Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)
– Выходите, – приказал Шаварш. – Наверху есть пещера, а внизу сады.
Все взяли оружие, вышли. Поблизости чернела скальная пещера, которая тут же поглотила маленькую группу людей. Отовсюду слышались выкрики, но один голос перекрыл остальные:
– Если вы мне змееныша живым не доставите, я со всех шкуру спущу!
Это был давно знакомый Шаваршу голос Сого.
Сверкнула молния. Небо выдало людей.
– Вон они где! В пещере!
Их стали окружать.
«У меня уже три дня как глаза сами собой слезятся», – вспомнились Шаваршу слова отца.
– Выходите, – приказал он, – спускайтесь в ущелье, а дальше садами к Салли.
Они вышли из укрытия. Шаварш, прижимаясь спиной к скале и пользуясь покровом темноты, стал двигаться к дороге. За ним последовали оба милиционера, потом водитель. Следовало незамеченными перейти дорогу. И тут небо вторично озарилось молнией.
– Удирают! Удирают!.. – послышался пронзительный крик.
За ним последовали выстрелы. Однако они, все четверо, благополучно перешли через дорогу и открыли по бандитам дружный огонь. Но бандиты сумели окружить их – те, что прятались в ущелье, ударили по ним с тыла. Один из милиционеров вскрикнул и упал. Шаварш попытался было оттащить его в ущелье. И в третий раз сверкнула молния. Громыхнуло с такой силой, что почудилось – рядом разорвалась граната. В этот миг у Шаварша сильно вздрогнула и тут же повисла плетью левая рука. Он хотел поддержать ее правой, и вдруг у него вылетел из правой руки наган: рухнул милиционер. Шофер успел скользнуть в сад и исчезнуть во мраке. Второй милиционер, раненный в ногу, заполз за каменную глыбу, затаился. Бандиты с шумом и гамом окружили раненых. Вновь раздался голос Сого:
– Не убивать! Мой голубок.
Кто-то весело свистнул, словно сзывая голубей, вылетевших из голубятни. Шаварш из последних сил обхватил милиционера, сделал шаг вперед, но нестерпимая боль в плече пронзила все его существо. Рука просто отваливалась. И в тот же миг под чьей-то тяжестью он рухнул – боль из плеча перехлестнулась в мозг.
Он потерял сознание.
– Мисак, стреляй! Куда глядишь, бестолочь?
Мисак выстрелил. Милиционер застонал и опрокинулся навзничь. Мисаку показалось, что в тот же миг оборвались все нити, связывавшие его с жизнью. Осталась одна нить – Сого.
Шоферу удалось замести следы в ивовой роще. А второй милиционер пополз к воде. Долго лежал на берегу, потом двинулся к Салли.
Автомобиль перевернули, облили его бензином и подожгли. На месте побоища долго еще горела машина, и пламя рассеивало нестерпимую предательскую тьму.
Есть пташка, самая маленькая на свете. Весь день она ест и все равно голодна. Одна у нее страсть: есть бы, и есть, и есть.
Есть люди, у которых одно стремление: копить, копить, копить. У скупца одна любовь: к вещам. Одна страсть – деньги. Подружился с тобой – обманет. Одна у него правда: владеть. Чувства у скупца притуплены. А животный инстинкт всегда начеку.
Страшенная старуха в черном сидит в темноте, на коленях у нее большой клубок черных ниток – вяжет на блестящих спицах. Она может раскрыть крылья, взметнуться в небо и оттуда разразиться диким хохотом. Но невдалеке от нее находится голова, выросшая на метле, и голова эта следит за старой хрычовкой. Если голова исчезнет, костлявые руки превратятся в могучие крылья, вознесут старуху вверх, оттуда взорвется хохот, и еще одно дыхание угаснет.
Голова медленно покачивается на метле, кротко смотрит вокруг и курит.
С неба свесился черный столб, скрутился наподобие ленты и тяжело вдавился Шаваршу в плечо. Двигаться нельзя: упадет столб, рухнет небо...
А голова на метле покачивается, неспешно покуривает.
Кто-то укрыл его шинелью, присел у него в изголовье, тихо запел.
Подрубили крылья мне,
Я упал к тебе на грудь, Алагяз.
Сердцем к сердцу дай прильнуть,
На груди твоей всплакнуть, Алагяз.
Он вспомнил ночь, полыхавшую машину. Вскрикнул. Это был крик боли, застрявший в горле. Голова снялась с метлы, поднимая за собой солидное тело. Приблизилась к Шаваршу:
– Рана болит?
Но Шаварш не мог повернуть головы. Только чувствовал, что человек стоит с ним рядом. Человек подошел с другой стороны, и Шаварш его увидел. В руках винтовка. Смотрит печально. Шаварш даже запах почувствовал – овечий: когда-то пастухи загоняли в пещеру овец. Снизу доносился шум реки.
– Где мы? – спросил Шаварш.
Тог только рукой махнул:
– Разве не все равно, где помираешь. После смерти пусть хоть в море кинут.
Шаварш постарался получше оглядеть пещеру. Напротив, в нескольких метрах от него, к стене было приставлено в ряд около пятидесяти винтовок различных систем. Кто-то постирал белье и повесил его сушиться на штыке.
Сердцем к сердцу дай прильнуть,
На груди твоей всплакнуть, Алагяз...
Из ущелья донеслись голоса. Из-за кустов полыни показалось несколько голов, а потом уж и фигуры. Обветренные, загорелые, обросшие лица, в разной одежде, с разным оружием. В глазах дикий, кошачий блеск, которым их одарило новое ремесло. Своим европейским костюмом выделялся среди них сын Сого – Мурад. Тридцатилетний, неженатый. У него никого из родни на свете не было, кроме отца. Мог стрелять куда угодно, уверенный, что в родню не попадет. К его прежней заносчивости Тавриз добавил форс и легкомыслие. При виде Шаварша он коротким жестом достал маузер, стволом сдвинул на затылок каракулевую папаху, потом сунул его назад в кобуру и подошел:
– Гутен так, мусье, проснулся? – скривился он. – Советская власть должна мне немножко золота. Ты его не прихватил с собой?
– Нет, – усмехнулся Шаварш, – не нашлось верблюдов и мулов.
– Пардон, сказали бы мне, я бы выслал несколько вагонов. – Сел рядом, выдернул у Шаварша несколько волос. – С пса хоть шерсти клок... – Взял двумя пальцами, подул. – Фьюить! Улетели в Индию, на радость тамошним девицам.
– Щенок! – с отвращением бросил Шаварш.
– Пардон, мы развлекаемся, – усмехнулся сын Сого и принялся расстегивать пуговицы на подштанниках Шаварша.
Шаварша прошиб пот, в глазах потемнело. Хотел было приподняться, но от нестерпимой боли голова его упала, глаза закрылись.
– О! – воскликнул сын Сого, уже завершивший свое дело. – Подходящий товар для Индии!
Эта распущенность никому не пришлась по душе. Подошел пожилой крестьянин и, хмуря брови, сказал:
– Господин, наш народ знает, что такое честь и совесть. Убей, но измываться мы тебе не дадим.
Сын Сого вскочил, хлопнул его по голове, оттолкнул в сторону и плаксиво воскликнул:
– Ты кривишь душой! Пообещают тебе прощение, ты меня и продашь! Отец мой этого не понимает. Что смотришь?.. Уже жалеешь, что с нами, по назад ходу нет – Чека прихлопнет! У тебя что отняли, а? А меня ограбили! Тоннами всего забирали!..
Крестьянин, делая вид, что не слушает его, склонился над Шаваршем, застегнул его подштанники, взял его руку в свои ладони, разжал ему кулак. Шаварш пришел в сознание.
– Турецкое отродье! – бросил он в лицо Мураду.
В пещеру вошло человек восемь. Впереди – Сого, высокий, хмурый, в черной чухе на желтой суконной подкладке, словно для того, чтоб выделяться из толпы, – в одеянии лучших своих дней. В этом облачении Сого ощущал себя хозяином, движения были раскованными, поступь гордой. За ним следовал Левон – за поясом два револьвера, на плече винтовка. Четверо крестьян тащили две освежеванные бараньи туши. При виде Шаварша Сого остановился. Мохнатые брови этого мрачного великана заставляли трепетать кого угодно. Он встал над Шаваршем, взглянул на него сверху.
Левон и Шаварш встретились глазами – взглянули друг на друга не мигая, и Левон не отвел взора. Шаваршу вдруг вспомнились причитания старухи, крик жены Левона, вид груды зарезанных животных. И Шаварш ужаснулся: друг стал врагом!
«Нс смей стрелять в Левона...». И губы скривились в насмешке.
Левон прошел мимо него. И слуха Шаварша достигло его глубокое, животное дыхание.
Сого обратился к крестьянам:
– Овец в ущелье, разожгите костер! Тут чтоб никого не было! Вон!..
Крестьяне нехотя повиновались. Мурад остался сидеть.
Сого был самым влиятельным лицом в банде – атаманом. К советской власти его ничто не тянуло. Он за банду думал, он принимал решения. Большие надежды связывал он – через сына – с английской разведкой в Тавризе. Был убежден, что сын перейдет границу с большим количеством людей, оружия, обмундирования. Сого лелеял надежду увидеть танки и гранаты. Но Мурад принес с собой одни лишь обещания да пятьдесят английских винтовок, которые с великим трудом удалось перетащить через границу. С ним явилось всего десятка два авантюристов. Это были бежавшие в двадцать первом году в Персию дашнаки, которые конечно же после февральской заварухи не могли рассчитывать на прощение. Английская разведка в Тавризе уверила их, что в Армении началась гражданская война и Ереван не сегодня завтра будет взят. Ну, они и поспешили к месту событий, чтобы вернуть былую славу своих маузеров. Но в Армении их ожидало разочарование. Несколько сот Сого в горах, рассеянных там и сям и занятых разбоем, – вот и все. А путь назад был отрезан. Англичане пообещали им войти в Армению в том случае, если часть Армении будет уже дашнаками занята и создано новое правительство. А Сого нужно было, чтобы англичане сами захватили Армению и сказали ему: пожалуйста, Кешкенд ваш. Сын его уже потерял уверенность в этом. И стал Сого атаманом. Надежда на возвращение назад с помощью Шаварша тут же исчезла, как только Сого встретился глазами с его хмурым взглядом. Нет, Сого не собирался махать рукой на утерянное богатство. У него с советской властью свои счеты. Он порядком поистратился и на сына, а что взамен? Не стал тот пока торговцем. Это тоже, думал кулак Сого, должок советской власти.
Вторым значительным лицом в банде был Левон. Его дерзкий, вспыльчивый нрав хорошо знаком Сого с двадцатого года, когда они были смертными врагами. Теперь Сого с Левоном очень считался – ни одного решения без него не примет, нужный человек Левон.
– Левон, давай поглядим – ежели даст он нам такую бумагу, хорошо, а нет, так заколю кинжалом.
Сого решительно подошел к раненому. Ножны так ладно прилегали к чухе, словно являлись неотделимой частью его тела.
Левон тоже приблизился к Шаваршу. Лицо его очень изменилось – сделалось мрачным, а глаза приобрели дикое выражение. Левон сел возле Шаварша, а Сого напротив, сурово откинул полы чухи, уперся ладонями в колени и, глядя прямо в глаза Шаваршу, с издевкой произнес:
– Узнали, что ты за нами едешь. Видим, твой конь прихрамывает, решили навстречу поехать. Говори, по какому ты к нам делу?
Шаварш не ответил.
– Ну говори, красный дьявол. Ах, не собрание! Это там у тебя язык скачет, как взбесившийся бык. Может, отец твой отару овец пригнал, мне подарил? Отец твой мне землю дал? Отец твой наполнил мой амбар отборным зерном? Сколько вы у меня всего забрали, а? Куда унесли? И что мне за все это заплатили? Думали, я у вас в ногах валяться стану? Нет, долг платежом красен, ждите от меня подарки!
Усы Сого подскакивали при каждом слове. Так что не надо было и в глаза ему смотреть, чтоб увидеть степень его ярости. Шаварш смотрел на его усы и думал: «Есть ли такая сила, которая растолковала бы этому гаду наши идеи? Ведь у него животная страсть к собственности!» И сам еще глубже понял, что такое классовый враг. Вот он – ненасытный, кровожадный. Да, в теперешнем его, Шаварша, беспомощном положении нужны сверхчеловеческие усилия для того, чтобы сохранить свое достоинство. Шаварш испытывал боль, муки, догадывался о предстоящих пытках, только покорности этому, смирения в нем не было. А покорность так искал Левон в его глазах.
– Что глядишь на меня, как лиса, которая угодила в капкан? – продолжал Сого. – То, что вы у меня отняли, вам поперек горла встанет. Власть называется! Поглядите-ка на рожу того, кто у власти! Думают, страной управлять – это хлеб с сыром есть! Каждый пастух нынче царь! Разбойники наверху, и вся страна – шайка. На место Исуса Иуда уселся! И мать свою продаст, и жену, и церковь разрушит!.. Господи, и откуда эти псы взялись? – И, испытав новый прилив безудержной ярости, он схватил Шаварша за ворот и стал трясти: – Явились, без ножа зарезали, ограбили! Ну-ка скажи мне, сколько стоит целый хлев скота, а? Сколько стоит отара овец? Можешь цену пониже назвать. А двадцать насестов кур? А шесть упряжек волов? А семь коней? Не ответишь, прирежу тебя, как барана!
И снова принялся трясти Шаварша. От нестерпимой боли Шаварш закрыл глаза. И голос Сого доносился теперь до него откуда-то издалека-издалека.
– Я бил батраков, да! Отняли их у меня, чтоб самим бить? Так им и надо! Будь они прокляты! Ну, говори же! Что, язык отсох? То, что имел, я б и за два пуда золота не отдал. Верните мне хоть половину! Да хоть половину половины! – Он выхватил кинжал, приставил к груди Шаварша. – Зарежу, как свинью, отвечай – вернешь или нет?
Левон схватил его за руку:
– Что ты натворил, старый хрыч! Человек ведь концы отдал! Тьфу!..
Как – боль прорвалась в голосе Левона? Человек в нем пробудился? Или вспомнил он давние деньки, когда делили они с Шаваршем кусок хлеба и спали под одной шинелью? Какое число овец может выключить из памяти ту дружбу? Были ведь они с Шаваршем одной душой, одним телом, одним сердцем. Между ними овцы межу проложили. Горечь потери овец была слишком велика. И Левон не сжалился над товарищем. Просто мучить человека было не в его характере. Он не был способен толкать и трясти раненого, хоть этот раненый и приговорен к смерти.
Окрик Левона заставил Сого опомниться. Сперва он недоуменно посмотрел на закрытые глаза раненого, потом буркнул:
– Помер? – И вдруг закричал в сторону ущелья: – Воды! Воды скорей! Нельзя, чтоб змееныш сейчас подох!
– Отойди! – Левон оттолкнул Сого, обнял Шаварша, который был без сознания, положил его к себе на колени, раздвинул ему челюсти, потряс.
Подошел Мурад с одним из крестьян, который нес в кувшине воду, взял кувшин, дал крестьянину ногой под зад – мол, пошел! – и небрежно с высоты плеснул воду в лицо Шаваршу.
– Пардон, маршал, разве можно так орать? Человека со страху кондрашка хватила!
– Нет, этих так легко кондрашка не хватит, – пробурчал Сого и сделал такое движение, будто собирался кинуться на сына и расправиться с ним за свои обманутые в связи с английской разведкой надежды.
Это был первый выпад против сына после возвращения из Тавриза. Мурад поставил наземь кувшин, совершенно не реагируя на негодование отца, перекрестил Шаварша и спустился в ущелье. Левон поднял кувшин и побрызгал водой в лицо Шаваршу. Сого был недоволен собой.
– Как же так вышло-то, а?.. Совсем я запамятовал, что змееныш ранен.
– Пес от хромоты не сдохнет, – тихо ответил ему пословицей Левон.
Шаварш открыл глаза. Ему показалось, что он возвращается к свету из далекой-предалекой тьмы. Вокруг царил густой туман, который начал мало-помалу рассеиваться. Шаварш услышал голос Левона, но смысл слов еще не доходил до него. Вспомнил, где он находится, и окончательно пришел в себя. Ему так хотелось, чтобы рядом был хоть один близкий человек и рассказал ему, как все произошло и отчего у него, у Шаварша, так нестерпимо болит грудь. Сого подкрался к нему мягко, по-кошачьи.
– Что – мой кинжал очень холодный, оттого ты не выдержал? – заговорил он. – А как же ты мне нож в сердце всадил? Думал, помру? Нет, я не помру. Мне еще с вами рассчитаться надо.
– Сволочь, – с трудом выговорил Шаварш, – тысячи таких псов, как ты, подохнут, а советская власть будет жить.
Сого готов был зубами перегрызть ему глотку. Но только выругался и подошел поближе к раненому:
– Я не стану тебя убивать, бог свидетель. И скот свой у тебя назад не потребую. И дом пусть вам остается. Но верните мне за все хоть половину денег, я все тут брошу и подамся куда глаза глядят – в Персию, Англию, Францию, к черту на рога, лишь бы сын мой мог там обосноваться. Вы мне осточертели, видеть больше ваши поганые рожи не хочу! Голову твою я б и на паршивого пса не променял раньше, а теперь, как золото, беречь буду. Ночью отвезу тебя в Кешкенд, отпущу, ступай на все четыре стороны. Я тебе жизнь дарю... Но, слыхал я, есть у вас право закупать. Хлеб закупаете, товары разные. А у меня вы все забрали: половину под налог подвели, половину просто так украли. Так вот оформи, будто я все государству продал – пусть по дешевке, за копейки. Я тогда вам еще хлеба дам. Сделаешь?..
– Все власть меняешь, негодяй? Хочешь золото получить и смыться? Тебе одно только дать стоит – веревку, чтоб ты повесился.
– Нет, не стерплю, – процедил Сого сквозь зубы. – Сейчас я из него кишки выпущу! – перешел он на крик.
На его голос поднялись из ущелья люди.
– Пошли отсюда! – заорал на них Левон. – Приди в себя, Сого! Дело надо по-умному закончить!
– Ладно, сам поступай как знаешь, – с безнадежностью в голосе произнес Сого, – а я уйду, чтоб сдержаться, не придушить его, не затоптать, глаза не выколоть. Ухожу. Вот тебе бумага. – Потом Сого крикнул столпившимся у входа в пещеру: – Что вы в чужие дела нос суете? У меня дело особое. Кто из вас столько овец потерял, сколько я? А коней, а быков, а земли, а кур?.. Что стоите рот раскрывши? Вон отсюда!..
Кое-кто, скрывая недовольство, снова спустился в ущелье, где костер уже полыхал вовсю. Сого подошел к огню и улегся на чьей-то разостланной шинели, подложив под голову руки.
Шаварш холодным взглядом смотрел в хмурое лицо Левона. Потом устало смежил веки. Левон потряс его за здоровое плечо:
– Что – уже помираешь?
Шаварш открыл глаза, усмехнулся:
– Нет, жив пока. – Посмотрел в глаза Левона, не выражавшие сочувствия. Странно, ненависти к нему Шаварш не испытывал. – И ты просишь золотом с тобой рассчитаться? Сколько же ты хочешь?
Сын Сого укрылся в зарослях близ пещеры – обгладывал баранью кость и прислушивался.
– Я вам счета за скот предъявлять не стану, – ответил Левон, и Мурад подполз поближе к пещере. – Я вам счет за свою душу предъявлю. Можешь мне ответить, с какого такого дня я кулаком сделался?.. Ты мне ссуду дал, чтоб я корову купил. Ты мне землю дал... Ты первый меня с новосельем поздравил...
– Ну и что? Мы для того революцию совершали, чтоб ты сутками в хлеву пропадал? – Шаварш говорил на удивление спокойно, боль в руке притихла. Ни обещание свободы, ни смерть – ничто его более не волновало.
– А почему вы сразу не начали с коллективизации, когда ни у кого ничего не было? – Левон спрашивал строго, сдержанно. – Почему я теперь должен своих семьдесят овец отдавать колхозу, а кто-нибудь другой даже ягненка не даст? А права у него со мной равные будут на мой скот! Почему лодырь за мой счет жить должен?..
– В то время мы не могли создать колхоз, – с прежним спокойствием объяснял Шаварш. – Голод был, время требовалось, чтоб жизнь наладить. Нам основа нужна была, фундамент... А теперь у нас основа есть...
– В гробу я видал вашу основу! Людей пораскулачивали, отняли скот, согнали его в Араздаян. Куда дальше погоните? И зачем? Он ведь дохнет от холода, голода, вашей бесхозяйственности! В день сотен пять овец дохнет! Конечно, вы своего пота не проливали, чтоб над скотиной трястись! – И, вспомнив про скотину, опять вскипел, а Мурад подполз еще поближе. – У тебя душа есть, а?.. Люди вы или нет? Получим мы, наконец, деньги за свой скот или нет! Будут виновные наказаны или нет?..
– Я уже все сказал.
– Что мы веревку получим?
– Ты, может, и свинец.
– Ну, Шаварш, не пощажу я тебя.
– Все это не имеет смысла.
– Убью, говорю!
– Убивай! Я умираю, но знаю, за что умираю. А ты... ты... Взгляни на себя. Ведь ты же труп, живой труп... Что в тебе осталось? Хочешь убить меня – убей. Одного убьешь, десятого, сотого, а после?.. Как ты сам-то себя назовешь? Кровавое чудовище. Моей крови тебе захотелось? Дай стакан, я ее сам тебе налью, лакай! Знай, что теперь уже, не проливая кровь, ты жить не сможешь. Сого тебя вышвырнет из шайки, а податься тебе некуда...
Левон выхватил наган:
– Вставай!
– Убивай здесь!
– Вставай!
Левон отшвырнул в сторону шинель, которой был укрыт Шаварш, схватил его за грудки, поднял и толкнул наганом в спину:
– Иди вперед... Что – дрожишь? Думал, мы христосы – молиться станем за наших мучителей?..
Куда исчезла боль? Мышцы онемели, а голова была ясной.
– Ты когда-нибудь видал, чтоб я над жизнью трясся, как заяц? Ведешь – пойду.
Он решил не оглядываться, не поддаваться страху. «Все равно ведь убьет. Так хоть по-людски умру. Пусть это будет утешением старику отцу».
И тут раздался голос Сого:
– Ты что – уже в расход его? А как с бумагой?
– Какая бумага?! – заорал Левон. – Ты, видать, совсем из ума выжил. Что к советской власти попало, то пропало!
– Тогда приканчивай его! – со злостью выкрикнул Сого.
Он с удовольствием своими бы руками придушил этого ненавистного врага, но уступил это дело Левону. Матерый волк отлично понимал, что, убив Шаварша, Левон отрежет себе всякий путь назад. Так что уж потом Левона можно будет использовать как угодно.
Левон снова толкнул Шаварша в спину:
– Иди!..
Шаварш пошел вперед. Странно – никакой боли, легкий шаг. Вышли из пещеры, поднялись немного в гору, оттуда открылся вид на долину Тух-Манук. Вдали паслась отара овец. Казалось, что кто-то оттуда смотрит на них, видит все. А в спину тыкался наган Левона. Вот Назик показалась – взглянула, вскрикнула. Вот отец простер к нему руки: «Шаварш! Шаварш!..» Появился Симон: «Ты сперва наган в бандитов разряди!..» Отец Агван встал перед ним: «Овечка жирная?..» – «Да нет, не очень...» Солнце ускорило свой ход по небосводу и исчезло. Горы и теснины наполнились криком: «Шаварш!.. Шаварш!..» Смертные, душераздирающие, скорбные крики: «Шаварш!.. Шаварш!..»
Он вздрогнул, остановился:
– Ну стреляй же!
– Иди! – жестко сказал Левон и опять толкнул его.
Откуда ни возьмись появился Мурад и, поигрывая маузером, преградил им дорогу.
– Пардон, генерал, – обратился он к Левону, – что ты намерен делать?
– Убью, обезьяна! – пророкотал в ответ Левон. – Расхрабрился, на пути моем встаешь?
– Пардон, – повторил сын Сого, лицемерно сглотнув обиду, – хорошо придумали... Отец Агван благословит тех лис, которые сожрут расстрелянного. Может, здесь расстреляете? Это мой совет.
И тут произошло неожиданное. Левон на мгновение окинул сына Сого жестоким взглядом и процедил сквозь зубы:
– Неплохой совет... Он мне по душе. Расстреляю... Всех!.. Всех!.. На этом свете нет чистых людей!.. Вы все – звери!.. На твою долю, гиена!..
И дважды выстрелил в сына Сого. Тот схватился за живот, присел, взглянул на Левона с ужасом и изумлением и упал. Шаварш видел, как побледнело его лицо, как задрожали губы, как закапала из носу кровь. Содрогнулся, застыв взглядом на корчащемся в предсмертных судорогах человеке. Прикоснулся к собственной смерти и ужаснулся...
– Шаварш!.. Шаварш!..
Закричал Левон – не услышал. Толкнул его – он не почувствовал. Толкнул сильнее – Шаварш пошел, то и дело оглядываясь. Равнина Тух-Манук заполнилась мертвыми Мурадами. На каждом шагу – Мурад...
«Почему, сволочь, не стреляет?»
Ноги у него задрожали, подкосились. Устал? А может, смерть настигла его прежде пули?.. И вдруг перед ним распахнулась огромнейшая пасть и засверкали два страшенных глаза, каждый с дом величиной. Еще два шага, и пасть проглотит его... Остановился.
– Не пойду! – выкрикнул почти истерически. – Стреляй тут!..
Никакого ответа. А за спиной чувствовал дуло нагана и дыхание Левона. Он здесь – куда он денется? Здесь он.
– Стреляй, говорю тебе!..
Резко обернулся. Никого. Задохнулся, зарыдал.
– Где ты?!
И вдруг увидел на небе солнце. Кошмар рассеялся. Он, Шаварш, один. Вдали на горной тропке, не оглядываясь назад и не спеша, уходил одинокий и понурый Левон.
Нет, это вовсе не было неожиданностью. Но не было и наградой за ту заботу, которую в свое время Шаварш о нем проявлял. Горечь, вызванная потерей отары, была столь велика, что Левон готов был расправиться с двадцатью председателями исполкома, даже если бы все они оказались его братьями. Он должен был разрядить свой наган. И разрядил. А там уж ему все равно, жив Шаварш или погиб. Он убежден, что ни жизнь Шаварша, ни смерть его ничего в мире не изменят. Но теперь у самого у него нет пристанища. В село вернуться не может. Такое ему даже в голову не приходит. Куда же податься? За границу? Да нет уж, он себя вне родной земли не представляет. Не привлекает его ни нарисованное Сого торговое будущее, ни роскошь. Горсть каменистой земли, физический труд, семья, тепло детворы – вот его мир. С Сого свел его случай – случай и развел.
Куда же идти? Дорога вела к ущелью. Опасаясь встречи с колхозниками, он свернул в сторону и сел под скалой, дожидаясь тьмы.
– Э-ге-ге!.. – донесся с вершины скалы голос пастуха. – Идите овец заберите, а то пропадут!.. Эй!..
Стало быть, у людей еще есть своя собственность, и при этом они живут свободно, никого не страшась. А почему ж его жизнь сложилась иначе?..
И затосковал по земле, по дому. Захотелось узнать, как живут родные. Поле засеяли?..
Стемнело. Казалось, черная громада гор тень свою откинула на равнины. Левон проверил оружие, поднялся и направился в сторону горы Гиж.
Вспугнутый конь вновь затопал в висках старика. Снова выстрелили из-за скалы, а он грудью, как щитом, прикрыл сына. Он погиб, а Шаварш остался жив. Снова рухнули скалы. Ему на спину рухнули, а Шаварш успел пройти. Уже тысячу раз он мысленно вернул сына домой, принялся наставлять его, тысячу раз ни свет ни заря проводил его в путь, а ночью в тревоге ожидал его возвращения.
Назик сидела возле старика, читала:
– «Был высокий столб, а на столбе-гнездо...»
– Не читай больше, не надо.
– Сегодня вы какой-то беспокойный.
– Душа не на месте.
Пришла соседка, принесла молока и, скрестив руки на груди, заговорила о бандитах:
– Милиционера убили. Его ночью привезли в больничный морг. Мать клянет их на чем свет стоит. Что творят, проклятые!..
Потом явилась медсестра:
– В Сейлане бандиты убили комсомольца Сикуча, в Гермере – двух коммунистов... Говорят, скоро они на Кешкенд нападут...
Старик побледнел:
– Уходи.
Пришла Назик, весело обняла старика:
– Шаварш в Караглухе. Я в земотделе узнала. Ночью звонил, чтоб машину прислали. Наверно, его машина вышла из строя. Сегодня непременно вернется.
Старик хотел поцеловать девичью руку, лежащую у него на груди. Назик еле вырвала руку.
– Ты плачешь?
– Да слезы сами собой текут.
– Ох, что в уездкоме творится! Одну из комнат земотдела освободили под оружие. Всем винтовки раздают, даже женщинам... Ну ладно, пойду тебе поесть приготовлю...
Ушла и вернулась не скоро.
– Меня отец из дому не выпускал, – сказала, задыхаясь. – Женотдел мобилизовали. Комсомольцам поручено патрулировать в селе. В списке есть и моя фамилия. Я буду дежурить ночью. Все подчиняются начальнику земельного отдела. Надо только видеть, как он направо и налево отдает приказы! Группу парней отправил за село... Тьфу, забыла сахару принести...
Вечер. Старик рассказывает Назик сказку. И вдруг шум с улицы. Топот копыт. Старик напряг слух:
– Вроде бы сюда...
Девушка вышла во двор. И тут окрик:
– Дорогу! Дорогу!..
А потом в комнату ворвался крик Назик:
– Шаварш!..
Глаза старика широко распахнулись, и взгляд застыл на двери. Руки вцепились в одеяло, тело подалось вперед, слух обострился. Заметил он или просто почувствовал, что Шаварша несут на носилках?
Сильно кольнуло в спину, словно там что-то лопнуло – то, что не давало ему распрямиться. Распрямился и... встал с постели, сделал шаг в коридор...
Носилки пронесли мимо него в соседнюю комнату. Взглянул в измученное, бледное лицо сына. Подошел заговорить. И Шаварш услыхал его голос.
– Пап, ты на ногах?..
Старик в белой ночной рубахе, задыхаясь от рыданий, нагнулся, поцеловал сына.
– Кто стрелял?
По щекам его катились слезы.
–
Сого искал Левона и не находил. Скатит камень – заглянет под камень, срубит куст – средь кустов ищет. Все вверх дном перевернул. Каждого спрашивает: «Не видал Левона?» – «Нет». Тогда накидывается на встречного с кулаками. Шайка дрожит – боится гнева Сого.
Час от часу стареет Сого.
Ночью он покинул шайку.
– На рассвете вернусь, – сказал. – Иди со мной, Мисак.
Ушли.
Сого почти бежит, Мисак за ним еле поспевает. Перед ними темная гряда гор. Над ними небо, а в небе звездочка. Мисак уставился на нее: «Может, это вовсе не небо со звездой, а гора с костром».
– Куда мы идем, хозяин?
Сого не слышит.
– Хозяин!..
Голос достигает Сого, касается его и со звоном разбивается у его ног. Сого топчет осколки, молчит. Мысленно он уже в Кешкенде – вошел в дом Левона, детям глотки перерезал. Слышит рыдания Левона. Чувствует скорбь Левона, его муки. И это Сого успокаивает.
– Хозяин!..
Голос достигает слуха Сого.
– Не отставай!
Ночь на исходе. Они дошли до садов Котура. Мисака продрал озноб. Холодом тянуло из Кешкенда.
– Хозяин, куда мы идем?
– Душу мою остудить идем. Душа крови просит.
– Хозяин, так Левона же дома нет.
– Жена, дети дома ведь, дурак...
Мисак остановился:
– Хозяин, все твои приказы я выполнял, а на это не пойду.
Сого положил на кинжал руку.
– Хозяин, я детей убивать не стану!..
– Я убью.
Сого достал кинжал. Мисак схватился за наган. Сого поразился:
– Наган против меня, гад?
Наган выстрелил впустую. Мисак сам упал.
А Сого распрямился – руки в горячей крови, одежда в крови. Ведь душа крови просила. Вот она, кровь!
Что это – патруль?
Сюда Сого шел быстро, а возвращался назад еще быстрее.
Чрезвычайный уполномоченный Чека в своей тяжелой шубе с трудом поместился на скамейке. Не успел смежить веки, его тут же стали одолевать кошмары – будто кто-то толкает в пропасть. Углубился в сон и чуть не кувырнулся наземь. Очнулся, и так повторялось несколько раз. В конце концов он разозлился, расстелил шубу на земле, растянулся на ней и уснул без сновидений. Его разбудили выстрелы, которые раздались поблизости.
Чрезвычайный уполномоченный подскочил, одернул форму и поспешил к месту происшествия. Возле садов обнаружили труп. Под строгим наблюдением отправили его в морг. Один из патрулей узнал в покойном Мисака.
Настало время расправиться с бандитами, покончить с ними.
