Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)
Нона догадалась, что учитель всерьез воспринял шутку ребят, но возражать не стала.
– Благодарю вас.
Артак с шумом открыл шампанское и наполнил бокалы. Потом взял свой и поднялся с места:
– Простите, учитель, мы пошутили, что сегодня день рождения Ноны Арсеньевны. Но все равно души наши сегодня переполняет радость. Мы вас очень-очень любим. Правильно говорю, Давид?
– Конечно. – Я тоже встал.
Невольно поднялись и Нона Арсеньевна с Арамяном.
Секунду царило молчание, и казалось – это был миг молчаливого благословения. Отчего лицо Ноны залилось краской? Почему смутился Арамян?
Мы молча стали ужинать. Первая заговорила Нона:
– Вы, наверное, преподаете в сельской школе?
Артак опередил Арамяна:
– В настоящее время он представитель Министерства просвещения. В работе нашей поселковой школы скоро будут серьезные преобразования. Вы еще услышите его на ближайшем заседании стройкома.
– Вы занимаетесь системой школьного обучения? А что за преобразования вы предлагаете, если не секрет? – поинтересовалась Нона Каладзе.
Арамян провел рукой по своим густым вьющимся волосам. Этот жест обычно выдавал его волнение.
– То, что я задумал, нельзя назвать преобразованием. Горняцкий поселок имеет свою специфику и не похож ни на какой другой населенный пункт. Предстаньте себе ребят семи-восьми национальностей в одном классе. Одни из Ленинграда, другой из казахского горняцкого поселка, третий из глухой армянской деревни... Разные обычаи, разные языки, и объединяет их, конечно, труд, общее дело родителей. Но у каждого своя неповторимая психология, свое восприятие действительности.
Нона Каладзе внимательно слушала, Арамян увлекал ее в мир своего воображения.
– Во-первых, я думаю, нужно заранее узнать размеры дошкольников и школьников, закупить для них одежду на каждое время года...
Взгляд Ионы Арсеньевны выразил удивление.
– По возможности одинаковую, – уточнил Арамян. – Во всяком случае, чтобы она отвечала требованиям моды на детскую одежду. Костюмы не должны уступать один другому по качеству и фасону. Не будет разнобоя, ненужной пестроты и, что самое главное, извечного «у меня лучше, у него хуже» и отсюда «я лучше его» и наоборот. Мне кажется, это поможет перевоспитать и некоторых родителей. Но здесь есть одна трудность – как сиять мерки с ребятишек?
– Ну, это вполне разрешимо, – оживилась Нона Арсеньевна. – Тут наши женщины будут как нельзя кстати. Я с радостью вам помогу. Только не получилось бы так, будто в поселке дети голые, а мы собираемся их одеть. И обязательно надо поставить этот вопрос на обсуждение партийного комитета, узнать их мнение.
Предусмотрительность Ноны Каладзе понравилась Арамяну. Он не смог сдержать улыбки и тут же ответил:
– Я уже говорил. Секретарь сказал, что это отклонение от законов торговли, но не нарушение. Товар будет продаваться за наличный расчет и только согласно списку, предъявленному стройкомитетом. При мне он связался по телефону с директором ОРСа и заручился его согласием.
– О, вы успели решить довольно много вопросов!
– Между прочим, – вмешался в разговор Артак, – Нона Арсеньевна – член стройкома.
– А вы хотели через стройком осуществить вашу идею? – поинтересовалась Каладзе.
– Да, только через него.
– О, и с удовольствием буду защищать ее. Это очень кстати еще и потому, что в поселке не всегда можно найти необходимую одежду для детей.
Артак посмотрел на Арамяна. Тот снова поднялся.
– Нона Арсеньевна... – Он смутился, но тут же, взяв себя в руки, продолжил: – Мне достаточно одного взгляда, чтобы оцепить человека, и не помню, чтобы я ошибся. Не спрашиваю, когда вы родились, но надо просто радоваться тому, что вы есть. Спасибо, Нона Арсеньевна.
Беда грянула неожиданно. На пятнадцатый день рекордной проходки в стройуправлении зазвонил телефон.
– Завал, – коротко сообщил начальник участка.
Самое страшное слово у проходчиков. Весть каменной глыбой обрушилась на оживленный рабочий поселок.
К счастью, завал последовал за взрывом. Жертв не было, но выяснился другой факт: есть виновники. Нельзя было вести проходку дальше, не поставив креплений на опасном поясе. В туннеле бетонщики всегда отстают от проходчиков. Геодезист обязан постоянно следить за породой и при малейшем подозрении вправе сразу же остановить проходку. Но тут, поддавшись общему настроению и захваченный всеобщим подъемом, решил управиться до конца месяца. После он говорил: «Я так был уверен, что порода выдержит, что не учел опасности взрывной волны».
Мы возвращались домой молча. Первым, кого мы встретили в поселке, был киномеханик Вачик – маленького росточка неразговорчивый парень. Завидев его, Енгибар тут же решил шуткой поднять нам настроение:
– Пойду с дочкиной куклы мерки сниму Вачику на штаны.
Вачик исподлобья глянул на огромного бетонщика, но не ответил. Ребята тоже не откликнулись на шутку бригадира, хмуро разошлись по домам.
Вскоре специальная комиссия выяснила худшее: со свода забоя не перестают валиться камни. Входной портал туннеля забили досками, проходка была остановлена.
Даже в самые трудные минуты жизни людям свойственно улыбаться, петь песни. Жители поселка шли в клуб.
На афише фильм «Дикая собака Динго» переименовали в «Дикая собака Енго», и взбешенный Енгибар разыскивал по всему поселку маленького Вачика, затаившего на него обиду.
После тщетных поисков Енгибар подошел к афише и хотел было уже сорвать ее, но Артак удержал:
– Енго-джан, дружище, уважь, пусть повисит денек-другой. Ну что с тобой будет?
Кто один, кто с женой пришли в клуб лучшие бригадиры нашего участка. Уж им-то, как никому другому, известно, что значит завал. Полетел к черту труд десятков дней, а то и месяцев, и сиди теперь сложа руки, жди, пока разберут, что к чему. Еще неизвестно, сколько метров породы село, сколько еще осядет. Выгребай ее теперь, разбирай разрушенные крепления с бетоном, ставь новые, надежные, и только потом продолжай проходку.
Николай Сухомин идет под руку с Зиной. Он оживленно рассказывает ей о каком-то Юре Варосяне, который в труднейших условиях Сахалина вышел в передовики железнодорожной стройки. В конце Николай не может удержаться от улыбки:
– Из холодного Ленинакана в знойный Сахалин. Хочешь не хочешь, а в передовики выбьешься.
Еще одна пара – Змрухт с Карапетом. Он в новом костюме, она – в вечернем платье с блестками. Поравнявшись с нами, она спрашивает, обращаясь больше к Артаку:
– Ребята, а кино после собрания будет?
– Зачем же после? – отвечает Артак. – Во время собрания покажут. Про войну.
Карапет косится на нас, но молчит.
Мимо нас проходит секретарь парткома и начальник стройуправления. Ловлю фразу из их разговора:
– Конечно же единственно верное решение – это поговорить с коллективом.
Зал был набит до отказа. На сцене за длинным, покрытым красным сукном столом сидит начальник стройуправления – сухощавый мужчина с острым подбородком. Секретарь парткома говорит с трибуны. Не спеша описал ситуацию. Виновниками аврала помимо геодезистов оказались и бригадиры проходчиков. Выяснилось, что каждый из них в отдельности просил: «С облицовкой подождем, братцы, бетонщики дохнуть не дают, по пятам следуют. Видишь, порода сама нам помогает, проходим через выносливые горы».
– Нет выносливых гор, есть халатные и беспечные люди, а это может привести к серьезным последствиям, как, собственно, и привело. Забой стоит под завалом. В том, что случилось, виноваты мы все. Это должно послужить нам уроком. Сейчас надо вынести коллективное решение о нашей последующей работе.
Кто-то прокричал из зала:
– Сколько денег дадите? А то – соберу ребят, разберем завал.
Начальника стройуправления словно сорвало с места, он стукнул рукой по столу:
– Не дам! Ни копейки не дам! Кто хочет воспользоваться авралом, чтобы нажиться, тому не место на стройке!
Артак нагнулся и прошептал мне на ухо:
– Вот вам и кино про войну.
Секретарь, жестом попросив начальника стройуправления успокоиться, обратился к залу:
– В дни Великой Отечественной войны сотни тысяч советских людей ушли на фронт добровольцами. Оставили дома жен, детей, матерей и ушли. Они все знали, что их ждут тяжелейшие испытания, но никто не спрашивал у Родины: «Сколько денег дашь? А то – брошусь на амбразуру противника, грудью заткну ей пасть. Родина, сколько же дашь?..» – Секретарь умолк.
Люди в зале словно окаменели.
– Мы не доверим «золотоискателям» ни туннеля, ни Родины. В решительный час они продадут и то и другое. Завал будет ликвидирован силами добровольцев. Это и есть наше задание на сегодняшний день. Я обращаюсь к нашим опытным проходчикам: кто согласен сегодня ночью, прямо сейчас, идти с нами в забой?
Тяжелое молчание нависло над залом. Сердце мое вырывалось из груди: «Я, я согласен! Я пойду с вами!.» Но кто я в этом грозном деле, где нужны умелые руки специалиста? Малейший промах – и не только ты, но и твой товарищ в опасности. Меня все равно не возьмут.
Артак хитро улыбался и поглядывал вокруг. Почему он молчит? Я мечтал, чтобы он вызвался первым и, положив руку мне на плечо, сказал: «Со мной пойдет Папаян».
Напряжение в зале достигло предела, и вдруг словно гром грянул:
– Ну, мужчины!
Зина... Она выкрикнула эти два слова так, что зал вздрогнул. Вот так Зиночка... Наша простая, добрая, нежная...
– Ну, Николай! – воскликнул кто-то из последних рядов.
По залу прокатилась волна смеха, перешла в хохот.
– Посмеялись, и хватит! – перехватила эстафету Нона Каладзе. – А теперь пусть мужчины встанут.
Четверо проходчиков одновременно поднялись с мест – Ромик, Артем, Григорьев, Артак. Затем, посмеиваясь, встал и Николай.
– Коля, отстаешь, – заметили из зала.
Артак поспешил на защиту друга:
– Николай старый бегун и знает правила: не поспешишь на старте, первым придешь к финишу.
И тут заговорил Григорьев:
– Аврал ликвидирую я с моими ребятами.
Николай попытался перехватить у него инициативу:
– Брось, Саша, это дело мое! – И повернулся к сидящим на сцене: – Прошу доверить мне. Правильно говорю, Зина?
– Правильно, – подбодрила его жена. – Мы еще дома обговорили. – Она встала. – Начальство мало ценит Николая. Правда, Коля слишком любит, когда его хвалят, но разве есть другой такой точный бригадир?
Артак прыснул:
– Верно, Зиночка! Николай никогда не забывает купить тебе одеколон на Восьмое марта, а мне на ухо говорит: «Спирт – продукт не портящийся».
Начальник стройуправления постучал по столу, призвав развеселившихся горняков к порядку, и попросил у секретаря слова.
– Сядьте, друзья мои. Нам нужно всего восемь человек, и один из них я. Берем двух знающих дело бетонщиков и пятерых бригадиров-бурильщиков. Сегодня вы – рядовые проходчики, я ваш бригадир.
Многим в поселке не спалось в ту ночь. Тревожно звонили телефоны. «Ну что в забое? Что слышно?» – беспокойно спрашивали друг друга люди.
Я все не мог успокоиться, не мог себе простить, что не встал, не попросился в состав бригады. Как назло, постоянно вспоминались слова Арамяна: «Если уверен, что сможешь помочь людям, не жди, пока тебя попросят об этом». Мне шел уже двадцать второй год, мы с Артаком были ровесники. До сих пор мне казалось, что во всех ситуациях я должен быть одним из первых. Но вот я даже не последний. Я не там, с ними. Я никто. Ведь была возможность проверить свое мужество, и я не решился. Да, пора уже разобраться, кто я, чего стою. И прежде чем я смогу сравниться с Артаком, мне предстоит закончить институт, отслужить в армии и проработать пару лет в забое.
Я вышел из дома. Поселок был ярко освещен; группами, парами бродили люди по дворам, выходили на улочки перед домами. Рабочая столовая была открыта. Обычно, когда случалась авария, многие, не дожидаясь распоряжений, шли на свои рабочие места.
В столовой я застал повариху и дядю Васю. Потягивая пиво, он тихо о чем-то разговаривал с ней. Я попросил у поварихи бутылку пива. Наверное, просто так, чтобы оправдать свой приход в столовую. Повариха бросила мелочь в ящик прилавка, вышла. Вернувшись с бутылкой, она снова уселась напротив дяди Васи. «Спой мне», – попросила она, и тот запел старинную русскую песню. Потом остановился, спросил, давно ли повариха живет в Армении, не скучает ли по родной Украине. Она ответила, что вышла замуж за армянина-горняка, и вот уже двадцать лет как живет тут, и скучать ей нет нужды, раз она у себя дома, рядом с мужем и детьми. Дядя Вася молча допил пиво, встал. Немного погодя я догнал его на берегу реки.
– Дядя Вася, а знаешь, что ты ходишь сейчас по дну будущего озера?
Он повел плечами и ответил вопросом на вопрос:
– А сколько денег вложили в это дело?
Я назвал сумму. Лицо дяди Васи вытянулось от удивления. Я сказал, что это надо, чтобы сохранить настоящий уровень воды Севана. Озеро мелеет.
– Арпинской водой? Так этот же ручеек гуси вброд перейдут.
В его душе шумели полноводные русские реки и бурные моря. Память о бескрайних просторах таилась в его глазах, он тосковал.
Дядя Вася пошел домой. Я остался один. Видимо, настроение его передалось мне. Никому нет дела до меня. Поселок живет своими заботами и радостями. Я здесь чужой, приехал и уеду.
Я вернулся домой. Только поднялся на второй этаж, как на лестнице услышал знакомый голос:
– Нона Арсеньевна, я должен сказать вам что-то очень важное. Прошу, впустите меня на минуточку...
Это был голос Гарсевана Смбатыча. Я вспомнил Арамяна, чистого, застенчивого человека. Он смотрел на меня со скрытой печалью в глазах, о которой никогда не говорил. Я вошел в коридор. Гарсеван Смбатыч меня не заметил. Он снова постучал в дверь.
– Нона Арсеньевна, здесь никого нет. Отопри же...
– Я прошу вас уйти, – донесся голос Ноны Каладзе из-за дверей. – Если я похоронила мужа, это вовсе не значит, что вместе с ним похоронила и свою честь. Уходите немедленно!
– Ну зачем же так?
Вдруг я увидел Сона, маму, тикин Сатеник, Зину,
Артака. Они смотрят на меня, Ждут, как я себя поведу.
И я крикнул что было мочи:
– Не смей!
Гарсеван Смбатыч вздрогнул. Посмотрел на меня растерянно. Узнал, наверное, и это немного успокоило его.
– Папаян, это же я...
– Убирайся! – В голосе моем прозвучала угроза.
Гарсеван Смбатыч нахмурил брови.
– Слюнтяй, – бросил мне он. – Как ты разговариваешь со мной!
– Не смейте стучать в эту дверь.
Он окинул меня презрительным взглядом:
– А, так это твое право открывать-закрывать эту дверь?
Со мной случилось что-то странное. Артак шепнул мне на ухо так явно и отчетливо, словно стоял тут, рядом: «Давид, бей!»
Я пришел в себя, когда услышал голос Ноны:
– Давид, генацвале, оставь ты его, пусть убирается. – Она тянула меня в комнату. Потом обернулась к Гарсевану Смбатычу: – Немедленно уходите!
Я очутился в комнате Ноны Каладзе. Закрыв лицо руками, я заплакал. В тот день у меня было много причин для слез. Потом я почувствовал, как Нона Арсеньевна гладит меня по голове, открыл глаза и взглянул на нее. Склонив красивую голову, она беззвучно плакала. Может, от обиды, может, от тоски по безвременно ушедшему мужу. Я выпрямился, Нона прижала мою голову к груди и прошептала на родном языке: «Цмао чемо».
–
Почти всю ночь я не спал, а когда проснулся, солнце еще не взошло. Наскоро оделся, выбежал из дома. На улице не было ни души. Даже обидно. Неужели все спят, когда там, в туннеле, люди насмерть бьются со стихией. Во всяком случае, такой представлялась мне их работа. Я поспешил на участок. Здесь собралось много женщин. Начальник участка досадливо их убеждал:
– Ну что вы собрались? Ну что? Все будет в порядке! Я не стоял бы тут с вами, там был бы, если что... Ступайте же по домам...
Но женщин не так-то легко можно было успокоить. И они стояли до тех пор, пока в туннеле не показался электровоз. Мы все бросились навстречу, и я услышал голос Артака:
– Николай, тебе что, жить надоело?
Сухомин разлегся на передней площадке электровоза. Артак стоял рядом с машинистом, а все остальные ехали в пассажирском прицепе. Машинист, опасаясь толпы, остановился, не доезжая до портала. Люди кинулись друг другу в объятия. Я подбежал к Артаку, прижал его к себе и вдруг почувствовал, как от радости по щекам моим текут слезы.
Николай предложил пойти к нему. Артак согласился и побежал в столовую. Он догнал нас, когда мы уже входили в поселок.
Григорьев торжественно шел рядом с нами и говорил:
– Сейчас прямо в клуб пойду. Боюсь, как бы на афише «Енго» не переделали в «Динго».
– Да черт с ним, пусть висит как есть, – весело ответил Енгибар. – Динго хорошая собака.
Когда мы вошли в дом, Зина, уже приодетая, ждала мужа. Она радушно пригласила нас в гостиную и вышла на кухню.
– Ребята, присаживайтесь, – предложил Сухомин, разглаживая на столе скатерть.
Обернувшись к кухне, Артак громко спросил:
– Зиночка, ну как, велосипед продался?
– Еще чуть-чуть, и я пожалею, что пустил тебя в дом, – пробурчал Николай. – Зинок, принеси-ка кусок хлеба с сыром. Правда, ему и этого много.
Зина подошла к столу, в руках две тарелки, с сыром и солеными помидорами.
– Знаю я вас, обоих знаю. И не надо мне сказки рассказывать. Рыбьи ворюги.
– Зинуля, ты его не упрекай. Он, бедняга, пятнистую форель только на картинках видел.
Николай не на шутку обиделся:
– Вы только поглядите на этого пловца-ловца! Да ты скажи спасибо советской власти, что в Енисее искупался. Он объясняет мне, что такое рыба! И вся-то Арпа – твоя кормилица – полторы ложки воды. Скажешь – нет? Так у нас в области, прямо рядом с нашим хутором, озеро есть с ваш Севан. Мы его прудом называем.
– Никак болотце, Сухомин, припомни-ка лучше, – заговорил дядя Вася, выходя из соседней комнаты и застегивая на ходу рубаху. Он подошел к зятю, принюхался. – Фу, а дух-то болотный никак не сойдет.
Вдруг заговорила Зина:
– Ребята, какие вы все славные, храбрые, сильные! Как я вас всех люблю! Почему мы приехали сюда, что привело нас в эти горы? Мы же никогда не спрашивали об этом друг друга. Бывает, вода в туннеле до колен доходит, а может случиться, придется и потолки каменные скрести. Все это ерунда! Потому что есть вы, ребята, потому что рядом со мной ты, Николай. И я могу крикнуть на весь мир: родной!..
Она хотела еще что-то сказать, но волнение сдавило горло. Зина села, положила голову Николаю на плечо. На лице ее были заметны следы пережитых ночью волнений.
Подходил сентябрь, и тревога Арамяна росла. Он несколько раз встречался с преподавательским коллективом по поводу учебно-методических пособий, готовился отправить отчет в министерство, ждал, когда ОРС выполнит поручение стройкома. Это первое свое начинание он хотел обязательно отметить в отчете. Вначале ОРС мотивировал отказ тем, что требуемые товары приобрести трудно, поскольку часть их – дефицит. Подождали еще. Потом от стройкома в Ереван поехал представитель. Оказалось, что еще в июле товар был отправлен в поселковый магазин. Но единственный продавец магазина, Змрухт, была больна. Стройком поручил Ноне Каладзе самой раздать детям одежду.
Магазин был закрыт. Нона узнала, что Змрухт отправилась в деревню к родителям, лечиться, и пошла к председателю ОРСа. Тот только пожал плечами:
– Единственный продавец, ничего не поделаешь. Подождем чуток, выздоровеет.
Прошло еще две недели, Змрухт все не появлялась, но по поселку пошли слухи, что ее видели в Егегнадзоре, Сисиане, в селах Азизбековского района. Словом, она бывает всюду. Карапета вызвали в стройком и велели сообщить жене, что, если в течение двух дней она не появится, будет составлена специальная комиссия и дверь магазина взломают.
Змрухт появилась в поселке как ни в чем не бывало. Сначала она зашла в кабинет председателя стройкома.
– Как же это понимать? Что, мой ребенок не имеет права заболеть?
Чтобы не затевать ненужного спора, председатель строго приказал ей открыть магазин и немедленно начать продажу одежды.
– Продавать будете только согласно нашим спискам. И никаких исключений.
– Никаких списков я не знаю. Товар получила, цена при нем. Какой покупатель придет, тому и отдам. Что тебе нужно, приходи и бери, а чтобы у меня из-за кого-то голова болела...
Через некоторое время председатель стройкома стал замечать, что в поселке есть дети, которые одеваются не так, как все. В магазине часто толкутся какие-то подозрительные люди, прежде он их не видел. Змрухт запирает за ними дверь, а выпускает их через задний двор. Он позвонил начальнику ОВД и потребовал немедленной ревизии. Приехал также представитель ОРСа. От стройки были председатель и Нона Каладзе.
Когда Змрухт открыла дверь и члены ревизионной комиссии вошли в магазин, они были поражены. Торговый зал был оформлен под стать городскому универмагу. Придраться было не к чему. Проверили весы, метр, кассу. Выяснилось, что за время болезни Змрухт продолжала работать и регулярно сдавала деньги в Госбанк. Нона Каладзе была уверена, что заказанная одежда находится на складе, но, тщательно осмотрев помещение, вернулась ни с чем. На складе оказалось пусто. У Ноны зазвенело в ушах.
– Где одежда? – вне себя закричал председатель стройкома.
– Какая еще одежда? – искренне удивилась Змрухт.
– Наш заказ?
– Какой такой заказ?
– Тот, что ты получила пятнадцать дней назад, до болезни?
– A-а, это вы о детской одежде? Так бы и сказали.
– Ну?
– Да как же я могу пятнадцать дней держать товар в магазине? Получила и сразу продала.
– Как же ты могла продать, когда магазин был закрыт?
– Вот те раз... Когда это магазин был закрыт? Я всего три дня болела, бюллетень представила. А товар продала. С гор пришел народ, раскупили, увезли. Я и месячный план выполнила, пусть только попробуют премию не дать!
– Негодяйка... – вдруг сорвалось у Каладзе.
Змрухт невозмутимо глянула на нее:
– Это еще кто? Посмотрите на нее! От негодяйки и слышу! Поняла?! – Потом Змрухт повернулась к председателю стройкома: – Небось вспомнил, как ночью приходил, стучался в дверь, да я не открыла. Так теперь со зла наговариваешь на меня? Ты погоди, вот как отстрочу на тебя жалобу в ЦК...
Арпа – Севан – почетная стройка, арпасеванец – почетный строитель. Трасса уже имела свои авторитеты. Одним из них был мой друг Артак.
Многим со стороны могло показаться, что Артак беспечный и всегда веселый человек. Но часто я заставал его задумчивым, он сидел часами за письменным столом, смотрел в одну точку поверх раскрытой книги. О чем он думал в эти минуты, было для меня загадкой.
Однажды я рискнул и спросил его, но прямого ответа так и не получил.
– Да это у меня ветер в голове гуляет. Вот посижу-посижу, соберусь и выдую его разом, – пошутил он.
Но вскоре тайна его раскрылась.
Артак был в забое, когда в дверь постучались. Почтальон вручил мне письмо и ушел. Я прочел обратный адрес: «Ленинград... Сардарян Татевик».
Так это наша Татевик!
Вечером мы оба сидели дома, я готовил на кухне ужин, Артак, растянувшись на кровати, решал кроссворд. Я знал, что он уже прочитал письмо.
– Ну, негодный, признавайся, с каких это пор вы начали переписываться?
Он сразу понял, о ком речь, и, недолго думая, ответил:
– С десятого класса. Остальное после, идет?
На следующий день мы собирались в деревню, откуда я должен был вернуться в Ереван. Попрощаться с нами пришли все ребята нашей бригады. Мы собрались в столовой. Пришли и Николай с Зиной, дядя Вася и Нона Каладзе.
– Давид, родной, не забывай нас, – сказала Нона Арсеньевна и обняла меня. – Дорогой ты мой, цмао чемо...
Я обещал непременно вернуться.
Мы с Артаком выехали из поселка в полдень. Небо было без единого облачка, солнце обволакивало своим теплом землю, и здесь, под ярким его светом, мы чувствовали себя свободными птицами, вырвавшимися из тесного, душного туннеля. Мы ехали, радуясь красоте нашей природы, вспоминая свое детство, и остаток пути через нашу старую деревню решили пройти пешком. Я попросил водителя притормозить, и мы быстро выскочили из машины. Обдав нас пылью, она умчалась вперед. Десять – двенадцать километров отделяло нас от цели.
До новой дороги мы добрались легко и увидели, что строительные работы уже закончены. Пересекли поле и вышли к широкому нагорью, косо пересеченному ущельем. Тут и там в воздухе мелькали пестрые крылышки жучков, стремительно проносились пчелы, и жужжание их, чуть отстав, неслось следом за нами.
– Ну и как ты собираешься жить дальше? – спросил Артак. – На попечении тестя-папеньки и на харчах тещи-маменьки?
Я остановился:
– Видно, ты по моему кулаку соскучился.
Артак усмехнулся.
– Да просто я хочу сказать, жалко, что такой человек в стационаре пропадает, годы теряет. Ты, брат, родился быть львом, а тебя мурлыкать учат, потому что это нравится теще-маменьке. Уважай их, ничего не имею против, но живи своим трудом, на свой заработок. Ведь ты самый заслуженный человек среди нас: у тебя двое детей.
– Хорошо, я подумаю. А каковы твои планы?
– Татевик советует мне подавать на заочное. Думаю, верно говорит. Буду учиться на стройфаке. Хочу соорудить бурильную установку для наших туннелей. Возможно, мне это полностью и не удастся, но свои мысли на этот счет у меня есть. Не многие конструкторы знают недра, как я. Татевик будет преподавать географию в русской школе, ведь куда бы мы ни поехали, в поселках горнопроходчиков везде говорят по-русски. Будет у меня детей девять штук, шестеро сыновей, три дочки. Всё. Один – военный, другой – врач, третий – пилот, четвертый – конструктор, пятый...
Последних слов Артака я не слышал. Из-за противоположного холма показался табунок ослов. Неторопливо шли они вдоль узкой расселины.
– Смотри! – воскликнул я.
– Наши, – прошептал Артак.
В табунке среди всех других выделялся белый самец.
– Смотри, вон тот белый не наш? – волнуясь, спросил я.
– Да никак твой...
Точно сговорившись, мы разом сорвались с места и побежали к табунку. Я громко кликнул своего осла. Он мотнул головой и первым тронулся с места. За ним пошли другие. Постепенно убыстряя шаг, они уходили от нас.
– Одичали, – прошептал я.
– Одичали, – повторил Артак.
Как-то в третьем классе учитель дал нам задание нарисовать дом. Не сговариваясь, мы все нарисовали домики с плоской крышей, над ней – солнце, у дома – ослик на привязи...
Эти животные, тысячелетиями презираемые за покорность, шли теперь, чтобы обрести свою независимость. Откуда было мне знать, что вижу их в последний раз. Наступит зима, долгая и холодная, и потом...
Артак дернул меня за рукав:
– Пошли, темнеет уже.
...Наши отцы и деды рыли туннель кирками и лопатами. Землю и камни таскали в обыкновенных ручных тележках. Кайлом выламывали в скале русло для канала. И когда первенец нашего гидростроительства дал свет, вся Армения ликовала. Это был первый факел, осветивший наш путь в будущее. Потом факелы умножились, засверкали в горах, в полях, ущельях – всюду, где есть хоть один армянин. Моя Армения мечтами своими юна, молодостью души прекрасна. Я вижу ее шествие – стремительное, прямое. Ее твердостью мы стойки, ее нежностью мы добры. Ее преданностью мы едины с другими народами нашей Родины.
Я читаю историю первого поколения гидростроителей республики. Переношу в свой блокнот их фамилии. Их много, им нет числа. Огонь несли они в своей груди, и пламя его осветило новую страницу в истории нашего народа.
Не могу читать дальше. Сердце мое учащенно бьется, я уже понимаю, что судьба навсегда связала меня с гидростроительством. Сона спит. Спят наши малыши. Душу мою переполняет радость. Я склоняюсь к жене и шепчу ей на ухо:
– Сона...
Не слышит.
– Сона...
Она медленно поднимает руку, обхватывает мою шею и улыбается сквозь сон. Я не хочу будить ее.
«Завтра поговорим... завтра...»
На следующий день я сообщил Сона, что решил перевестись на заочное отделение и поехать на строительство.
Она посмотрела на меня, долго не отводила взгляда, потом тихо сказала:
– Только обещай почаще навещать нас.
Глаза ее наполнились слезами. Я обнял ее и поцеловал.
– Я и вас возьму к себе. Как же я буду жить без вас?
Сона тяжело вздохнула:
– Ты не сможешь нас взять, дорогой. У нас будет третий ребенок. Мы останемся здесь, в селе. Здесь воздух чистый, нам с детьми будет хорошо...
И мне вспомнились слова одной женщины: «Ты родился под счастливой звездой».
Через месяц я вернулся на строительство с направлением в кармане и с чемоданом, в который Сона аккуратно сложила мои вещи.
Я подходил к третьему пикету. Бетонные своды дрожали от грохота вагонеток, доверху нагруженных породой. Они прошли сквозь струи льющейся с потолка воды. Проезжая мимо меня, машинист приветственно махнул рукой.
У насосной станции собрались люди. «Экскурсанты», – почему-то подумал я, но, подойдя ближе, увидел Арамяна, окруженного учениками. На единственном стуле у насоса сидела Нона Каладзе и с улыбкой отвечала на вопросы учеников.
– Скажите, пожалуйста, каким вы представляете себе будущее?
Спрашивала младшая дочь садовода Амбарцума из нашего села – Наргиз. Она училась в десятом классе. Я пожал Арамяну руку и встал рядом. С Ноной Арсеньевной мы обменялись кивками.
– Моя бабушка часто наказывала нам: «А что хорошее задумаете, не говорите никому, чтобы сбылось», – ответила Нона.
– Ну, это субъективно. А объективно то, что будущее человечества – это коммунизм, – сказала девушка и в эту минуту она напомнила мне нашу Татевик. Наргиз помолчала немного и снова спросила: – Скажите, пожалуйста, этот насос отечественного производства?
– Да, отечественного.
– Воздух перекачивает?
– Нет, воду.
– Одно из трех основных условий существования. А скажите, вы когда-либо чувствовали себя счастливой?
– С чего это вы взяли, что я сейчас несчастна?
– Что вы, вы неправильно меня поняли. Достаточно того, что вы участвуете в строительстве Арпа-Севанского туннеля. Ваша каска может стать украшением любого школьного музея. Но я говорю о личном счастье, к которому стремится каждая женщина.
Нона внимательно смотрела на девочку, та все больше и больше ей нравилась. Арамян слушал молча, не вступая в разговор.
– Я была счастлива в школе, – заговорила Нона Каладзе, – но понимала, что это только начало. Когда я вышла замуж и уезжала из своего города, на вокзале, прощаясь с родителями, я почувствовала, что кончилась пора беззаботности, но эта потеря была так мала по сравнению с тем, что меня ожидало. В Братске мы долго жили в общежитии. Мне казалось, счастье придет ко мне в тот день, когда у меня будет своя квартира, я обставлю ее, куплю нейлоновый тюль на занавески, сяду на балконе и стану ждать мужа с работы. Я не знала тогда, что уже счастлива... Мечтала о детях, их будет у нас пятеро. Пятеро здоровых и умных детей. Но после... – слово задрожало на ее губах, – муж погиб в автомобильной катастрофе. Сейчас я одна, а разве может одинокий человек иметь личное счастье?
