Текст книги "Каменные колокола"

Автор книги: Владимир Арутюнян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

– Несчастный человек! Бедная Назлу! Что же она будет делать?

И быстро ушли, чтобы опростать фартуки. А Пилос кричал:

– Люди!.. В ущелье я спрятал золото. Кто взял, пусть хотя бы половину отдаст. Ведь и у меня дети есть... Бога побойтесь!

«Назлу!..» – услышала голос Пилоса. Вывалила содержимое фартука прямо на пол, прибежала и схватила его за руку:

– Пилос-джан, ну пойдем домой, пойдем.

– Но ведь золото же взяли! В ней было полно, – он показал на бадью.

Назлу предположила, что в припадке безумия он взял бадью у кого-то в доме.

– Ничего не украли, Пилос-джан. Скажи, чья это бадья, отдадим хозяевам и пойдем домой.

– Наша... будь она проклята! В тот день, когда случилась эта история с волками, я ее нашел у родника Дарбина. Вы говорите: волка испугался... Да какой там волк, какая лиса – золото унесли! У-у-у...

Назлу заглянула в бадью, увидела в ней три монеты. Вырвала бадью, пощупала, поняла, что произошло, и заголосила:

– Горе тому, кто это золото взял! Все дома обойду, все равно разыщу. Кто взял, пусть вернет по-хорошему!

Люди стали потихоньку расходиться, чтобы их не заподозрили. Подходили другие, чтобы узнать, что же произошло.

Назлу случайно заметила, что бадья красноватого цвета, а монеты почерневшие. Взяла монету, посмотрела, повернулась к Пилосу и разочарованно спросила:

– Все золото такое было?

– Да, да, да...

Назлу оживилась:

– Чтобы взявшему неладно было! А я-то подумала, что оно настоящее. Такое золото мой Вираб тысячу раз находил, приносил домой, а я выбрасывала. Мозгов у них нет – бадью оставили, а какую-то ерунду взяли.

– Значит, это не золото?

– Какое золото? Медь это. Ну, взять взяли, а что будут с ней делать?

У Пилоса гора с плеч свалилась. Обрадовался. Посмотрел на Назлу и как будто впервые увидел ее.

– Вай, Назлу-джан!

Он облегченно вздохнул:

– Ну так черт с ним, пошли домой!

У Хачануш была свекровь – сущий зверь. Сидя у дверей, следила за каждым шагом невестки: куда пошла, зачем пошла, когда ушла, когда пришла. Свекровь сидела у порога, когда невестка вернулась с поля. Она злилась и ворчала:

– Ты где это была, ахчи? Сказать мужу, а?

Хачануш не обратила на нее внимания, вошла в хлев и долго не выходила. Содержимое фартука спрятала, осталось лишь немного зелени.

Увидев это, свекровь еще больше разозлилась:

– Весь день шаталась по горам, и это все, что ты принесла?

– Зелени не было, всё уже собрали, откуда же мне было взять?

– Молчи, бессовестная! А как же Назлу в день по две охапки приносит?

– Видно, она знает хорошо места.

– Не оправдывайся! Где ты была? Что делала до сих пор? Погоди, все мужу скажу.

– Говори. Я же не одна ходила.

Муж Хачануш работал на ферме. Домой приводил поздно. Когда он пришел, старуха уже спала. Хачануш была рада этому. Как только легла в постель, спросила мужа:

– Слышал о бадье Пилоса?

– Слышал. Интересно, это правда?

– Говорят, в ней были николаевские деньги. Если бы там было золото и половину дали бы тебе, что бы ты сделал?

– Поехал бы в Россию.

– А меня бы взял с собой?

– Я же не навсегда бы уехал, зачем же тебя брать? Обменял бы золото на деньги и вернулся.

– Не хочешь меня брать, чтобы там, в России, жениться на другой. Говорят, когда ты служил в армии, там у тебя была одна. И ребенок у тебя есть. Женщины говорят. Хочешь к ним вернуться?

– Ладно, ладно, спи, нам пока еще не дали того золота, чего зря волнуешься?

Муж шахбазовской невестки был каменщиком. Строил для соседнего колхоза телятник. В Абану он не приезжал. Свекровь ее была добрая женщина. Она доверяла невестке и никогда не спрашивала: «Где была, почему задержалась?» И сейчас она только сказала обеспокоенно:

– Задержись ты еще немного – и я бы уже пошла за вами. Не задерживайся, доченька, в горах, там полно всякого зверья.

– Не беспокойся, маре, я ведь не далеко хожу.

На этом разговор между свекровью и невесткой кончился. Несмотря на такие теплые отношения, невестка не открыла ей своей тайны.

«Вдруг старуха кому-нибудь скажет – кто потом будет расхлебывать кашу?»

–

«Но-о, но-о...»

Из Кешкенда прибыл фургон с хлебом. Жители Абаны стали расспрашивать фургонщика:

– Дядя Согомон, как там наши?

– Хорошо, хорошо.

Он их и не видел, но важно то, что ничего плохого о них он не слышал.

– Дядя Согомон, привез нашего малыша?

– Места не было, места не было...

Подошел грустный Пилос:

– Кум Согомон, отвези нас в Кешкенд.

– Я должен бочку везти. Погрузим ее, если место останется, повезу.

Пилос закатал постель, увязал и положил ее на траву недалеко от фермы. Вираб сел на нее. Назлу смотрела на фургон, держа в руках бадью.

– Кум Согомон, хоть Назлу и ребенка посади, а я рядом пойду.

– Нет, груза много, тяжело, останемся на дороге.

– А что, если все трое сядут, заболеют твои лошади? – вмешалась невестка Шахбаза. – Ты так ломаешься, будто они не колхозники.

– Пойди принеси постель и положи в фургон, посмотрим, как это он вас не повезет, – поддержала ее Хачануш.

Не поздоровавшись прошел мимо них мрачный кузнец Саак. Хачануш демонстративно показала ему вслед растопыренную пятерню[27]27
  Жест, выражающий презрение, ненависть.


[Закрыть]. Пилос увидел и остался доволен.

– Дядюшка Согомон...

– Ладно, ладно, на спусках будете сидеть, а на подъемах пойдете пешком.

Три лошади – две молодые и одна старая – потащили фургон и остановились рядом с Назлу. Пилос погрузил вещи.

– Но-о, но-о!..

Тетушка Арегназ пожелала им счастливого пути и подолом фартука вытерла глаза.

Невестка Шахбаза подошла к фургону. Поцеловала Вираба. Прослезилась. Назлу и Пилос растрогались.

– Но-о, но-о!..

Придя домой, Хачануш разбила треснутый горшочек: «Счастливого им пути».

Кузнец Саак избил жену.

– Бесстыжая, из-за тебя опозорились на весь Кешкенд.

Колеса – с деревянными спицами, на них металлические ободья. Кузов фургона из сухого дерева. Кузов без конца скрипит и дрожит. Дрожь передается сидящему. Он не может ни думать, ни говорить, ни слушать. В мире существует лишь одно: гр-р-р...

– Кум Согомон, ты видел автомашину?

Голос Пилоса, смешавшись с гулом, дошел до Согомона.

– Будь проклят тот, кто придумал автомашину! Жизни от нее не стало. Сколько раз выскакивала прямо передо мной, лошади шарахались, сходили с дороги, разбивали фургон. Сколько раз просил: подъезжая к фургону, не делайте «ту-ту». Э-э-э... Кому ты это говоришь? Но-о!

На берегу Арпы играла музыка. Цыгане. Цыгане, как аисты, прилетали и улетали.

Им дали землю, сказали: постройте дома и живите. Они согласились, но через месяц-другой затосковали по своей бродячей жизни.

– Пусть ваша земля вам останется, а мы пошли.

Теперь вот снова прилетели на старое гнездовье.

Пилос вдруг почувствовал, что и он, как цыган, свободен. Нет стада, привязывающего его к горам. Даже о бадье забыл. Это было какое-то наваждение, сон, мечта. Счастливый, он крикнул цыганам:

– Э-эй!..

Узкая улочка, низенький дом. Одна-единственная комната с земляным полом. В комнате – тахта, амбар[28]28
  Амбар – в армянских домах кладовая для хранения зерна, муки и других продуктов.


[Закрыть] и тонир. Тонир теснит амбар, амбар теснит тахту. Испуганная этой теснотой, вся посуда взгромоздилась на полку.

В Кешкенде, в родном доме, забылись заботы горца. Назлу наводила в доме порядок. Пилос вышел на улицу.

– Пойду поищу работу.

Шумно в Кешкенде.

Открыли новую широкую улицу. Пыль и грязь, камни и рытвины. Будут еще асфальтировать. На углу улицы строят здание гостиницы из черного мозского камня. Потом фасад оштукатурят, чтобы выбелить известкой.

Тут-тук-тук... Монотонно работает каменотес. Пилос сел рядом с ним. Тот сделал вид, что не замечает этого. Праздные люди раздражали его.

– Какая у тебя прибыль в этом деле? – спросил Пилос.

Каменотес отложил обтесанный камень, хотел взять другой, но вспомнил, что ему задали вопрос. Посмотрел на Пилоса.

– Встань и подай мне камень, который под тобой.

Пилос подал.

– Теперь иди.

– Куда?

– К себе домой. И если у тебя нет другого дела, открывай и закрывай свои двери.

Тут-тук-тук...

Возчик привез камни, а разгружать было некому. Грузчики, молодые ребята, проработав две недели, уговорили начальника перевести их учениками к каменщику.

Возчик обратился к Пилосу:

– Ты ведь не занят?

– Нет.

– Давай вместе поработаем.

– А зарплата будет?

– А как же.

– Ну давай.

Пилос сел на телегу и поехал на развалины Моза за камнями.

Какой-то человек прохаживался взад и вперед-перед домом Пилоса. Назлу мыла во дворе шерсть. Заметила человека и подумала: «С чего это милицейский конюх Аршо околачивается возле нашего дома?»

Напевая какую-то любовную песенку, Аршо прошел мимо нее, затем вернулся и снова запел.

В полдень на телеге приехал Пилос, выгрузил камни снова отправился в Моз. Вираб поел и вышел поиграть. Назлу расстелила шерсть для просушки, а сама села рядом, чтобы сразу же собрать ее, если вдруг поднимется ветер. Начала вязать чулок.

Аршо опять пришел. Теперь он пел новую песню. Увидел Назлу, перестал петь. Остановился:

– Дай мне стакан воды.

На другой день Назлу старательно наводила чистоту во дворе. Опять мурлыча что-то под нос, подошел Аршо.

– Назлу, – сказал он, нарочно придав своему голосу побольше мужественности, – не постираешь ли ты мой платок?

Назлу слегка смутилась, потом оскорбилась.

– Отдай своей жене, пусть стирает.

Аршо криво усмехнулся. Назлу помрачнела. Аршо повернулся, что-то коротко пропел и ушел.

Набежала туча. В мыслях у нее был гром, за пазухой – молния. Пошел дождь. По улицам побежал ручеек, смывая пыль, и потек в сторону ущелья. Арпа забурлила, зарокотала. Мутный поток смешался с чистыми водами.

Аршо вбежал в дом Пилоса. Назлу лежала на тахте. Ее платье задралось, ноги были открыты. Аршо отряхнулся. Подмигнул Назлу, затем через полураскрытую дверь посмотрел на небо:

– Это не скоро кончится.

Закрыл дверь, запел. Назлу прислушалась, песня ей понравилась. Аршо понял это и запел с еще большим воодушевлением, стараясь при этом, чтобы голос его звучал как можно мужественнее. Потом вдруг повернулся к Назлу и сказал:

– Погляди, кажется, мне что-то попало за ворот, щекочет.

Назлу хотела посмотреть, но заметила в глазах Аршо какой-то нехороший блеск. В его взоре была страсть и коварство. Она почувствовала возмущение, которое росло с каждой секундой. Они смотрели друг на друга. Аршо показался Назлу ужасно сильным, и ей захотелось кричать от страха. Она попятилась и схватила скалку. Аршо усмехнулся, открыл дверь и вышел.

Теперь, выходя на улицу, Назлу проверяла, нет ли поблизости Аршо. При виде ее Аршо подмигивал, улыбался и, пропев одну-две ноты, удалялся.

«Если скажу Пилосу, может выйти нехорошая история. Душа у него чистая – замутится. Посоветоваться с соседкой – а вдруг она передаст кому-нибудь? Слух пойдет, один поверит, другой нет. Что же делать?»

Аршо думал: «Назлу – это ерунда, зато я подобрался к золоту. Все по монетке вытащу».

Назлу спустилась к роднику, оставив свою дверь открытой. Наполнив кувшин водой, взяла его на плечо и понесла. Вошла в дом, поставила кувшин на пол, закрыла дверь – и вдруг две руки обхватили ее сзади.

– Ха-ха-ха!

Это означало: «Посмотри, какой я хитрый. Тайком от тебя пришел и спрятался».

Назлу вздрогнула, хотела вырваться. Аршо толкнул ее на тахту.

– Пилос!.. – отчаянно позвала она, но Пилоса не было.

Назлу собралась с силами, скатилась с тахты, схватила крышку от тонира и ударила ею Аршо. Он выпустил ее. Назлу взяла с полки бадью и швырнула, но не попала. Из бадьи выкатилось несколько почерневших монет. Аршо решил, что это медные деньги, и даже не посмотрел на них. Назлу была в бешенстве.

– Ха-ха-ха!.. – Аршо фальшиво засмеялся. Он ожидал, что после такой вспышки ярости женщина наконец проявит слабость. Но Назлу была не из таких. Аршо понял, что проиграл. Он захотел ее унизить и выругался. Грязно выругался и ушел. Назлу села на тахту и от обиды заплакала. Плакала долго.

Стемнело. Пилоса не было. Вдруг Вираб потянул мать за платье:

– Мама, ты почему плачешь?

– Так, ничего, сынок.

Мальчик тоже заплакал, думая, что случилось какое-то несчастье. Мать перестала плакать, и ребенку надоело лить слезы. Он стал играть: собрал разбросанные по полу монеты, одну бросил в бадью, другая попала в горшок с окрошкой. Мать рассердилась, и третью монету Вираб не стал бросать, а спрятал к себе в карман. Назлу повязала платок и предупредила мальчика:

– Никуда не ходи. Я сейчас вернусь.

Вышла. Нашла на улице большой камень, зажала в руке, а руку спрятала под платком. Вошла в милицейскую конюшню. Аршо разжигал лучину. Увидел Назлу, удивился. Однако сдержался и сделал вид, что не замечает ее. Только чуть заметно улыбнулся. Назлу подошла поближе.

Трах! Аршо покачнулся и ухватился за столб. Трах! Аршо, обхватив столб руками, опустился на колени.

Назлу отбросила камень и сняла башмак.

Трах-тах, трах-тах!

– Тьфу, тьфу, тьфу! – трижды плюнула Назлу и вернулась домой. Никто ничего не видел.

Получив первую зарплату, Пилос вернулся домой. Он купил Назлу ситец на платье, Вирабу – резиновый мячик. И себя не забыл: в ситец завернул бутылку вина.

Назлу была рада. Она давно не была так рада.

Втроем сели за стол.

– Пилос-джан, я тоже выпью, ладно?

– Пей.

Пилос выпил и начал хвалить свою работу. Назлу выпила, раскраснелась, громко засмеялась и обняла Пилоса, ласково, нежно.

Пилос рассказал, что был в городе Мозе. Вулкан разрушил его, и сокровища остались под землей. Назлу с детства слышала об этом, но даже если бы это было для нее новостью, она все равно не стала бы слушать. Она вспоминала избитого Аршо и ликовала.

Потом она постелила Вирабу постель над амбаром.

– Мама, я тоже хочу спать на тахте, – жалобно сказал мальчик, который привык спать рядом с родителями.

– Ты уже большой, – объяснила Назлу. – Спи один.

Вираб не понял. Он надулся, захныкал, но под конец утешился тем, что он уже взрослый.

«Слава тебе, господи, – мысленно прошептала Назлу, – вернул мне моего Пилоса».

Жители Абаны вернулись в Кешкенд. Пришли ночью, на телегах и пешком, взрослые и дети, в одиночку и группами, с шумом и гамом. Абана опустела.

Теперь туда придут волки и лисицы, чтобы хозяйничать в оставленных домах и на улицах. Не будут лаять на них собаки. Собаки ушли со своими хозяевами.

На рассвете Кешкенд наполнился голосами пришедших с гор людей. Крики детей, блеяние животных. Двери домов раскрылись, чтобы принять горцев. Пилос услышал мычание стада. Не вытерпел, встал. «Интересно, пастухом все еще Еранос?»

Еще раньше, чем Ераноса, он увидел шахбазовскую черную корову. Старшая невестка вела ее домой. Увидев Пилоса, корова вытянула шею и замычала. Пилосу показалось, что она с ним поздоровалась. Но невестка Шахбаза догадалась, что та зовет теленка.

Бывший пастух погладил корову по шее:

– Похудела.

– Разве Еранос пастух? – ответила Шахбазова невестка. – Как он стал пастухом, молока меньше стало.

Пилос был польщен.

– Конечно, смотреть за скотом не каждый может. Говорят, в этом году очень мало корма.

– Да, – озабоченно сказала невестка Шахбаза.

– Чем же будете кормить скотину?

– Мы купили в Гергере два воза сена. Посмотрим, может, хватит.

– Это хорошо, хорошо.

– Пилос, у тебя в Абане было сено, что ты с ним сделал?

– Оно и теперь есть.

– Купи теленка. Пусть и у Назлу будет корова.

Пилос вздохнул:

– Не всякого ведь теленка домой приведешь. Вот если бы продавали такого, как теленок вашей черной коровы...

Невестка Шахбаза давно разгадала мысли Пилоса.

– Наш теленок дорого стоит.

– А за сколько отдадите?

Искоса посмотрев на них, прошел Еранос. Он был усталый, невыспавшийся. Невестка Шахбаза почувствовала, что разговор затянулся. Разве подобает замужней женщине стоять на улице и вести разговоры с посторонним мужчиной? Она заторопилась.

– А пожалуй, я продам тебе теленка черной коровы. Деньги отдашь, когда будут. Узнай, сколько стоят два барана, за столько и продам теленка. Но если спросят, говори, что ты дал за него пятнадцать пудов зерна. Скажи, что шесть пудов мы еще с прошлого года тебе задолжали, еще три мы должны за то, что ты пас нашу скотину. А остальные шесть отдашь из урожая нынешнего года, понял?

– Понял.

– Смотри не подведи меня, а то я и быка должна продать: цена упадет. Я хочу, чтобы у вас была корова. Я корову дою без теленка, так что можешь взять его. Деньги принесешь, когда будут.

Пилос, накинув на шею теленка веревку, повел его домой.

Невестка Шахбаза грустно смотрела им вслед. Встретила соседок и сказала:

– В этом году у вас мало хлеба. За пятнадцать пудов зерна я продала нашего теленка.

Соседки решили, что это очень дорого, но сказали:

– Стоило, даже за двадцать стоило.

Вираб обнял теленка, поцеловал. Отдал ему свой кусок хлеба. Назлу погладила его, взяла ведро, представила, что несет в нем молоко и молока у нее больше, чем у всех остальных. Каждое утро она будет давать мужу сливки. Заставит Вираба пить только что надоенное пенящееся молоко. Назлу ликовала.

Пилос попросил телегу, поехал в Абану, привез траву и сложил ее на крыше кешкендского дома.

Для теленка нужен был хлев, для сена – сеновал. Забот прибавилось.

Он попросил начальника стройки:

– Завтра воскресенье, мы не работаем. Разреши мне поехать и привезти из Моза два воза камней.

Начальник стройки подумал, подумал и ответил:

– Пиши заявление.

Пилос принес заявление, и ему разрешили ехать.

На телеге, выделенной для строительства, Пилос привез из Моза камни. Свалил их у ворот, отвез телегу обратно и вернулся. Посмотрел на камни и остался доволен. Радость Назлу удвоилась.

– К свадьбе Вираба у нас будет приличный дом.

Пилос взял льняную бечевку и что-то стал измерять вокруг дома. Мимо проходил Аршо, увидел – сердце его сжалось. Нахмурился и прошел, глядя под ноги. Возчик увидел, подошел:

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Головы у тебя нет, Пилос. Ведь полдня ты в Мозе проводишь без дела. Отделай камни и уже обтесанными привези.

– Инструментов нет.

– У нас дома есть тесак.

Назлу тотчас же пошла и принесла тесак.

Белый мячик луны. Луна далеко-далеко. Заходит за облака, смотрит кокетливо и нежно. А если нет облаков, луна становится скромной, светлой хозяйкой неба. Осенняя луна большая...

Пилос тесал камни. Из двух камней один раскалывался. И снова, тук, тук...

Звук доносился до милицейской конюшни.

«Говорят, золото у них украли – а как же дом строят?»

Аршо казалось, что все удары молота приходятся ему по голове.

На стене здания губкома висела афиша, на которой кривыми буквами было написано: «Сегодня женское собрание».

А ниже: «Говорящее кино. Механик Петик».

Некоторые поняли, что Петик – киномеханик, другие решили, что это название фильма.

Курьер ходил по домам, предупреждая мужчин, чтобы те отправили своих жен на собрание.

Еще в полдень дети окружили агитпункт, где должны были показывать кинокартину. Даже если бы в эту минуту налетела целая туча комаров, то и она не смогла бы разогнать их.

Некоторые уже рассказывали содержание фильма. Дети были уверены, что будет показана война красных и белых, и рассказывали друг другу о войне.

Пилос весело улыбался. Он нарочно пришел с работы пораньше. Аршо, интересовавшийся всеми событиями в городе, уже был на улице. Пилос подошел к нему:

– Здравствуй, кум.

Между ними не было прямого кумовства. Просто это было старое словцо, шедшее еще от дедов. Они даже не знали, чей дед был кумом другого.

– Здравствуй, – сухо ответил Аршо.

– В фильме машина есть?

– Есть.

Мимо прошли дети. Пилос и у них спросил:

– Эй, ребята, в фильме машина есть?

– Да.

Дети были убеждены, что в кино все должно быть.

– Я же сказал, что есть, зачем еще детей спрашивать? Я как-никак связан с милицией, знаю.

Аршо придавал большое значение своей причастности к милиции, но был недоволен тем, что всего-навсего конюх. В годы коллективизации Аршо проявил большую активность и привлек к себе внимание. У него были все возможности попасть в губком, но во время раскулачивания он притащил к себе домой трех конфискованных баранов и на этом попался. Он утверждал, что купил их. Кое-как выкрутился. Но подозрение осталось. В годы бандитизма он уверовал, что власть изменится. Днем по поручению губкома патрулировал, а по ночам носил бандитам еду. Его снова начали подозревать. Аршо решил, что его отец кому-то проболтался. Его вызвали на следствие, но он опять вывернулся. Бандит, которому он носил хлеб, погиб. Виновность его не была доказана, но подозрение усугубилось. Аршо сумел устроиться в милицию конюхом. В тот же день он поссорился с отцом, швырнул камнем в отцовскую дверь, выругался и ушел.

Аршо догадался, что Назлу ничего не сказала Пилосу. Он обрадовался.

– У меня, кум, знакомый ювелир есть.

Пилос не понял, к чему он это говорит. Сначала недоумевал, а потом решил, что это, должно быть, почетно, и сказал:

– Ну и хорошо.

– Принеси несколько золотых, сплавим ему. Купишь куме платье.

– Поверь, кум, золото украли.

– Все равно ты золото не превратишь в деньги. Поймают – отберут, а тебя в Сибирь сошлют.

– Говорю тебе: украли золото. Пусть того, кто украл, и посылают в Сибирь.

Пилос ушел, недовольный кумом. Аршо издал глубокий вздох, похожий на фырканье.

Лампы, висевшие на стенах зала, зажглись. Окна плотно закрыли, чтобы внутрь не проникали крики детей.

Из Еревана приехала женщина с коротко подстриженными волосами, в туфлях на высоких каблуках и в белой как снег блузке.

Председатель исполкома пригласил ее на сцену, предложил сесть и... осмелился взять за руку. Некоторые из собравшихся поражались терпению жены председателя исполкома. Женщина из Еревана посмотрела в зал и рассмеялась:

– Уважаемые мужчины, сегодня женское собрание. Что вы пришли – хорошо. Будьте гостями. Но хозяева зала – женщины. Освободите стулья, чтобы женщины могли сесть.

Женщины скромно жались в дальнем углу зала и наблюдали, чем все это кончится.

Мужчины оставались на своих местах. Председатель исполкома поднялся:

– Всем встать.

Скамьи и стулья сердито загрохотали. Каждый подозвал свою жену и постарался устроиться рядом с ней.

Невестка Шахбаза и Хачануш сидели рядом. По обе стороны от них сидели мужья.

– А говорят, что в городе женщины ходят с открытой грудью и руками, – шепнула Хачануш.

– Ну и что? – встала на защиту городских женщин невестка Шахбаза, пользовавшаяся в доме большой свободой, хотя сама никогда и не подумала бы ходить с открытыми руками.

– Если муж разрешит, откроешь?

– У меня ведь дети, мне не к лицу.

Женщина из Еревана попросила тишины. Все замолчали. Она заговорила:

– С тех пор как человечество стало вести оседлую жизнь и возделывать землю, всегда было так, что один властвовал, а другие ему служили. Есть такая страна, где люди сказали: почему мы должны день и ночь работать, а плоды нашего труда будет пожинать богатый? Совершили революцию и добились равенства. Это наша страна.

Пилос обрадовался тому, что все понимает в «собрании».

«А что здесь трудного?..»

– Если мы прогнали хозяев, – продолжала женщина из Еревана, – значит, все мы должны хорошо жить. Правильно?

– Да, да! – закричали с мест.

– Да, – поддержал Пилос, вспомнив о черных камнях, которые он привез из Моза.

– Теперь мы хорошо живем? – спросила женщина из Еревана.

– Да! – закричали несколько человек и Пилос вместе с ними.

– Нет, – ответила она. – Жить хорошо – это не значит иметь амбары, полные масла, риса и муки. Нет. Мы возим с поля урожай на тех же скрипящих телегах. Мы молотим зерно так же, как молотили тысячу лет назад. Живем в плохих домах. Сидим при свете свечи. Мы больше занимаемся коровами и овцами, чем своими детьми. Потому что производство материальных благ все еще требует от нас больших усилий. Нам нужны тракторы, комбайны, автомашины. Вы должны построить Дом культуры, новую школу, кинотеатр, чтобы каждый день смотреть кинофильмы.

Зал оживился. Женщина из Еревана всем понравилась.

«Каждый день смотреть кино. Сказка!..»

– Мы окружены капиталистическими странами, – продолжала женщина из Еревана, – они каждую минуту готовы нас растерзать, но боятся Красной Армии. Они объединяются в стаи, вооружаются новой техникой. Мы должны дать Красной Армии танки, пушки, самолеты. Для этого необходимы такие материалы, производство которых у нас еще не налажено. Мы вынуждены покупать их на золото.

Хачануш толкнула невестку Шахбаза, та искоса посмотрела на нее.

– Золото есть у народа. И вот партия и правительство спрашивают вас: будем создавать тяжелую промышленность? Будем строить мощный морской, воздушный и сухопутный транспорт?

– Да, да! – закричали не имеющие золота.

– Наши матери в грозную годину жертвовали для родины всем дорогим. История армянского народа помнит много таких случаев. Нам пожертвования не нужны. Во всех концах нашей страны открываются магазины торгсина. Товары там будут продавать на золото. Имеющееся у вас золото обменивайте на деньги или вместо него берите товары. Особо обращаюсь к вам, женщины.

Она села. Все поняли, что такое торгсин.

– Женщины, предлагаю покупать товары в магазине торгсина! – выкрикнул с места какой-то активист.

Выступил председатель исполкома. Потом говорили другие. Разговоры продолжались на улицах, во дворах, в домах – где громко, где шепотом. Многие думали, что и кино сообщит им какие-то сведения о торгсине. Иначе почему же его показывают сразу после собрания?..

Назлу была обижена:

– Пилос, почему ты меня не повел в кино?

– Кино не было.

– Как не было?

– Было женское собрание.

– Сказал бы, и я бы пошла.

– Э, чего ты там не видела?

– А потом и кино показывали.

– Ладно, поем и расскажу про кино. Не все ли тебе равно – считай, что видела.

Поели, и он рассказал:

– Пришли белые, чтобы взять город. Наши вскочили на автомашины, взяли пулеметы и поехали. Били, били – часть перебили, а остальные сдались. Наши вскочили на автомашины и вернулись домой.

– И-и-и, это разве кино?

– Не веришь – спроси у кума Аршо. Он сидел рядом со мной. Несколько раз спрашивал: «Пилос, что это они делают?» Я объяснял, чтобы ему было понятно.

Назлу помрачнела. Встала, постелила постели, уложила ребенка. Пилосу захотелось приласкать ее.

– Назлу-джан!

Назлу, не оборачиваясь, сказала:

– Оставь, я хочу спать...

Пилос заснул в сторонке.

Ласковая осень, золотая... Деревья опустились на колени:

– Срывайте плоды!

Собирали фрукты в тюки, в корзины, несли в горные селения, чтобы обменять на картофель и зерно.

Кто на этой неделе не был в Кешкенде, тот узнал в деревне, что там открылся магазин торгсина.

– Пускай, от двух магазинов вреда не будет.

Продавец был приглашен из Еревана. У него был кругленький живот и редкие волосы. Он их заботливо зачесывал набок и приветливо всем улыбался. Это был очень улыбчивый человек. Он привез с собой маленькие весы с никелированными гирями. На них он взвешивал золото.

В доме Пилоса вспыхнула последняя спичка, сгорела последняя капля керосина. Пилос по этому догадался, чего у них еще нет. Расстроился.

– Назлу...

– Что?

– Назлу-джан, я о тебе плохо забочусь, да?

– Не переживай, Пилос-джан, мы очень хорошо живем.

– Сахара нет.

– Ну и что? Подумаешь. Кто у нас пьет чай?

– Керосина нет.

– А мы будем рано ложиться.

– Соли нет.

– О соли не беспокойся. Зять Цахик поехал в Нахичевань. На днях должен вернуться. Обещал привезти соль. Привезет, и мне дадут.

– А мыло?

– Ну-у, мыла лет – мойся золой. А стирку буду делать глиной. Я уже выстирала рубашку Вираба, посмотри, как побелела.

Пилос утешился. Поужинал при свете лучины, растянулся на тахте. Назлу плотно закрыла окна и двери.

– Вот, утро вечера мудренее. Ну давай спать.

Теплая постель, ни долгов, ни богатства, ни врагов.

Над головой крыша, под крышей – крылатые сны. Комната, а в комнате Вираб и хорошенькая невестка, хлев, а там две коровы. А они живут в той же хижине и спят на той же тахте.

Во сне Пилос видел машину, а Назлу – ведра, полные молока. Пилос, посадив Вираба в машину, мчался по небу. Девушки-голуби стаями залезали в машину. Назлу ухаживала за невесткой.

«Будь у меня хорошая невестка, я бы стала такой же свекровью, как мать Шахбаза. Чтобы называла она меня мамой. Искренне называла. Невестку буду любить не меньше, чем Вираба».

На крыше послышались шаги. Назлу прислушалась. Вначале подумала, что это собака, потом взглянула на ердык и заметила, что он открыт.

«Совсем недавно я сама закрыла ого, чтобы дождь не намочил Вираба. Как же он открылся?»

Назлу никогда не боялась, что к ним может влезть вор. У нее никогда не было ничего ценного, что могло бы кого-то заинтересовать.

«Но я же точно закрыла ердык».

Пока она раздумывала, в отверстии показалось чье-то лицо. «Человек!»

Приблизив голову к отверстию, человек прислушивался.

– Пилос, проснись, но ничего не говори... Ш‑ш‑ш...

– Ч-что?

– На крыше кто-то есть.

Посмотрев в просвет, Пилос убедился в этом. Сон с него слетел, он весь собрался. Осторожно приподнялся, встал на ноги, подошел на цыпочках к двери и открыл ее.

– Пилос-джан, не ходи, пусть себе смотрят, устанут – уберутся.

Пилос не слушал. Вытащил из-за двери палку. Насколько он был простодушен, настолько же и смел. Размахивая палкой, не таясь стал подниматься на крышу. В ту же самую минуту кто-то торопливо оттуда спускался.

– Аршо?..

Пилос удивился, Аршо растерялся.

– Я решил: час поздний, – заговорил он, – дай, думаю, посмотрю: если спят, не буду будить. Хорошо, что встали. Добрый вечер, кум.

Пилос не ответил.

– Даже здороваться не хочешь? – обиделся Аршо. – Может, мне и говорить не стоит?

Сердце подсказывало Назлу, что это Аршо. Взяв кочергу, она вышла и стала рядом с Пилосом. Аршо увидел, усмехнулся и сквозь эту сатанинскую усмешку сказал:

– Кумушка, у меня гость, как бы мне достать щепотку соли?

– Залез на крышу, подслушиваешь. Ну и что услышал, а? – гневно сказала Назлу. – Мы не воры и не развратники. Уходи! – она взмахнула кочергой. – Говорю тебе, уходи!

– Хочешь, чтобы я и Пилос поссорились? – двусмысленно ответил Аршо. – Нет, мы не будем ссориться. Спокойной ночи.

Назлу и Пилос до самой полуночи не могли уснуть. Они старались понять, какую цель преследовал Аршо, подглядывая за ними. Назлу по-своему понимала это, но, слушая мужа, пыталась уточнить, нет ли у него других подозрений. Но Пилос никогда не подозревал жену. Чувство ревности было незнакомо этой семье. В конце концов Пилос поверил словам Аршо. «Ну для чего же еще он мог подняться на крышу?»

Начальник милиции Сагат был человек с изуродовавшим лицом. Во время русско-турецкой войны снаряд разорвался недалеко от него, осколок попал ему в подбородок. Под левым глазом был шрам величиной в зернышко, из-за которого одни глаз казался больше другого. Сагат был известен в районе своими подвигами. Ему еще не было сорока лет, но волосы у него уже поседели.

Он вернулся поздно, бросил поводья Аршо и зашел в дежурку.

– Новости есть?

Дежурный доложил:

– В Малишке опять была драка. Двое на почве ревности избили друг друга.