Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)
Владимир Арутюнян
КАМЕННЫЕ КОЛОКОЛА
Роман, повести
Перевод с армянского
ВАЙОЦ ДЗОР
Роман
Перевод В. Асланян
Кривоватые улочки сходятся на окраине Кешкенда в узкую каменистую дорогу, которая, петляя меж гор и ущелий, связывает Кешкенд с Ереваном. Вдоль обочины, точно стражники, замерли чахлые деревца и кусты, томящиеся по влаге. Дорога вихляет между отрогов скал, таинственных пещер, скатываясь в глубокие пропасти и нигде не сбиваясь в безмолвном лабиринте Вайоц дзора[1]1
Дзор – ущелье.
[Закрыть].
После заката здесь объявляются хищные звери и обнюхивают следы путников. А в полутемных лачугах Кешкенда вспоминают тех, кто ушел по той самой дороге и больше не вернулся.
По этой дороге и добралась однажды весть до Кешкенда: «Люди обезумели, скоро разрушат старый мир до основания, чтобы построить новый...» Из уст в уста, из дома в дом полетела новость. «Настал конец света...» Слушали деревенские умники и поддакивали: «Нагрянул конец... Да не новость это... Про то еще в Библии писано...»
Кешкенд... Прямо в центре села расположилась гарнизонная конюшня. Возле ее входа высунулся из земли ноздреватый каменный обломок. Люди так часто садились на него, что верх камня истерся, отшлифовался. Вот на него-то и уселся, закинув ногу на ногу, конюх Варос, худощавый селянин лет тридцати пяти. На узколобом лице его с миндалевидными глазами выделяется внушительный нос. На Варосе потрепанная шинель и разбитые трехи[2]2
Трехи – деревенская обувь, постолы из шкуры домашних животных.
[Закрыть], зато в руке роскошная серебряная трубка. Он достал из кожаного кисета табак, набил трубку и придавил большим пальцем.
Долго курил Варос и раздумывал: «Это хорошо, что развалился старый мир. Туда ему и дорога... Но каким будет новый?..»
Со старым миром у Вароса свои счеты. Он безземельный, но еще куда ни шло. Правое ухо Вароса длиннее девою. Проклятое ухо отзывалось на веселье и грусть, шевелилось и будто вытягивалось еще больше, что вызывало у людей безудержный смех. Варос считал это одним из огрехов старою мира. Ему казалось, что над его руинами можно будет захоронить и эту насмешку природы.
Попыхивая трубкой, Варос воображал новый мир: некое отдаленное селение с домом на окраине, во дворе – телега, в телеге – соха, в хлеву – коровы, овцы, пара упряжных волов и... стройный вороной скакун.
Варос был убежден, что его дети пойдут лицом в мать. Он искренне верил в это, потому и воззрился на самую красивую женщину села. Она вдова. Мужа ее убили при невыясненных обстоятельствах. Именно ее и представлял Варос хозяйкой своего воображаемою дома, а рядом с ней – семерых сыновей, семерых чудесных крепышей. «Пусть посмеет теперь кто-нибудь сказать: «Шевельни-ка ухом, Варос, поглядим...» Я им шевельну...»
Замечтался Варос и очнулся от скрипа сапог. В его сторону шел переводчик гарнизонного штаба Овик Тиранян. Варос поднялся ему навстречу с трубкой в руке, а кисет остался на камне. Переводчик был тонколицым парнем лет двадцати пяти. Он нагнулся, взял кисет и понюхал табак.
– Хороший. Втихомолку покуриваешь? – улыбнулся Овик.
Он протянул кисет Варосу, и тот понял, что не ради разговора о табаке добрался до конюшни штабист.
– Ваше благородие, хорош или плох, да только осталось ею две щепотки. – Он глубоко вздохнул и сунул кисет в карман. – Прямо не знаю, что и делать, когда кончится.
– Научись воевать. За один такой кисет аскеры с тебя шкуру бы содрали.
– Содрали бы, еще как содрали, ваше благородие, с этих нечестивцев станется.
– Твое место на плацу, а ты за бабами гоняешься. – Овик вынул из кармана нить бусин. – Возьми.
– Спасибо, ваше благородие. – Варос протянул руку, и бусины скользнули в карман. – У тебя не хватает пуговицы на рубахе. – С такой же поспешностью он вынул из кисета желтую пуговицу. – Возьми, как раз подойдет.
Овик пуговицу взял, сунул в нагрудный карман. Варос лукаво улыбнулся и похлопал по своему животу.
Переводчику и без слов было ясно, на что намекает конюх.
– Обойдешься, – сказал он.
Для Сето все равно: рухнет старый мир или все останется незыблемым. Остерегался он равно и богача, и бедняка, и сильного, и слабою. Он всем, кто ни скажет, готов услужить.
Самым сильным человеком Кешкенда был Сето, саженною роста, с крупными бугристыми плечами и руками точно бревна. О нем среди крестьян ходила шутка: утомится Сето в пути, лошадь взваливает его на себя, устанет лошадь – Сето взваливает ее на себя. Кому не лень прослыть храбрецом, публично дает Сето оплеуху, но тот и бровью не поведет. Он боится ножа, который прячут в потайных карманах. Усаживается Сето на первый попавшийся камень и копошится в памяти, прикидывая, за что получил затрещину. И все же он доволен и собой и миром.
Был Сето церковным звонарем. В 1918‑м призвали его в армию. Воинскую службу нес он ревностно, беспрекословно подчиняясь и офицерам и солдатам. Каталось, ничем его не пронять. Но беда не заставила ждать: получил однажды Сето письмо в конверте, запечатанное сургучом. Как-то соседке его прислали открытку, и выяснилось, что национальный совет[3]3
Национальный совет – местные органы дашнакской власти; дашнакская партия – армянская контрреволюционная буржуазно-националистическая партия.
[Закрыть] требует с нее дополнительный налог. А тут письмо в конверте, да еще с печатью!..
С письмом в кармане бродил Cето по улочкам Кешкенда и раздумывал: «Кого бы попросить, чтобы прочитали? Грамотеев на селе много, только их как раз и следует остерегаться».
Кешкенд... Дома местами лепятся друг к другу, местами рассыпаны врозь. Козырьки земляных кровель грузно опираются о кривые балконные сваи.
Древен Кешкенд. В туманных далях прошлого скрыто его начало. В двух верстах от Кешкенда находится Ортакенд. Это – исторический Гладзор, прекрасное поселение при первом армянском университете. Некогда оттуда источался луч высокого разума, там создавались песни, украшались орнаментами и миниатюрами книги и армянин воздавал молитвы о вечности бытия. Варвары разрушили сооружения, переименовали местность, горы, ущелья, сады. И древний Егегнадзор стал называться Кешкендом, гора Гиж – Далий-тана, Вайоц дзор Даралагязом. От Гладзорского университета сохранились лишь руины и древние легенды.
Крестьянки еще верили, что в последний день великого поста нужно в тонирной[4]4
Тонирная – помещение для выпечки хлеба.
[Закрыть], как раз под ердыком[5]5
Ердык – круглое дымовое отверстие в кровле тонирной.
[Закрыть], поставить таз с мукой, потому что в ночной темени сюда спускается святой Саргис на огненном скакуне, несется по дворам, благословляя правоверных. Свидетельство тому – следы копыт, вдавленные в муку.
Тут еще хранят поверья и скудные сведения о всемирном потопе, о землетрясениях и грандиозных битвах. И по сей день верят в оборотней, которые по ночам бродят в округе, подстерегая одиноких прохожих. В деревнях люди опасаются друг друга, а в горах окликают, там человеку без человека не обойтись.
В Кешкенде днем донимает духота, и ночь также не приносит облегчения. Выше села – голые песчаные склоны, ниже – лоскуты зеленых садов, которые, цепляясь друг за друга, сползают к берегам Арпы и сбиваются с густым ивняком.
На противоположной стороне высится Арснасар – гора Невеста, раскинувшаяся отрогами на несколько верст на восток и запад и венчающаяся седловидной вершиной. В любой час дня, когда ни кинешь взгляд, пустынны склоны Арснасара. И та пустынность как бы сползает с горы, перекидывается через реку, проникает на улочки Кешкенда, в жилища, вселяя озноб в людские души.
Тот пустынный озноб чует и Варос. Уселся он на гладкий камень у входа конюшни и в полудреме попыхивает трубкой, а с табаком заодно дымится и время.
Снова весна, день солнечный, свет добрый. Вспомнились Варосу дедовские поверья о вампирах, оборотнях и говорящих змеях... Очнулся Варос от тяжелой поступи Сето, направляющегося к нему, и навеянные думами страхи исчезли.
«В последнее время он что-то часто повадился таскаться к конюшне, – подумал Варос. – Сдается, неспроста это. Чует мое сердце, что недолог час, когда меня уберут отсюда, а к конюшне приставят Сето. Надо бы шугануть его».
С лица Сето сочилась печаль. Борода его казалась припорошенной вековой пылью. Под стать Сето был и архалух[6]6
Архалух – мужская верхняя национальная одежда в виде кафтана.
[Закрыть] его в сотне заплаток, и трехи дырявые.
«Дай-ка спрошу: Варос, ты читать-писать обучен? – раздумывал Сето. – А вдруг окажется, умеет? Так и дать ему прочитать письмо?.. Или не стоит?..»
Варос пыхнул трубкой и хитро покосился в сторону Сето:
– Сето...
– Чего?
– Ты чертей видел?
– Нет.
– Ни разу?
– Ни разу.
Варос с удивлением хлопнул себя по колену.
– А разве ты не был звонарем?
– Был.
– На колокольню лазил?
– Ага...
– И даже издали рожек там не приметил?
Варос сделал ему «козу» и тут же отдернул руку, почувствовав, как шевельнулось ухо.
– Не доводилось, – вздохнул Сето. – А сам-то ты видел?
– А то нет! – оживился Варос. – Пресловутый черт – первый враг лошади. Тут у нас в конюшне завелся один, ошивается. Присох к вороному коню капитана Мурада. Однажды в полночь я проснулся. Гляжу, черт скрутил конский хвост в узел и тянет, чтобы оседлать коня. Только я чиркнул спичкой, он тут же сгинул, как сквозь землю провалился.
– Ты это видел своими глазами?
– Вот этими самыми, – Варос коснулся пальцами обоих глаз.
Убогому воображению крестьянина Сето представился ночной полумрак, черный конь, рогатый черт... Варос показался ему необычным человеком, потому он и остерегся проболтаться ему о письме. Он тяжело встал с камня, вздохнул:
– Пойду я.
– Иди, иди, – одобрительно похлопал его по плечу Варос, – делом займись.
Брел Сето по кривым улочкам Кешкенда – с вековым мраком в душе, с печалью в глазах. Такова бы на судьба Сето: бежал он – до места добирался другой, спину гнул он – сытно жил другой, мотался он – сматывал его в клубок другой. Сиротой старого мира был Сето.
Смотрел Варос на него и хмыкал с самодовольством человека, обмишулившего простака. «Жив еще Варос! Рано сменять его на службе. И мы знаем, почем фунт лиха в голодную годину. Мы тоже небось курим табак и носим трехи...»
Занимается утро в Кешкенде сразу. Гора Гиж венчается священной короной, и появляется факел солнца, скользит по плечу горы к вершине и неспешно вплывает во вселенную. Ликуют жалкие деревенские лачуги, этим блаженным ликованием наполняются и людские сердца.
Первым в Кешкенде просыпается Сого и первым встречает восход солнца. Сого – самый уважаемый человек Вайоц дзора. Его владения раскинулись по склонам Арснасара и плодородным берегам Арпы.
Сого высокоросл, широкоплеч, статен. В его на редкость густых и длинных бровях проглядывают редкие седые волоски. Носит он черную чуху[7]7
Чуха – мужское верхнее платье в виде кафтана, перетянутое в талии.
[Закрыть] на желтой подкладке. К серебряному поясу пристегнут кинжал в нарядных ножнах. Разговаривает, прищурив левый глаз и весь обратившись в слух. Сого может греметь громом и разражаться злостью как градом. Когда нужно спешить, он не мешкает, когда нужно брать, он не медлит. Когда нужно ударить, не колеблется. Встретится ему по пути волк, сам свернет с пути.
Сого молится в церкви, но в своих делах на бога не уповает. Он крепко сросся со старым миром и в будущее смотрит с уверенностью. Ему известны язык земли и прихоти небес. Он сразу смекает, чего от него ждут и о чем задумался батрак в своем сумрачном одиночестве.
Сого уверен, что ему и ему подобным дано знать, что сеять, что жать, чтобы удержаться у власти, а остальные – батраки, работники, солдаты и вся эта шваль рождена, чтобы пахать и сеять.
Немногословен Сого, ибо в Кешкенде не наберется и десятка под стать ему. Никого не пожалеет: у жалости нет меры и веса, а в его амбарах взвешена каждая горсть зерна. В поместье Сого костлявая рука голода стянула с лица молодиц покров стыда, а право хозяина подавляет мужскую гордость батрака.
В Кешкенде снова голод, и могуществен Сого.
Несколько дней назад Сого оседлал коня, объехал свои владения, сгреб в горсть землю, помял и решил, что пора начинать сев. Воротился домой. Жена, грациозная женщина в нарядном переднике, обшитом золоченой каймой, с несколькими девушками и молодицами хлопотала по хозяйству. Весеннее солнце прогрело стены и крышу. Хозяйка и служанки выносили во двор проветрить постель, множество ковров и карпетов, развешивали их по стенам, просушить под солнцем. Крестьянки работали так сноровисто, что со стороны могло показаться, будто все они невестки и дочери Сого.
Единственный сын Сого, командир эскадрона кешкендского гарнизона капитан Мурад, без ремня, в расстегнутой гимнастерке, прохаживался, не сводя глаз с женщины в черном, и при каждом удобном случае норовил ущипнуть ее. Крестьянка, пунцовая от стыда, старалась держаться подальше, как бы не нажить себе беды. Мурад притворялся, будто забыл о ней, но стоило женщине замешкаться, как он тут же хватал ее за руку, шепча что-то на ухо, отчего та смущалась еще больше.
Это была статная, румяная, здоровая горянка лет двадцати четырех. Вещи она брала в охапку с такой легкостью, что нетрудно было представить, как она потянет груженую телегу. Будучи сильной, она вместе с тем была удивительно женственной, с прозрачной белизной рук и шеи. Перекинув через плечо тяжелый ковер, она прошла в полутемный коридор, как вдруг Мурад заступил ей дорогу. Он хотел затащить ее в одну из пустых комнат громадного дома, но женщина увернулась, скрутив его руку с такой силой, что он вскрикнул от боли.
– Чего тебе? – с недоумением спросила женщина.
– Ничего, – ответил Мурад и рассмеялся, вновь пытаясь обнять ее.
– Пусти, у меня есть муж.
– Твой муж погиб.
– Ну и что? Я не забыла его. – Молодая вдова прошла вперед, Мурад догнал ее. – Найди себе другую, хотя бы дочку инженера...
– Которую?
– Шушан.
– Я видел ее два года тому назад. Она еще ребенок.
– Поглядел бы ты на нее сейчас. Красавица.
– Шушан не лучше тебя...
Мурад протянул руку, обнял ее за спину, уговаривая пойти с ним. Вдруг раздался громовой голос Сого:
– Что-о?! Мой дом не бардак! – Он сдернул с плеча женщины ковер, отшвырнул в сторону, а ее схватил за руку и толкнул к двери. – Пошла вон!..
Вдова закрыла лицо ладонями и с рыданиями выбежала. Мурад попытался улизнуть, но отец сцапал его за шиворот.
– Ну и сынка я вырастил! Тут светопреставление, а ты за юбками бегаешь? Бесстыдник... Эти твои погоны Сого на золото купил не для того, чтобы ты их бесчестил. В своем доме я беспутства не потерплю. Найди себе приличную девушку, женись, как все порядочные люди, не то...
Сого замахнулся, чтоб ударить, но удержался, лишь оттолкнул сына в сторону:
– Убирайся! Принеси мешки, насыпь зерна...
Отец и сын наполняли мешки золотистой пшеницей. Мурад работал быстро. Проворным он был, сильным. Двумя руками поднимал тугие, тяжелые кули и расставлял под стенкой. Сого не отставал от сына. Поднатужась, он выносил из амбара мешок, передавал сыну и снова распрямлял свои могучие плечи. Никому из крестьян не доводилось еще заглянуть в закрома Сого. Никто не мог сказать, сколько зерна у Сого. Разглядывал Сого свои мешки и без труда, безошибочно мог сказать, на сколько потянет каждый из них и сколько требуется зерен на каждую борозду.
В дверях кто-то кашлянул. Сого торопливо вышел из амбара навстречу пришельцу. Им оказался ординарец уездного комиссара.
– Здравствуй, ага[8]8
Ага – богатый, уважаемый человек или обращение к таковому.
[Закрыть].
– Здравствуй, с чем пожаловал?
– Осмелюсь доложить, уездный комиссар вызывает.
Нахмурились брови Сого, зашевелились усы.
– Ладно, приду...
Дороги тянутся в разные стороны, и каждая из них разветвляется так, что не найти ни начала ее, ни конца.
Рассекаются дороги горами, ущельями, перекрестками. Ищет человек дорогу, ведущую к счастью, и по какой бы ни довелось ему идти, мнится все, что к счастью ведет иной путь. А стоит кому заблудиться в лабиринте дорог, как на него тут же нападает страшная растерянность.
По самым разным дорогам шел армянин. И когда он терялся, путая правую и левую стороны, то уповал лишь на следы собственных ног и вновь обретал себя. Ушедшие века теперь называют стародавними временами, древним миром, старым миром.
Старый мир в Кешкенде охраняет могучая стража – воинский гарнизон, который подчиняется дашнакскому уездному комиссару Япону. Япон убежден, что все заблуждения старого мира происходят от одного – голода. Если страна имеет хлеб, она в состоянии содержать солдат, все остальное решается силой оружия.
Япону пятьдесят лет, он маленького роста, жилистый. Никто еще в Кешкенде не видел его улыбки, и никто никогда не встречал без фуражки. Плешив Япон. Череп его рассекает глубокий кривой шрам. По этой причине он никогда не обнажает головы. На лице поблескивают маленькие всевидящие глазки. Носит он военный мундир из английского сукна, без погон. На одном боку постоянно висит маузер, на другом – шашка.
Временное дашнакское правительство предоставило Япону чрезвычайные полномочия. Он решает все военные и политические вопросы в уезде. Волен объявить мобилизацию, определять налоги, вершить суд.
В молодости Япон прославился как террорист. Рассказывали, что в 1912‑м в Баку, Тифлисе, Ереване он совершил несколько десятков террористических актов. Дуло его маузера особенно метко целилось в видных большевистских деятелей. Дашнакское правительство, воздав должное заслугам Япона, назначило его уездным комиссаром Кешкенда. Приступив к службе, он кнутом укрепил гарнизон. В 1918‑м, когда русская армия, согласно Брест-Литовскому договору, отступила от Кавказского фронта, кешкендский гарнизон присвоил пушки и провиант, оставленные русскими в Малишке.
Достаточно одного приказа Япона, чтобы пустынные улицы Кешкенда наводнились солдатами. Его слово не подлежит обсуждению, приказ – возражению.
Мрачный сидит Япон в своем кабинете за широким письменным столом, покрытым зеленым сукном. Под стеной по стойке «смирно» замерли в ряд гарнизонные офицеры. Они по очереди рапортуют о событиях дня. Япон не в духе, в сторону говорящего он даже не смотрит и резким взмахом руки обрывает рапорт. Офицер, согласно уставу, поворачивается, отходит от стола, предоставляя место следующему.
Интендант доложил, что в гарнизоне съестных припасов хватит лишь дней на десять.
– Как обстоит с налогами? – не поднимая глаз, спросил Япон.
– Уже второй месяц, как национальный совет и ягненка одного не сдал гарнизону.
– Вызвать председателя...
Дверь кабинета тут же открылась и сразу же захлопнулась. Гарнизонный интендант словно испарился. Япон рапортов не принимает до тех пор, пока не явится председатель национального совета. Это седой человек лет шестидесяти, худощавый, благообразный. Едва он переступил порог, как Япон вскочил с места и заорал на него:
– Лгуны!.. Подлецы!.. Какой из вас национальный совет?.. Где обещанное вами продовольствие? – Он схватил за шиворот пожилого председателя и начал трясти.
Председатель с трудом вырвался.
– Ваше превосходительство...
Голос председателя был заглушен раскатами грозного комиссарского голоса:
– Вы обрекаете гарнизон на голод, чтобы солдат стал дезертиром!.. Вы – агенты большевиков!.. Всех вас надо расстрелять!..
– Ваше превосходительство... я тебе не пехота... Я местная власть!..
Япон, схватив колокольчик со стола, яростно затряс им. Тут же вошел адъютант.
– Двух солдат и веревку.
Приказ был исполнен.
– Отведите и вздерните на первом суку.
Почувствовав свою полную беспомощность перед военной властью, председатель национального совета взмолился:
– Ваше превосходительство, у меня жена, дети... Сжальтесь.
– А вы жалеете солдат? – угрожающе косясь в его сторону, взревел Япон. – Шесть лет подряд под открытым небом сшибаются с турками. Чем питаются, во что одеты? Вы хоть раз спросили об этом?
– Ваше превосходительство, я шкуру сдеру с крестьян, отберу у них последнее, отдам гарнизону.
– Развязать этого осла, – приказал Япон, заметно успокоившись, и прошел за письменный стол. Солдаты развязали руки председателю национального совета. – Даю тебе сроку неделю. Или обеспечишь гарнизон продовольствием, или я повешу тебя на первом суку.
Председателя национального совета как ветром сдуло. Офицеры еще стояли по стойке «смирно», глаза их ничего не выражали. Точно ничего не видели и не слышали.
Адъютант доложил, что пришел Сого.
– Разойдитесь, – отпустил Япон офицеров.
На пороге кабинета он любезно встретил Сого, пригласил сесть, только потом прошел на свое место. Ведь Сого один из столпов старого мира, ради которого Япон стреляет и подставляет пулям собственную грудь. Япон почитает этот мир как самого себя.
– Армения меж двух огней, – сразу приступает к деловому разговору Япон. – С одной стороны нас теснят турки, с другой – большевики. Чтобы устоять, нужны солдаты, а солдатам нужен хлеб. Богачи только и пекутся о собственной шкуре. Им плевать на то, что гарнизон обречен на голод. Скряги вы, скряги...
– Это я скряга? – обиделся Сого. – В наш век, если имеешь хлеб, совесть можешь потерять, а на ее месте собаку привязать. Сейчас пшеничное зерно на вес золота ценится, но ты же видел, как я двадцать пудов пожаловал сиротам.
– Пожаловал...
– Другой на моем месте открестился бы, сказал бы нету, и все. Мой отец отличал золото от серебра. Я тоже неплохо отличаю золото от меди.
Япон понял, куда клонит Сого.
– Получишь, – сухо бросил он.
– Что? – Сого прищурил левый глаз.
– Золото, – ответил Япон. – Национальный совет примет от тебя хлеб и выдаст вексель на два года.
Сого оживился:
– Пусть приходят, десять тонн дам.
– Ячменя?
– Пшеницы. У меня тоже есть просьба к тебе. Весенний сев начался, рабочих рук не хватает. Твои солдаты слоняются без дела. Пришли, пусть поработают у меня.
Япон пообещал отправить десять – двадцать бездельников батрачить на Сого.
Динг-донг!.. Динг-донг!..
Звонят церковные колокола. В пустынность окрестных песчаных холмов и гор вползает гулкий колокольный звон.
По кривым улочкам Кешкенда спешат к вечерне крестьяне. Сумерки неторопливо обволокли небо и землю. Издали доносится заунывная песня Арпы. Эта песня слышна лишь по вечерам, когда умолкает дневной шум и человеческий слух обретает покой и свыкается с тишиной.
Размашистыми шагами шел по улице Сето.
– Добрый вечер, Сето...
Кто-то окликает его, кто-то равнодушно проходит мимо. Сето никого не видит и не слышит. У Сето свое горе.
– Господи боже, пожелай мне в том письме добрые вести, – время от времени бормочет он.
– Кыш!.. Кыш!..
Где-то старуха загоняет кур в курятник. Где-то мать лупит дочь. В руках дочки букетик фиалок. Девчонка терпит побои, но цветов из руки не выпускает.
– Я отправила тебя собрать лебеды на обед, дрянь, а ты фиалок нарвала? Что мне из них сварить?.. А? Вот тебе, вот!..
Динг-донг!.. Динг-донг!..
Сосредоточенно шагает к церкви Тер-Хорен, невысокий, коренастый священник. На нагрудном кресте его, висящем на серебряной цепи, сверкает распятый Христос.
Тер-Хорен известен в уезде своей благотворительностью. Его уважали и крестьяне и солдаты. О разрушении старого мира он и слышать не хотел, однако знал, что в этом старом мире не всё в порядке. Он был уверен, что совесть человеку дана свыше и что она превыше закона. Поскольку солдатня не считается с совестью, ее призвана оберегать церковь. Идеалом Тер-Хорена был мир в виде огромного храма, люди – паства того храма, а власть имущие – добрые схимники.
Печален был Тер-Хорен, чувствуя себя обремененным горестями старого мира. Какая-то хромоножка бежала за ним.
– Святой отец, остановись, тебя не догнать.
Тер-Хорен остановился, женщина поравнялась с ним.
– Святой отец, мужа моего забрали в солдаты, невспаханным остался кусок нашей землицы. Ни семян, ни пахаря. А еще требуют налога, у меня ничего нет, что им дать?
– Молись, дочь моя, может, господь услышит и смилостивится...
Женщина воздела руки к небу:
– Господи, где твое милосердие?..
Хромоножка отстала. Сето убыстрил шаги, подошел к Тер-Хорену:
– Святой отец, я письмо получил.
– Приходи после вечерни, прочитаю.
Тер-Хорен хотел было пройти в церковь, как вдруг кого-то заметил в дверях. Это был большеглазый парень с изуродованным лицом: верхняя губа была срезана, и оскал его был страшен.
«Господи, исцели отверженного», – мысленно произнес священник, входя в церковь.
В медных шандалах на закопченных церковных стенах, грустно покачивая огненными язычками, оплывали свечки. Дьячок набросил на плечи священнику ризу, и служба началась. Слух собравшихся в церкви солдат, стариков и женщин обласкал певучий голос Тер-Хорена:
– Благословен бог – отец нашего Иисуса Христа, который своими щедрыми милостями снова внушил нам надежду на воскрешение.
– Святой отец, на сей раз народ наш, если умрет, уже не воскреснет...
Голос был мужской. Тер-Хорен взглянул в ту сторону. Как сумел тот калека с разорванной губой выкрикнуть эти слова? Что за глаза! Ему вспомнилось, как сверкают в полутьме зеленые глаза диких коз. А может, это был вовсе не он?..
– Во имя отца и сына и святого духа...
– Святой отец, эти невинные агнцы пришли молить тебя о спасении...
– Уповайте на бога, бог милостив...
– И ты можешь сказать слово во спасение, если захочешь?
– Не перебивай службу, не гневи бога.
– Сейчас все перебито – песня, венец, жизнь. Молви своими устами, святой отец, велика ли Армения?
– Целым миром была Армения, а стала с горсть.
– Не проходит и дня, чтобы люди не умирали от голода. У крестьянина отнимают последнюю козу. При малейшей провинности жестоко наказывают солдата и батрака. Стали земледельцы скитальцами, осиротела земля...
– Умолкни! Не то прокляну.
– А кто из нас не проклят? Весь наш народ проклят. Никто из нас не живет благословениями Христа. Дашнакское правительство намерено использовать кешкендский гарнизон, чтобы подавить восстание в Нор-Баязете. Солдаты, будьте бдительны, не стреляйте в своих братьев!..
Вход в церковь притемнился и снова высветлился. Человек с разорванной губой исчез.
Сето снова возник перед Тер-Хореном:
– Святой отец, ты обещал прочитать письмо.
– Приди попозже, прочту.
В деннике стояла лошадь. Можно было пересчитать ребра на ее впалых боках. Варос был внимателен к этой больной животине. Из кормов других лошадей он выкрадывал сено для нее, вовремя промывал раны. Лошадь чуяла весну, дух свежей зелени. Когда распахивалась конюшня, она выглядывала наружу. Глаза загорались диким огнем. В изнуренном теле зарождалась сила, и тогда лошадь била копытами по каменным плитам и ржала.
Когда ездовые поспешно выводили из конюшни лошадей и скрывались в неизвестном направлении, эта кляча заполняла пустоту конюшни. Варос не чувствовал себя одиноким. Поглаживая лошадь, он говорил с ней:
– Кляча ты моя, видит бог, как я хочу жениться, да денег нет. Здесь валяется старое седло, это моя собственность. – Лошадь при этом слабо заржала, точно давая понять, что она в этом ничуть не сомневается. – Из города, помнишь, кто-то приехал на кауром коне. Беднягу бросили в тюрьму, коня отобрали, а седло осталось. Ну, что скажешь, не залатать ли мне его и продать, а?
Варос вытащил седло, уселся на гладкий камень и принялся чинить. Работал он сноровисто.
Мимо конюшни прошла вдова с кувшином на плече. Варос ее заметил не сразу. Ему даже показалось, что вдова нарочно прошла мимо конюшни, чтобы встретиться с ним. Лицо у него просветлело, губы тронула улыбка. Он отложил седло, схватил кривобокое, почерневшее ведро, в котором носил воду для клячи, и, позвякивая им, побежал за вдовой. Этот звон разносился песней, которую впервые поют. Затем ведерный звон сменился противным скрежетом и скрипом.
Лошадь, почувствовав, что хозяин ушел, навострила уши. В такие минуты какой-то доселе чуждый страх закрадывался в ее естество. Она становилась беспокойной и настороженной. Напрягала слух и через раскрытые двери конюшни беспокойно всматривалась в улицу.
Возле конюшни вновь показалась Арпик. Она, размахивая пустым кувшином, торопливо, сердито возвращалась домой. Спустя немного явился и Варос. Его одежда была мокрой.
Он с грохотом закинул ведро за ясли, рассмеялся, оглядев свою одежду. Лошадь вытянула морду, стала обнюхивать его.
Варос заговорил с ней:
– Здорово она меня, а? Что скажешь? Я ей: красавица моя, давай поженимся, я за тобой буду хорошо смотреть, а она, как молодая кобылица, вскинулась на дыбы! Видел бы ты, как окатила меня с ног до головы из кувшина. До нитки промок.
Он вышел, снял верхнюю рубаху, расстелил на камне, затем долго разглядывал седло.
– Эх, какой мне прок в тебе? И хозяину своему не послужило...
Он вскинул седло на плечо, вошел в конюшню, швырнул его в дальний угол. В это время кто-то громко постучал кнутовищем в дверь. Это был один из младших офицеров эскадрона.
– Варос, или как тебя там, чтобы завтра еще засветло явился к колодцу. Отправишься в горы.
Варос с удивлением посмотрел на него:
– А конюшня?..
– Заткнись. Найдем инвалида, присмотрит за твоей клячей. Будешь пахать-сеять. Людям хлеб нужен.
Сого оттащил от амбара последний мешок с пшеницей, ругнул про себя Япона, всех тех, кто зарится на его закрома, и вышел во двор. Несколько женщин в жалких лохмотьях собрались возле тонирной, чая, что найдут за кусок хлеба какую-нибудь работу в доме Сого. Босоногие чумазые детишки цеплялись за материнские подолы. «Змея уползает от мяты, а мята прорастает у норы», – злобно заворчал Сого и, никого не удостоив взглядом, прошел к телегам, чтобы приказать батракам отвезти семенное зерно на пашню.
Один из работников, запыхавшись, вырос перед ним:
– Ага, волу ногу сломали.
Сказал и испуганно попятился.
– Что ты сказал?..
– Ногу, волу, ага...
– Кто сломал?
– Не я. Один из солдат толкнул камень с дороги, камень покатился и ударился о вола.
– Какого?
– Белого.
– Ах, чтоб тебя...
Грудь Сого раздулась, он тяжело дышал.
– Что сделали с волом?
– Отвязали, лежит на обочине.
– Эй, скажите, чтоб Мурад не отлучался из дому. Нагрузите семена на телегу, везите сами. Если недосчитаюсь хоть одного зерна, кнутом забью насмерть! – заорал он и поспешил со двора.
Виновником происшествия был Варос. Он правил телегой, нагруженной двумя сохами и деревянными хомутами. Дорога поднималась в гору. Посреди валялся большой камень, которого пригнало весенним потоком. Варос хотел было столкнуть камень в овраг, но не осилил и лишь сдвинул с места. Камень покатился вниз и ударился о воловью ногу, перешиб ее. Покалечен был вол Сого! Солдаты и крестьяне сгрудились возле телеги. Все ждали грозы. Меж кустами мелькнула папаха Сого, и раздался его голос:
– Я вас!..
У телеги, оттянув сломанную ногу, лежал вол и тихо постанывал. Сого подошел, посмотрел на вола, потом на Вароса.
– Так ведь, ага-джан, – начал оправдываться Варос, – я ж не нарочно. Хотел с дороги убрать камень, а он возьми да покатись назад.
Сого не слушал. Вложив всю ярость в кулак, он обрушил его на Вароса. В черепе Вароса загудел колокол. В ушах зашумело, из носа и рта хлынула кровь. Сого сапогом молотил в ребра, в грудь. С каждым ударом он немного отходил, успокаивался.
– Что ты делаешь, Сого, ведь человека убьешь, – осмелился выкрикнуть кто-то из солдат.
