохнул Варос, – я бы и сам обулся, вон в Гокче сколько обутых свалил, да побоялся стащить с них обувь, как бы не засудили меня, ведь креста на вас нет. Не побойся я суда, и сапога бы не оставил на трупах дашнаков. Где это видано, чтобы в лихую годину мертвецов хоронили обутыми?
За радостной встречей последовал обед, после чего Овик зачитал письмо Армревкома:
– «Вайоц дзор – одно из сложных звеньев всеармянской революции. Во имя спасения уезда вам следует контратаковать гарнизон Кешкенда, расчленить его и добиться окончательной победы. Ни в коем случае не прибегать к обороне. Оборонительная тактика означает смерть для революции. Непрерывно атаковать, непрерывно крепить свою мощь за счет революционно настроенных масс. Для восполнения боеприпасов отправить представителей в Одиннадцатую Красную армию. Да здравствует революционный отряд Вайоц дзора!..»
Письмо Армревкома обрадовало всех. Это была фактически инструкция для подготовки решительного наступления на Кешкенд. Оставалось достать боеприпасы в нужном количестве.
В Агстеф была направлена делегация, там стояла воинская часть 32‑й дивизии Одиннадцатой армии.
Был полдень. Под открытым небом перед палатками за складным столом длиной в пять метров обедали русские солдаты. Их внимание привлек караульный, направляющийся к ним. Он вел кого-то в мундире царской армии без погон.
– Новобранец успел поймать дичь, – раздался чей-то веселый голос.
– Что за птица? – спросил другой.
Караульный, парень лет восемнадцати-девятнадцати, самодовольно улыбался:
– Хотел сунуться в нашу кухню. Внизу и поймал.
– Разнюхал кашу.
– Эй, кашевар, дай-ка ему разок половником!
Кругом засмеялись. Засмеялся и задержанный.
– Я свой, – сказал он, когда чуточку поутихло.
– Ай-ай-ай, храни бог от таких «своих» в царских мундирах.
К нему подошел старшина:
– Откуда ты взялся такой?
– Я направлен от Кешкендского ревкома переговорить с вашим командиром, заодно и передать ему пакет, – довольно бегло сказал задержанный по-русски.
– Молодец, Первух, – похлопал старшина по плечу караульного. – Отведите задержанного в четвертую палатку, а я доложу командиру.
Четвертая палатка отличалась от остальных лишь большим размером. У входа стоял часовой. Старшина как бы нырнул мимо него.
Чуть погодя он вышел, обратился к пришельцу:
– Оружие есть?
– Да.
– С вашего позволения, я отберу его.
– Пожалуйста.
Он вытащил из-за пазухи наган, протянул старшине.
– Будьте любезны, ваши документы.
Взяв документы, он зашел в командирскую палатку. На этот раз задержался дольше. «Пленнику» наконец было разрешено войти.
В командирской палатке сидел человек с большим открытым лбом, густобровый и длинноволосый. Защитного цвета его гимнастерка была подпоясана широким ремнем. У него были живые синие глаза. Он работал над оперативной картой, расстеленной на столе.
Когда «пленник» вошел, он встал ему навстречу.
– Овик Тиранян, – представился «пленник».
Командир протянул ему руку:
– Аркадий Семенов. Я просмотрел ваши документы. – В огромной ладони Семенова рука Овика казалась нежной девичьей рукой. Они сели друг против друга. Командир продолжил: – Говорят, дашнаки сосредоточили большие силы в Кешкенде. Если это правда, то Кешкенд представляет явную опасность для Сисиана, Гориса и Кафана. Расскажите, пожалуйста, что там у вас происходит?
– Дашнаки, правда, сосредоточили значительные силы в Кешкенде, но среди них паника, и они небоеспособны.
– Да, да, небоеспособны, – повторил Семенов. – Тем не менее они есть, и с этим следует считаться. Что еще скажете?
– На сегодняшний день против кешкендского гарнизона достаточно бросить одну воинскую часть Красной Армии.
– Вы точно заметили – на сегодняшний день. Но ведь завтра Кешкенд может преобразиться в устойчивый плацдарм. Подойдите сюда. – Овик наклонился над картой. – Отступающие из Сисиана, Гориса, Нор-Баязета, Гокчи, Камарлу и Веди дашнакские подразделения могут стянуться к Кешкенду и причинить серьезное беспокойство.
– Потому-то наша цель – поскорее покончить с кешкендским гарнизоном, чтобы предотвратить опасность.
– Что же вам мешает?
– Мы нуждаемся в боеприпасах.
Семенов сунул руку за ремень и стал ходить взад-вперед по палатке.
– С такой же просьбой обратились к нам подпольщики Дилижана, а ревком Каравансарая прямо просит нашего вооруженного вмешательства. Я уже доложит армейскому командованию. Они в свою очередь запросили Москву. Ответа ждем со дня на день, и я не сомневаюсь, что он будет положительным. Мы придем на помощь большевикам Армении, это наш братский долг. А патроны, товарищ, получите сегодня же. Однако как вы одни их перенесете?
– Я не один, – обрадовавшись, что все складывается как нельзя лучше, сказал Овик. – Меня сопровождает целый отряд из кешкендского партизанского батальона. Все как на подбор храбрые и сильные ребята.
– Вот оно что! Они укрылись поблизости, у нас под носом, – рассмеялся Семенов. – Пожалуйста, пригласите всех. Познакомимся с вашими ребятами по русскому обычаю...
Война... Никогда это слово не звучало доселе так зловеще, как в сентябре 1920 года. Повсюду царил переполох.
Кровожадные турецкие части, фактически не встретив нигде серьезного сопротивления, двинулись в направлении Игдира, Олты и Карса.
Большевистское правительство в Москве еще раз предложило свою помощь. Дашнаки и на сей раз отклонили спасительное предложение.
Япон был молчалив и бледен. Телеграфист ежедневно вручал ему донесения о положении на фронте. Комиссар читал, истеричным жестом рвал их, швырял в сторону, садился и, обхватив голову ладонями, долго думал.
Он перестал представлять в Ереван рапорты. Не придавал значения и получаемым инструкциям. За последние две недели он связался со столицей всего один раз и имел лаконичный разговор с одним из доверенных ему в правительстве людей.
«Доплыл ли «Линкольн» до Сан-Франциско? Что предпринимает Америка в помощь Армении?» Ответ гласил: «Два дня тому назад «Линкольн» причалил в Сан-Франциско. Американский посол Мозер заявил: хотя правительство Соединенных Штатов и признало Армянскую республику, однако не брало на себя никаких обязанностей по оказанию помощи армянскому народу, ни военной, ни гражданской. Турки захватили Алекполь и Каракилис, серьезно угрожают Еревану».
Вести о варварствах турецкой армии приходили ежедневно. Вскоре появились беженцы.
Это была агония, самая настоящая агония.
Динг-донг!.. Динг-донг!.. Обрушилась туча на голову Кёшка. Раскаты покатились, достигли самых отдаленных домов Кешкенда.
Пыльную площадь перед церковью беженцы поливали водой, подметали. Возле замшелого надгробного камня полыхал огонь. Девочка лет десяти, сидя возле костра, плакала. Бабушка дала ей кусок хлеба, и она сразу съела его.
– Не видели моего сыночка? – кричала смуглая, совсем молоденькая женщина. – Только бы в ивняк не забежал, там его ряска засосет.
Тер-Хорен большими шагами направлялся в церковь.
Ему преградили дорогу несколько беженцев.
– Святой отец, мы подыхаем с голоду. Куда нам деться, на кого уповать?
– Уповайте на божью милость, дети мои.
Динг-донг!.. Динг-донг!..
– Святой отец, это правда, что аскеры до Еревана добрались?
– Да отсохнет у тебя язык!
Тер-Хорен вошел в церковь. Дьячок набросил на его плечи ризу.
– Благословен бог, отец нашего господа Иисуса Христа...
– Святой отец...
– Не перебивай службу, сын мой.
– Сейчас все перебито: песня, венец, жизнь перебиты...
Где он слышал эти слова? Быть может, здесь же, в церкви?
– Святой отец. Османская Турция готовится к последнему прыжку...
– Солдаты, я обращаюсь к вам. От вас зависит спасение нашей нации. Скоро начнется наступление большевистских воинских частей на Кешкенд. Бросайте оружие, не стреляйте в своих братьев. Только помощь большевистской России может приостановить резню... Только большевистское правительство России может спасти Армению...
Вход в церковь притемнился. Тут прихожане заметили, что церковь окружена людьми. Они так же быстро, как появились, исчезли. Тер-Хорен усталыми глазами обвел собравшихся и вскинул костлявую руку:
– Господи, помилуй нас, грешных...
С первыми петухами поп проснулся, встал, истово помолился, тем и облегчив душу. Вышел на улицу. В окне гарнизонного штаба мелькнул огонек. Он вдруг испытал желание увидеться с Японом и потому направился в штаб.
Япон, натянув фуражку на лоб, облокотившись на стол, дремал, вобрав голову в ладони. От звука шагов он встрепенулся.
– Беспокойным ты стал, святой отец.
– Покоя нет ни на земле, ни на небе. Ты ведь тоже не ведаешь сна.
– Пожалуй. Большевистская зараза не дает нам покоя.
– Чего они хотят?
– Лишить тебя креста, а там ты хоть в зурну дуй.
– Будь они прокляты.
– Чем больше их проклинаем, тем быстрее они плодятся.
– Что-то глаза у тебя опухли, от бессонницы, что ли? Почему ты тут сидишь?
– Завтра казнь.
– Большевика?
– Хуже. Расстреливаем поручика Тачата.
– В чем провинился?
– Похитил девицу, устраивал облавы, прикарманивал золото, сорвал важнейшую военную операцию, да мало ли в чем!..
– Свят, свят, свят, – перекрестился поп.
– От нашего правительства дождались только одного командира, да и тот оказался мародером. Ну как после этого не ругать этих клопов, эту насквозь прогнившую власть. Все наши несчастья исходят из того, что у нас нет нормального предводителя...
–
Тачата со связанными руками вывели из тюрьмы. Остерегаясь, Япон на всякий случай держался подальше. Вели Тачата два его бывших телохранителя. Оба своих слез не скрывали. Они были из числа карателей, которые устраивали облавы и обыски, но сейчас мало чем напоминали тех головорезов.
На площади был почти весь гарнизон. Солдаты стояли по ротам.
Приговоренного к смертной казни провели к центру площади, прямо к стене конюшни. Япон, верхом на коне, прогарцевал перед шеренгами, затем остановился и произнес речь:
– Солдаты, этот человек еще вчера был вашим командиром, а сегодня вы своими руками покараете его. Он обманул гарнизон, обманул вас и позволил большевистской заразе выползти из Мартироса и охватить весь уезд. Он побоялся вступить в схватку с кучкой смутьянов. Воин не имеет права быть трусом. Пощады трусам нет. Он, нагло покинув свой командирский пост, умыкнул девушку. Бесчестие не прощается ни солдату, ни офицеру... Расстреляйте его, нисколько об этом не жалея...
Солдаты, которые должны были привести приговор в исполнение, уже стояли, держа наготове винтовки. Они прицелились, но тут Тачат завопил, в страхе попятился.
– Огонь!
Залп заглушил его крик.
Шушан посмотрела в мрачное лицо Япона и опустила голову. Хотя своим спасением она и была обязана комиссару, но его хмурый взгляд не предвещал ничего доброго.
– Барышня, вы мне доставили уйму забот, – сказал Япон. – По сей день я вынужден изолировать вас по двум причинам. Во-первых, ваши показания нужны были в ходе следствия по делу поручика. Во-вторых... Ладно, это уже не столь важно. Надеюсь, с вами недурно обращались?
– Благодарю, ваше превосходительство, нас кормили.
– Этого не все арестанты удостаиваются. По некоторым обстоятельствам я вынужден держать вас пока под надзором.
Этого Шушан больше всего и боялась. В словах Япона проглянула безнадежность грядущих дней. Взывать к совести комиссара было бесполезно, но она все же попыталась уговорить его:
– Ваше превосходительство, я бесконечно признательна вам за все, что вы для меня сделали. Но ведь и у вас есть жена и дочь... Будьте милосердны...
«Господи, Магда... Сатеник...»
Родственные чувства заглушили в нем все прочие. В последнее время ему постоянно виделась Сатеник рядом с Овиком, за занятиями английским. Вероятно, это и было причиной того, что в глубине души он не испытывал никакой ненависти к Овику, хотя и знал, что от него пощады ждать бессмысленно, попадись он ему в руки, без промедления будет расстрелян.
– Да, – вздохнул Япон. – Вопрос, однако, упирается в интересы страны и народа. Я вынужден вас изолировать, барышня, как это ни прискорбно для меня.
Не дожидаясь ответа, он вышел.
Шушан окончательно почувствовала себя арестанткой, когда возле штабной двери к ней подошел уродливый, громадный человек и добрым голосом, никак не вяжущимся с его могучей фигурой, сказал:
– Я должен отвести вас в карцер, барышня.
Винтовку он держал, как посох, шел, не замечая вокруг ни лачуг, ни женщин и детей, провожающих их взглядом, ступая громадными шагами. Как ни старалась Шушан идти быстрее, догнать его было непросто.
– Сето, иди медленнее, – попросила девушка, – за тобой не угонишься.
Никогда доселе Сето не слышал своего имени, произнесенного таким нежным голосом. Он остановился.
– Ты знаешь меня?
– Конечно.
Лицо Сето расплылось в улыбке.
– Кто ты?
– Я Шушан, дочь инженера Бахши.
– А-а!.. Ты очень выросла, я не узнал тебя...
Арестантской служила заброшенная лачуга, в которой стояла одна поломанная тахта. Пол был земляным, кровля черная, задымленная. Маленькое окошко было забрано ржавой решеткой.
Узниками этого карцера были Манташ и Шушан, посаженные под арест по приказу Япона. Манташ был уверен, что уж девушку Япон выпустит наверняка, и заныло в тревоге сердце старого человека, когда Шушан препроводили обратно в арестантскую.
– Что тебе сказал комиссар? Когда он нас выпустит?
Сказано это было с такой душевной болью, что Шушан бросилась к нему, уткнулась в грудь и зарыдала:
– Дядя, родимый мой, не будет у нас больше свободы. Счастье отвернулось от нас. Мы снова арестанты.
Раздался лязг ключей. Это Сето запирал дверь. Взгляд Манташа скользнул по закоптелой кровле. Губы сжались.
– Какой произвол! Мы не заговорщики и не уголовники. Мы – мирные люди! Нигде в мире не найдешь справедливости...
Долго думал Манташ и, словно сделав открытие, шепотом сказал:
– Я освобожу тебя. Поверь мне, освобожу. У меня есть золото. Шесть лет тому назад я продал баранов. Решил куда-нибудь сбежать, на случай, если аскеры нападут. Вот оно. – Он пощупал под подкладкой оборванного пиджака круглые монеты. – Все отдам Сето, лишь бы выпустил тебя.
– Спасибо тебе, дядя. Не знаю, что бы со мной случилось, не будь тебя рядом.
– Радуйся, что мы вместе, дитя мое. О себе мне незачем думать. Я немало пожил, мир повидал, спасибо и на том.
Манташ подошел к зарешеченному окошку и посмотрел в него. Сето, обняв винтовку, привалился к стене лачуги, и взгляд его был отрешенным. Манташ решил заговорить с ним.
– Господин... – как можно ласковее позвал Манташ. – Эй, господин!
У Сето вскинулись брови, он подошел к окну.
– Это ты меня называешь господином?
– Раз ты солдат, стало быть, для меня господин.
Сето посерьезнел.
– Ах, любезный мой, ну какой из меня солдат? Батрачил я на Сого за кусок хлеба, перебивался кое-как. А тут и вышел приказ о мобилизации, солдат, мол, не хватает. Пришли люди, сунули мне в руки винтовку. Ну какой из меня солдат? Теперь то Сого зовет меня отрабатывать тот кусок хлеба, то солдатскую службу несу. Какой из меня солдат? Зовут меня Сето, Сето.
– Сето, ты хороший человек, – подлещивался Манташ. – Хочу поделиться с тобой одной тайной.
– А это не опасно?
– Нет.
– Не положено батраку знать чужие тайны.
– Это касается и тебя. Не век же тебе быть батраком, почему бы не стать хозяином, а?
Сето махнул рукой и уже хотел отойти.
– Постой! – попытался удержать его Манташ. – Разве ты не знаешь, что нужно для того, чтобы стать богачом?
– Что?
– Золото.
– Эх, сердечный, в наше время имеющий золото прикидывается нищим. Кто облагодетельствует Сето?
– Я.
– Ты? Будь у тебя золото, разве сидел бы ты в арестантской?
– Эх, Сето, кто может знать, что потеряет, что найдет? Если хочешь знать, то все кругом арестанты. В этом мире нет свободного человека. Вот погляди, за какие грехи бросили сюда эту невинную девушку? Похожа ли эта девушка на грешницу? А спроси, за что ее тут держат?
– За что?
– За красивые глаза. Тебе известно, почему соловья держат в клетке?
– Нет.
– Темный человек ты, Сето. Соловья держат в клетке за то, что хорошо поет. Стало быть, нам нужна свобода, а тебе – золото.
– Выпускать из заключения – не мое дело. Я всего-навсего стражник. Мне приказано стеречь вас, чтобы вы не сбежали.
Сказал и отошел от окна.
– Тьфу, тупица! – застонал Манташ.
Вечером стража сменилась. От арестантской Сето отправился прямо к Сого домой. Богача Вайоц дзора дома не оказалось. Сето расспросил, когда, мол, хозяин вернется. Все в ответ лишь пожимали плечами. Во дворе под деревьями он увидел Мурада, сидящего на ковре. В тот день Арпик вывела его во двор, а сама хлопотала по хозяйству. Мурад развлекался золотыми монетами, катая их по ковру. Сето только поклонился Мураду до земли и повернулся было, чтобы уйти, как сын Сого сгреб монеты нервным движением, откинулся на подушки и подозвал его:
