Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)
Желтоватый свет был как бы в квадратной раме навешен на стену. Это было окно сельского дашнакского комиссара. За ним раздавался шум: кричала женщина, и крик ее напоминал бренчание пустых бутылок, перевозимых на телеге. Женщину обнаружили в канцелярии два солдата, поставленных часовыми, которым велено было никого не впускать и не выпускать. Выполняя в точности приказ, они и женщину оттуда не выпускали.
В помещение вошла группа Овика. На столе горела лампа, по стенам были развешаны инструкции и информационные листки, в которых дашнакское правительство сообщало о политических событиях. Выяснять личность женщины было излишне, это и так было понятно: в одной руке держала женщина веник, в другой – ведро.
– Черт возьми, неужели вы не можете говорить спокойно? – рассердился Овик на уборщицу.
– Ваше благородие, им не вдолбишь, – показала она веником на солдат. – Я пришла вечером убрать канцелярию. У нашего часового, да хранит его бог, есть одна корова и дом полон ртов. Он сказал мне: Амест, наша корова пропала, ты покарауль за меня, я пойду поищу ее...
– Во что, Амест, – перебил ее Овик, – ступай-ка домой. Позже придешь, уберешь здесь, как обычно, и вообще веди себя соответственно своему имени. (Амест ведь означает «скромница»!)
Уборщица, благословляя его, ушла.
Село еще спало. Слились горы и черное небо. Вайоц дзор в этот час освещался крохотным язычком пламени.
К рассвету канцелярия уже была битком набита крестьянами. Овик был краток:
– Вам нужно вооружаться. Трое из моих людей останутся здесь. Будете действовать соответственно их распоряжениям...
В ту же ночь отряд выехал из села.
–
Сагат со своим малочисленным отрядом двинулся к Султанбеку, который был одним из отдаленных сел Вайоц дзора.
Здесь была расквартирована конница Шамиля Зангезурца, численностью в двести пятьдесят человек. Был Шамиль рослый, здоровый, лет сорока девяти. В уезде он прославился своими многочисленными подвигами. Он охранял от нашествия османских войск северо-восточные границы Вайоц дзора.
– Опасное предприятие, – сказал один из солдат. – Послушайтесь меня, на Шамиля нужно идти всем боевым отрядом.
– У боевого отряда более важное задание, – возразил Сагат. – Если суждено победить, то я одолею его и с двадцатью солдатами. А если не суждено... Нет, отступать мы не должны...
Они пустились в путь утром, до места добрались в полдень. Остановились в окрестностях села. В горах нашли пастуха. Сагат расспросил его и выяснил, что Шамиль с двадцатью конниками сегодня утром отправился в Алмалу и пастух это видел собственными глазами. Он даже выпросил у них газету на раскурку.
Сагат поблагодарил пастуха, и отряд взял направление на Алмалу. Ехали они горами. До села добрались ночью. Отряд укрылся на подступах к селу, а Сагат в сопровождении двух солдат проник в село. Кто-кто, а местные жители были наслышаны про Сагата. «Гроза бандитов» – так называли его. Вокруг его имени ходили легенды. Для того чтобы представиться Сагатом, достаточно было иметь перерубленную челюсть.
Необходимо было встретиться с кем-нибудь из жителей села. Бедный крестьянин, увидев неожиданного гостя с увечным лицом, растерялся:
– Ну как же так... верить ли мне собственным глазам?..
Сагата впустили в дом. Крестьянин хотел разбудить жену, чтобы достойно попотчевать дорогого гостя, но Сагат не позволил. Беседовали они долго. Едва забрезжил рассвет, крестьянин поспешил к дому старосты и крикнул, что ему нужен Шамиль.
– Что тебе нужно от него? – спросил старший сын старосты. – Шамиль завтракает.
– Э-э... никто не собирается отнимать у него хлеб. Мне нужно ему сказать кое-что и уйти.
Крестьянину разрешили пройти в дом. Он вошел и передал Шамилю сложенную вдвое бумагу. Шамиль вытер салфеткой пальцы, взял бумагу, взглянул на пастуха, на бумагу, задумчиво развернул, прочитал. При чтении глаза его расширились и лицо вытянулось от удивления. Он снова глянул на пришельца, еще раз прочитал, словно бы не веря своим глазам, пригладил усы, волосы, застегнул пуговицу на вороте гимнастерки.
– Ладно, – только и сказал он.
Пастух глубоко поклонился и вышел.
Солнце заигрывало с прозрачным родником ущелья Пахадзор. Небо было безоблачным. Природа дышала маем, пастушьим, цветущим маем. Сагат лежал у родника и глядел в чистое небо. Телохранители курили.
По горной тропинке спускались шагом в Пахадзор около пятидесяти всадников.
– Черт побери, тот мужик обманул нас.
Сагат выпрямился.
– Мужик нас не обманул. Никто не может в точности сказать, где у Шамиля люди и сколько их.
– А если он предал нас?..
Сагат не ответил. Он встал, подбоченился, небрежно отошел от родника.
Возглавлял отряд сам Шамиль. Они остановились поодаль. Шамиль спешился, бросил кому-то поводья и направился к Сагату:
– День добрый...
– Здравствуй...
Они были давнишними знакомцами. О переходе Сагата на сторону большевиков Шамилю было давно известно. Они недолго, но пристально посмотрели друг другу в глаза. Сагат слабо улыбнулся и спокойно сказал:
– Я пришел к тебе как к другу, Шамиль.
– Вижу, – ответил Шамиль. – Явился, чтобы провести большевистскую агитацию.
– Мне такое и в голову не приходило. – Сагат прищурил глаза, широко улыбнулся. – Допустим, я – большевик, ну и что? Большевики, по-твоему, разбойники, что ли? Они что, взламывали двери, грабили крестьян? Ты верно угадал. Обойдемся и без тебя. В Алекполе наши захватили власть. В Нор-Баязете, Кафане, Гокче идут бои. Одиннадцатая армия стоит у Казаха. Когда понадобится, они нам окажут помощь. Не удивляйся, но служить большевикам больше всего нужно тебе.
– Мне не нужны ваши благодеяния.
– Дело твое, но и зла нам не чини. Это уже наше дело.
– Это угроза?
– Отнюдь. Ты храбрый человек, Шамиль. Я и сам не из трусливого десятка. Поговорим в открытую. У меня просьба к тебе. Продолжай свою честную службу, но обещай, что на своих ты не поднимешь оружия.
– Предать гарнизон?
– Мы также были солдатами гарнизона. Партизанские отряды получат приказ не сражаться с вами, но, если завтра Япон велит тебе спуститься в Пашалу и стрелять в крестьян, потому что там каждый второй мятежник, как ты поступишь?
– Чего ты от меня хочешь?
– Приказа Япона не выполнять. Наших людей, которые появятся в этих краях с моей доверенностью, не трогать. Не мешать действиям боевых отрядов. Когда власть будет в наших руках, а она станет нашей, твои воинские заслуги и гражданские права будут сохранены.
– Это пахнет торгом.
– Нет, Шамиль, это услуга. Разве ты не видишь, что творится вокруг? Османская дивизия, расположившаяся в Нахичевани, завтра может перейти границу. Дашнакская партия уже бессильна защитить Армению. Наше спасение в союзе с Россией. Пойми, Шамиль, это наша судьба. Умирающий народ вновь не воскреснет. Я прошу тебя во имя нашей истерзанной земли, наших многотысячных сирот, нашей свободы. Это наш последний шанс выжить.
Он замолчал. Шамиль не мигая смотрел на этого отчаянного как вихрь, увечного человека и увидел в его глазах слезы.
– Хорошо, хорошо, – тихим голосом сказал он и зашагал к роднику. Опустился на колени, нагнулся, выпил воды, сел. Сагат сел рядом с ним.
– Честно говоря, – сказал Шамиль, – я не раз задумывался, чем все это кончится. Со своими двумястами пятьюдесятью солдатами я буду воевать до последней капли крови. Но разве в этом наше спасение? – Он помолчал и вдруг неожиданно спросил: – Чем еще могу помочь?
Лицо Сагата просветлело.
– Спасибо тебе, Шамиль.
Шамиль встал. Сагат за ним. Они отошли от родника на несколько шагов, остановились в нерешительности, не зная, как расстаться.
– Я ночью отправлю в ущелье Пахадзор десять человек. Они приведут с собой тридцать лошадей. Это надежные люди. Возьми их к себе в отряд. Удачи тебе.
– Спасибо, брат...
Губы Сагата искривились от радостной улыбки. Он пожал руку Шамилю.
Варос с несколькими солдатами вошел в маленькую деревушку. Был поздний час. Они двинулись прямо к единственной деревенской лавочке, постучали в окно. Стук, должно быть, показался лавочнику зловещим. Отзываться он не спешил.
– Кто там? – наконец боязливо спросили изнутри.
– Открывай, – приказал Варос.
– Никого дома нет.
– Вот как?.. А ты кто?
– Кто вам нужен?
– Хозяин лавки.
– Это я.
– Послушай, как нам, не видя тебя, убедиться, ты ли это или нет? Открой же.
– И в полночь нет покоя. Что вам нужно?
– Курево.
– Да... я понял, что у вас на уме. Какой еще табак?.. Бандиты! Грабители! Я вам покажу!.. Жена, неси винтовку!..
Пока лавочник шумел, дверь была взломана. Вооруженная группа ворвалась. Лавочник упал на колени перед входом:
– Ради бога, не входите. Я сам вам дам все, что ни потребуете.
Варос сгреб в кулак его короткую бороденку и потянул, заставив подняться с пола.
– У тебя есть табак?
– Ай, ай... есть, есть...
Варос еще потянул за бороду:
– Самсун или трапезунд?
– Горе мне... горе...
– Скажи домочадцам, пусть принесут лампу.
С выражением ужаса на лице хозяин лавки велел жене принести лампу. Солдаты вошли в одну из комнат, где на уродливой стойке из неструганых досок были разложены разные товары. Здесь и там стояли ящики, бочки. Помещение провоняло гнилым рассолом. Варос, который вообще не переносил лавочников, начал принюхиваться, что где лежит. Лавочник с облегчением вздохнул, когда тот приказал:
– Ничего не трогать. Достаньте бумагу и карандаш, составим опись.
– Побойся бога, на что у меня составлять опись? Товаров-то кот наплакал: несколько рулонов ситца, соль, немного спичек. А табак... всегда рады, сейчас принесу.
Лавочник вынул из ящика табак и в газетном свертке передал Варосу. Варос бережно раскрыл сверток, понюхал.
– Ух! – с удовольствием вдохнул он и протянул сверток одному из солдат: – Спервоначалу запиши табак.
Затем Варос сам приступил к делу. Он с таким удовольствием переворачивал бочки, шарил в ящиках, что можно было подумать, он в своей стихии. Обнаружилось два мешка сухарей. Они явно были с военного склада Малишки. Были извлечены на свет и казенная мука, и спички. Все продукты, а также часть спичек и керосина были конфискованы.
– Видит бог, муку я из Грузии привез. Это для моих родных, – молил лавочник.
Варос покосился на него и ничего не сказал. Из соседней комнаты вытащили еще шесть мешков муки.
Варос сел на стойку, подозвал лавочника и снова цапнул за бороду:
– Так ты говоришь, привез из Грузии?
– Да, дорогой...
– На телеге вез или на спине тащил?
– Вагоном, дорогой... ай-ай-ай!..
– А разве в Грузии нет властей? Или хлеб уже им не нужен? Ты ограбил военный склад, еще в прошлом году, под носом у Япона.
– Уноси, братец... Возьми муку себе, а меня отпусти.
– А разве в вашем селе нет голодающих людей, раз утаил ты муку до сегодняшнего дня? Стаканами продаешь... золото собираешь, душегуб?.. Сколько в твоем доме таких, как ты?
– Трое, дорогой, и все трое прожорливы.
Обыскали амбар. Обнаружили муку из местной пшеницы. Ее хватило бы на троих до нового урожая. Составили акт, лавочнику вручили копию. Солдаты стали навьючивать на лошадей конфискованное добро. Двое остались караулить лавочника, чтобы тот не вздумал поднять шум; остальные двинулись к дому деревенского священника.
Поднять с постели Тер-Саака оказалось делом нелегким. Не помог и громкий стук в дверь. Варос сквозь дверную щель заорал:
– Святой отец, проснись, я муку принес! Эй, святой отец, вставай!
Тер-Саак наконец подошел к двери.
– Что за мука в полночь? Кто ты, откуда взялся?
– Я из Кешкенда, святой отец. Уездный комиссар послал тебе пятьдесят пудов пшеницы, чтобы ты раздал пастве. Выйди, дай нам расписку, получи муку.
– Так бы и сказал, благословенный, – ответил поп и открыл дверь. Солдаты сразу же окружили его. Тер-Саак завопил от ужаса.
– Цыц! – прикрикнул на него Варос. – Зашумишь, душу выну из тебя.
Тер-Саак, едва один раз полиставший в жизни Новый и Ветхий заветы, был редким скрягой.
– Кто вы, что вам нужно? – пролепетал поп.
– Ангелы, – ответил Варос. – С манной небесной пришли к тебе. Пока я буду щипать твою бороденку, ты мне скажешь, куда дел муку, предназначенную сиротам.
Поп насупился:
– Это верно, муку мы собрали. В уезде нашлись люди, которые помогли нам. Но где видано, чтобы пожертвованное божьему храму было бы вытребовано обратно?
Варос схватил за поповскую бороду:
– Пожертвованное храму – храмово. Я спрашиваю про муку, пожертвованную сиротам.
– Муку сироты съели. Видит бог, съели.
– Утром следующего дня, как мука была получена, вы сирот через горы отправили в Вагаршапат. Что сделали с мукой?
– Знать не знаю... пусти бороду.
– Где утаили муку?
– В церкви.
– Пошли в церковь. – Варос перекрестился. – Иди вперед.
Тер-Саака повели в церковь. У церковной двери выяснилось, что ключа нет. Варос оставил попа под надзором солдат, а сам вернулся в поповский дом. Дверь еще была открыта, он вошел без стука. Попадья спала праведным сном. Варос разбудил ее.
– Сестрица, спишь и не снится тебе, что из Кешкенда фургон муки привезли. Батюшка просит ключи, чтобы сложить мешки в церкви. Давай поживее.
Попадья лишь сейчас заметила отсутствие супруга. Она поверила пришельцу, перекрестилась, благословила пославшего муку, поискала ключи, вручила их Варосу.
Церковные двери отперли. Встал Тер-Саак в дверях, воздел глаза к куполу и воскликнул со слезами в голосе:
– Господи, помоги слуге своему. Лиходеи хотят разграбить твое имущество. Да отсохнут их руки, отнимутся ноги, онемеют языки!
– Господи, этот церковник – порождение сатаны, – так же гневно воскликнул Варос. – Это у тебя пусть отсохнет язык, паскуда, а муку мы все равно заберем!
Солдаты, напуганные проклятиями попа, жались у двери, не решаясь войти. Варос вошел первым, лишь тогда солдаты последовали за ним. Через некоторое время под крики и проклятья святого отца они вынесли из церкви шесть мешков муки. Выходя из церкви, Варос обратил внимание на лакированные штиблеты на ногах попа. Он перевел глаза на свои видавшие виды трехи и глубоко вздохнул.
Солдаты тащили мешки, навьючивали на лошадей. Поп наблюдал за ними из дверей церкви. Варос подошел к нему:
– Башмаки тебе не жмут?
– Почему они должны жать, окаянный?
– Подари ты их мне с просветленным лицом, а?
Поп рассердился не на шутку:
– Сгинь, сатана... Тьфу!
– Да падут все твои проклятия тебе же на голову, – ответил Варос, еще раз с сожалением бросил взгляд на штиблеты, вздохнул и приказал: – А ну-ка скинь башмаки.
Поп сурово посмотрел на него:
– Разграбили храм, теперь и священника грабите? Получай... чтоб ты подавился, на!..
Варос взял ботинки в руки.
Солдатам стало неловко за него.
– Варос, не к лицу тебе, а?.. Верни башмаки, не то пожалуемся на тебя.
Помешкав малость, Варос швырнул штиблеты к ногам попа.
– Пошли... – сказал он солдатам.
Отряд Левона вызвал большой переполох в уезде. Он быстрым маршем прошел через несколько деревень. Спешно были организованы митинги, Левон сообщал народу о революционных переворотах, происшедших в Армении. Воспрянули духом крестьяне в дальних горных селениях, прослышав от редких заезжих из Кешкенда про творящиеся в мире дела. Из уст в уста, из дома в дом летела весть:
– Большевики идут...
Многие стали разносить слух, что Ереван уже в руках большевиков. Революционно настроенные массы воодушевились. Готовность разнести устои старого мира до основания была сильнее, чем это мог даже представить подпольный комитет.
Карательный отряд Япона ураганом носился с места на место. Донесения из деревень были противоречивыми. То давали знать, что мятежники в таком-то селе, и каратели тут же спешили туда. Несолоно хлебавши мчались совсем в другом направлении, получив опять ложный сигнал. В конце концов вожак карателей разослал агентов по уезду, а сам выбрал местом постоя деревню Арпа. Об этом стало сразу известно боевому отряду.
– Каков умник! Мы отправим туда десяток людей, чтобы он не заскучал, – со смехом сказал Овик.
После встречи с Шамилем Сагат успешно выполнил боевое задание. Оба отряда воссоединились, и число партизан дошло до двухсот восьмидесяти. К ним охотно присоединились те, кто укрывались от службы в дашнакских гарнизонах. Партизанская группа сформировалась в батальон, и командиром его был избран Овик. Сагат остался, как был, комиссаром, а Левон был назначен заместителем командира. Первым делом состоялось заседание трибунала.
Суд происходил на открытом воздухе.
По приказу Сагата батальон собрался на небольшой поляне. Солдаты устроились прямо на земле. Седла лошадей служили стульями, большой плоский камень – столом, за которым и устроились Овик, Сагат, Левон и два десятника. Суд вел Овик.
– Солдаты, – начал он, – любое нарушение революционной законности рассматривается как антинародный поступок. Мы должны беречь честь революционного батальона. Сегодня перед судом предстанет один из наших боевых товарищей, не скрываю, любимец батальона и мой хороший друг Варос. Он сделал попытку отнять у сельского попа башмаки. Об этом письменно пожаловался один из солдат.
Варос опустил голову. Кто-то выкрикнул с места:
– И напрасно не отобрал! Разве за это можно судить человека? Глядите, он ведь босой. Я против суда над ним...
Овик перебил его:
– Вароса я знаю и люблю, как никто из вас. Мы пережили с ним в подполье много тревожных дней. Но что получается? Сегодня нам приглянулись поповские башмаки, а завтра можем позариться на офицерские штаны. Мы мародеры или солдаты революции? Мы идем переделывать мир. Стоило ли кровь проливать, если мы должны заступить на место жуликов и демагогов?
Один из солдат попросил слова. Он встал, кашлянул, посмотрел на Вароса, который не поднимал головы, и сказал:
– Все мы знаем Вароса. Он служил в конюшне. Я своими глазами видел, как его измордовал Сого. Казалось, он больше не жилец. Но он выжил, чтобы бороться. Дел у него еще много впереди. А теперь посмотрим, кто такой тот поп: негодяй, который крал хлеб у сирот. Поступок Вароса несознательный. Я предлагаю разъяснить ему смысл революционной морали, революционного достоинства. Поставить на вид и ограничиться этим. Это уже серьезное наказание.
– Верно говорит...
– Отпустите Вароса...
– Верните ему оружие...
Солдаты выкрикивали с мест. Овик воспользовался моментом.
– Товарищи, командование согласно с вами. Революционным воспитанием Вароса займется батальонный комиссар. Варос, забери свое оружие.
Варос встал, ни на кого не глядя, но все увидели, что он плачет.
Вторым судили Вохнушяна и сельского комиссара из Мартироса, в доме которого были обнаружены винтовки. Привели обоих четыре конвоира. На Вохнушяне от страха лица не было. Из бороды был вырван клок: по-видимому, кто-то из солдат успел отвести душу. Вохнушян умоляющими глазами повел по лицам собравшихся и, как бы напоровшись на стену равнодушия, отвел взгляд и опустил голову. Комиссар же держался спокойнее. Суд над ним был скор. Он заявил, что винтовки были получены им до прибытия карательного отряда Вохнушяна и он их упрятал, чтобы отвести кровопролитие. Среди солдат оказались свидетели, которые подтвердили, что так оно и было.
– Тебя оправдываем, но отпустить пока не можем, – сказал Овик.
– А я и не собираюсь уходить, – ответил сельский комиссар. – Дайте мне задание, может, я окажусь полезен вам?..
Дело Вохнушяна было долгим. Многие засвидетельствовали, сколько преступлений и убийств он совершил. Повели его к балке четверо солдат, и немного времени спустя грянул залп из четырех винтовок.
Всю ночь Япон не мог сомкнуть глаз. Бессонница была мучительной. Ради осуществления созревающих в голове планов он был готов пожертвовать всем. Лежал Япон в кабинете на диване. На маленьком столике рядом с ним постепенно пустел портсигар с английскими папиросами. Комната освещалась язычком пламени лампы, свисающей с потолка.
За последние месяцы Япон постоянно хандрил. По малейшему поводу орал на офицеров, оскорблял их. Выходил из себя особенно в тех случаях, когда люди приходили в штаб с жалобами. Офицеры шепотом сплетничали, будто Япон не ладит с женой, она доводит его своими просьбами о переезде в Ереван.
Неожиданная перемена в характере Япона имела совершенно иные причины. Никто так чутко не улавливал подоплеку политических событий, как он. Он прекрасно сознавал, что государство, созданное дашнакской партией, – крытая соломой хибара, которая займется от первой же искры, и красным ливнем смоется, унесется оставшаяся от нее горсть золы. Он был твердо убежден в одном – спасти Армению может лишь военная диктатура и в глубине души вынашивал мечту о диктаторском троне. Только военная диктатура – иной формы власти он не признавал, и во главе этой власти не представлял никого, кроме себя.
Магда, войдя в кабинет, подошла к мужу, погладила его, как котенка.
– Я не понимаю тебя, ты стал избегать меня. Если б ты знал, какие у меня дурные предчувствия! Сатеник день ото дня бледнеет, худеет. От комаров спасенья нет. А ты и вовсе забыл про нас. Задумывался ли ты о том, что будет с нами, если большевики захватят Кешкенд?..
Она не успела договорить, как в приемной раздались шаги.
– Вот тебе на! Какая дерзость! – воскликнула Магда. – Без разрешения входить в приемную. Это кто-то из твоих офицеров. Распустил ты их...
Она вышла из кабинета. Япон с облегчением вздохнул. За дверью раздался чей-то голос:
– Могу я видеть комиссара?
– Он в кабинете, – бросила Магда и удалилась.
Это был штабной писарь.
– Чего тебе? – не дав ему отрапортовать, спросил Япон.
– Ваше превосходительство, донесение от командира карательного отряда.
– Читай.
– «Я получил достоверные сведения, что партизанский отряд со всем боевым составом находится в направлении Елпин – Ринда. Спешу выявить и разгромить...»
Япон поморщился, подумал немного и сказал:
– Ладно, что еще?
– Правительственная телеграмма, ваше превосходительство.
– Читай.
– «Срочно отправить эскадрон в Гокчу для подавления революционных вспышек...»
Япон вскочил с места:
– Нам только этого не хватало...
О большевистских мятежниках Япон собирал подробные сведения. Спервоначалу он думал, что их действия – обычные волнения, с которыми могли бы запросто справиться карательные отряды. Забеспокоился он всерьез, когда волнения стали носить массовый характер. Он направлял солдат туда, где обнаруживались следы партизан. Но, случалось, значительная часть солдат назад не возвращалась или же возвращались понурые, заявив, что партизан нигде не обнаружили.
Самой тяжелой оказалась весть о расстреле Вохнушяна. Дошла она до него со значительным опозданием.
– Мерзавцы, перебили моих лучших людей. Я шкуру с них сдеру, брошу собакам... Жив еще Япон!.. Посмотрим, чья мать в черное облачится!
Он уже сомневался в способностях командира карательного отряда, собирался поднять роту, два пехотных взвода, лично ликвидировать мятежников, но...
Поздно вечером он созвал совещание в штабе. Присутствовали все гарнизонные офицеры. Круглое лицо Тачата лоснилось от одной ему понятной радости. Мурад, хмурый, свирепо поводил глазами по сторонам, точно бык, готовый к бою. Япон был бледен, но держался спокойно. Пока офицеры, скрипя стульями, рассаживались, он исподтишка всматривался в их лица, пытаясь определить, на кого можно положиться в минуту опасности. Шум улегся. Он почувствовал на себе выжидательные взгляды и встал.
– Господа, большевистская Россия своим непотребным примером совратила малые народы. Азербайджан охвачен красной лихорадкой. Зараза перекинулась на Армению. Вспыхивают бунты. Партизаны средь бела дня проникают в деревни. Безнаказанными они не останутся. Я рад, что должен воспользоваться случаем и представить к правительственным наградам группу отличившихся офицеров. Будут пересмотрены чины и повышены в звании несколько достойных офицеров.
Уж кому-кому, а кадровым офицерам с фронтовым опытом не нужно было разъяснять, что такое схватка с партизанами. Никто из них не спешил высказываться.
– Предлагаю эскадрону приступить к боевым действиям, – продолжал Япон, умолчав при этом о сути правительственного задания. – Мы должны обсудить кандидатуру командира эскадрона. Здесь требуется опытный офицер.
Мурад с удивлением посмотрел на комиссара и выкрикнул с места:
– Моя рота подчиняется только мне!
– Да, – подтвердил Япон. – Потому что пока командуешь ты. А когда назначу другого, рота будет выполнять его приказания.
Мурад встал.
– Ваше превосходительство... господа офицеры... Поручите мне подавление мятежа. Я докажу, что мои кавалеристы храбрецы... Все вы повидали войну. А ведь и я могу кое-что доказать...
Он был одержим чувством неутоленной мести. Момент был подходящим, чтобы разом рассчитаться за нанесенные ему Овиком, Левоном и Сагатом обиды. Он еще и прикинул, что нет ничего проще, чем таким путем добиться себе легкой славы и званий, к которым стремились все офицеры.
Чутье Япону подсказало, что в данном случае лучше полагаться на классовую ненависть Мурада к революционерам, чем на военный опыт, который вряд ли пригодится в беспорядочных столкновениях с партизанами. Но согласия своего сразу не дал, заставив Мурада чуть ли не со слезами в глазах упрашивать себя. Кадровые офицеры, дорожащие своей репутацией, с облегчением вздохнули, избавившись от унизительной опасности схваток со своими же соотечественниками. Несколько преувеличенно они поздравили Мурата с боевым заданием. Тот совершенно ошалел от радости и не переставал твердить, что расправа с мятежниками – дело чести дашнакского офицера.
Когда совещание кончилось, Япон велел Мураду остаться и лишь теперь известил, что следует ему собираться в Гокчу, пообещав, что сразу же по возвращении он отправит его против заклятых врагов. Они обговорили час выступления эскадрона, что было военной тайной. Япон при этом дал наспех несколько советов не нюхавшему пороха Мураду относительно тактики передвижения.
В мае тучи быстро наползают и окутывают горы. Между вершинами вспыхивают молнии, точно стегают бичом. Гром гремит с такой силой, что кажется, будто от гор сейчас останутся одни руины. Грозовые раскаты сотрясают скалы и ущелья. Содрогаются души людей и объятых ужасом животных. Под этот вселенский грохот занималось огнем одинокое дерево, и зеленые ветки его вспыхивали разом, как свечи.
Островерхие горы Вайоц дзора местами до того выветрились, что порой на глазах они могли рухнуть, песчаной лавиной сползти в ущелья с адским грохотом.
В ненастье в Вайоц дзоре встретишь лишь редких путников. Отколовшиеся от скал обломки могут запросто подмять прохожих. После ливневых дождей люди выходят на дороги очищать их от каменных завалов.
Эскадрон Мурада выехал из Кешкенда под покровом ночи. До восхода солнца они уже доскакали до Караглуха, к дороге, ведущей в Горс. Тут они наконец перевели дух, уверенные, что выехали из опасной зоны. Конная рота взяла направление к Синей крепости, повыше которой начинался перевал Селима – самые надежные и близкие ворота, через которые можно было попасть из Вайоц дзора на Севан.
Мурад намеревался за утро одолеть перевал, дать эскадрону передышку на плоскогорье, а вечером въехать в Севанский уезд. Но ливень сорвал все его планы. Подъем по крутым опасным поворотам был почти немыслим. Дождевая вода ливневым потоком неслась по склону, скатывая вниз каменную лавину. Мурад приказал сделать привал у подножия Синей крепости. Палатки немедленно были разбиты. Не успели ездовые разместиться, как в биваке раздался страшный шум. Мураду показалось, что ливневым потоком заливает лагерь, но тут же его насторожили винтовочные выстрелы. Ни разу еще не нюхавший пороха Мурад всполошился. Он почувствовал, что обстреливают его палатку. Стоявший рядом с ним офицер, схватившись за грудь, молча повалился на землю.
Крики солдат, храп лошадей, громовые раскаты – все смешалось. Мурад выскочил из палатки, что-то заорал, стал разряжать маузер в воздух. В биваке начался невообразимый переполох, каждый, кто как мог, спасал свою голову. Люди сшибались, падали, топтали друг друга, ни на кого не обращая внимания. Кто-то сбил Мурада с ног, он упал, ушибся о камень, почувствовав страшную боль. Затем через него перепрыгнула лошадь с всадником, сильно лягнув его. Он понял, что промедление кончится смертью. Собрав остатки сил, Мурад кое-как дополз к реке и скользнул в воду. Поток подхватил его и все дальше и дальше уносил от проклятой стоянки. Неимоверным усилием, цепляясь за прибрежные камни, он выкарабкался из воды и, обессиленный, растянулся на земле. Поток унес его не так далеко, как ему казалось, и до его угасающего сознания дошли леденящие душу раскаты партизанского «ура».
–
Дождь прекратился, небо очистилось, взошло солнце. Солнце было кроваво-красным. Залитое солнечным светом зрелище ночного боя было жутким. Повсюду валялись трупы, убитые лошади, раненые молили о милосердии.
Овик обошел поле боя. Он приказал собрать раненых, захоронить убитых. Партизаны все делали молча, никто и слова не обронил. Один из десятников подошел к Сагату:
– Что делать с пленными?
– Сколько их?
– Пятьдесят два человека.
Сагат с Овиком подошли к пленным. Оба выглядели подавленными, мрачными, точно за минуту состарившись на десять лет. Разглядывая пленных, они пристально всматривались в них, как будто пытаясь опознать каждого.
– Товарищ командир, среди пленных есть раненые, – напомнил десятник.
Овик смолчал. Снова прошелся перед строем и остановился.
– Мы несем вам землю и равенство, а вы пришли убить нас, – заговорил наконец Сагат. – Чей приказ вы выполняете? Беспутного пса Сого?.. Разойдитесь по домам и образумьтесь...
Пленные с недоумением уставились на него, не веря собственным ушам.
– Убирайтесь! – заорал Сагат.
Пленные не стали мешкать, обретя нечаянную свободу. Сагат и Овик стояли и смотрели им вслед до тех пор, пока не скрылся последний человек. Тут к ним подошел Левон.
– Улизнул, живым улизнул из наших рук, и никаких следов...
Тяжелораненых собрали в одной палатке. Их было больше сорока. После недолгого совещания их судьба была также решена: партизаны развезли раненых по окрестным селам, обеспечив им там уход.
Трофеи оказались внушительными: сто сорок винтовок, две пушки, большое количество патронов, девяносто лошадей, не считая разбежавшихся, за которыми отрядили людей.
– Трофеи трофеями, а вот радости в такой победе мало, – сказал Сагат. – Собрать батальон.
Батальон выстроился.
– Товарищи, – Овику трудно было говорить, – ночной бой подтвердил, что вы истинные сыны революции. Старый мир разрушить нелегко. Новый мир замешен на крови лучших наших товарищей, на наших ноющих ранах. Вы давно забыли про сон и покой. Но усталость ваша праведная. Эскадрон кешкендского гарнизона перестал существовать. Однако поединок пока не окончен. Нас ждут жестокие схватки. Счастье и независимость наших родных, нашего народа мы можем добыть только в борьбе...
