Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)
Золотой туман
Перевод М. Мариносян
Мальчик бросил камень – птица взлетела. Сверху упал ястреб, чтобы схватить ее. Птица с писком забилась под камень. Там отдыхала большая змея. Увидела, удивилась:
– Завтрак!..
И съела.
Пилос видел, как ребенок кинул камень, как ястреб преследовал птицу, но куда же она исчезла?
«Наверное, под камнем было ее гнездо. Интересно, есть ли там яйца?»
Отбросив ногой маленькие камушки, он нагнулся, пошарил под большим камнем – гнезда не нашел; посвистел, пошумел – птица не появилась.
Змея скользнула между камнями и, извиваясь, уползла в бурьян.
Пилос ушел, насвистывая песенку. Вдруг почувствовал, что идти ему стало легче. Что-то забыл!
– Посох!..
На рассвете он стоял на выгоне, где собиралось стадо, и, опираясь на посох, наблюдал, как хозяева пригоняют коров.
Заведующий фермой, проходя мимо, сказал:
– Пилос, сегодня в Абану приезжает председатель исполкома.
Пилос пожал плечами:
– Добро пожаловать.
– На машине приедет, – с хитрой улыбкой добавил заведующий.
Глаза Пилоса заблестели.
– Правда?
– Правда.
Заведующий фермой ушел. Пилос подумал, подумал и побежал к соседу.
– Еранос!
Еранос чинил крышу. Услышал окрик, спустился.
– Чего тебе, Пилос?
– Я с тебя не возьму годовую плату за то, что пасу твою корову.
– Это хорошо.
– Еранос, я для тебя свяжу веник.
– Молодец.
– Поведи сегодня стадо вместо меня...
– Ну-у...
– Я тебе еще сплету корзину.
Еранос немного подумал и согласился:
– Ладно, давай посох...
– Пилос, а ты разве не в горах? – удивлялись встречные.
– Разочек и нам можно остаться в деревне. Говорят, в Абану приезжает председатель исполкома.
– А что за дела у тебя с председателем?
– Как, а нам участка не нужно? Мы новый дом не строим?
Люди улыбались. Пилос и не догадывался, что всем известна его мечта увидеть машину. Ведь нельзя же, чтоб и дети видели машину и рассказывали о ней, а он – нет.
Теснина называлась Гоми дзор – ущелье Хлевов. На пологом склоне в беспорядке расположились каменные дома, пустующие восемь месяцев в году. Летом кешкендцы угоняли своих коров и овец в Абану. Каждый хозяин имел в Абане свой домик. Была построена и колхозная ферма. Там готовили масло и сыр, складывали в бочонки и на телегах и фургонах отправляли в Кешкенд.
Стара Абана. Никто не знает точно, кто и когда построил первую хижину. Вероятно, это был человек, любящий цветы. Здесь столько цветов, что не всем успели дать название. Впрочем, есть и цветы, у которых несколько названий. Бескрайние пастбища, свежий горный воздух, вкусная вода должны были давно соблазнить кешкендцев навсегда перебраться в Абану. Тем более что Кешкенд полон комаров, в Абане же нет ни одного. Горную тишину там нарушает лишь шелест ветерка.
Люди приезжали в Абану в праздничном настроении. Возникала любовь, устраивались веселые забавы, рассказывались легенды о мужественных и смелых предках, которые умели похищать девушек и коней.
Пилос был бессменным пастухом Абаны. От колхоза он получал трудодни, а от частных владельцев коров – деньги. Получал он много, но уж очень был невезучим: с его собственным скотом постоянно что-то случалось. Если коровы его не падали с обрыва, то болели. Врач, как правило, находил для болезни какое-нибудь новое название. Требовал заколоть животное, а мясо закопать. Пилос убивал животное, мясо отдавал сварить, сначала пробовал сам, и только потом ели его домочадцы.
– Если верить врачу, ничего нельзя будет есть. Кушайте, вреда не будет.
Пилос бродил по Абане, вглядываясь в дорожную пыль и прислушиваясь.
От людей он слышал, что за движущейся машиной, подобно лисьему хвосту, клубится пыль.
Наступил полдень, а председатель все не приезжал. Пилосу захотелось есть, и он пошел домой. На зажженной керосинке стояла кастрюля с водой. В ней плавали разбухшие зернышки. Рядом с керосинкой в глиняном черепке была окрошка.
– Назлу, сегодня приезжает председатель исполкома.
Назлу пригладила волосы на затылке Пилоса.
– Назлу, я решил поговорить с председателем. Попрошу участок, построим новый дом.
– Ой, какая у тебя чудесная родника! Я раньше не замечала.
– Это не родинка. Комар укусил.
– Ну так что же, пусть даже комар укусил.
Назлу поцеловала его в «родинку».
– Так поговорить?
– Хочешь – говори, хочешь – нет.
Назлу поцеловала «родинку» еще раз. Пилос забыл и о председателе и о машине. Назлу заставила его забыть весь мир.
Солнце... солнце...
В горах солнечная тишина. Пчелы своим жужжанием сверлят эту тишину. Щебет птиц, отдающий приятным благоуханием.
Пилос, лежа на обочине, снова высматривал автомобиль.
Дорога извилиста, дорога пуста.
Машина не приехала.
День клонился к вечеру.
Стадо вернулось в деревню. Горы и ущелья – все наполнилось мычанием.
Пришел Еранос с пучком затвердевшего бохи[21]21
Бохи (гипомаратрум) – растение, употребляемое в пищу.
[Закрыть] под мышкой и с цветами на палке. Видно было, что этим он занимался больше, чем стадом. Он вернул посох Пилосу:
– Возьми, а корзину и веник не забудь. Кроме того, ты не возьмешь годовую плату за мою корову. Человек должен выполнять свои обещания.
– Не забуду, Еранос. Как можно забыть.
«Хоть бы корзину не обещал». Пилос взял посох и отправился домой.
Рассвело, рассвело!..
Прокукарекал петух, приветствуя восход солнца.
Он был язычником.
Зачирикали птички, потянувшись к солнцу.
Они были солнцепоклонниками.
Тоненькими лучиками засияли на востоке краски зари.
Пламя сорвалось со светильников, и они погасли.
Солнце вошло в дома.
Рассвело, рассвело!..
Заржал конь, тоскуя по подруге.
Заблеял ягненок, призывая мать.
Замычал теленок, узнав об уходе матери.
Девушки спросонья лениво щурились на солнце.
Рассвело!..
Женщины несли в чей-то дом ведра с молоком. В ведро опускали деревянную палочку, измеряя уровень молока. На палочке в нужном месте делали зарубку, чтобы потом в том же количестве получить в дом масло и сыр.
У Пилоса нет дойной коровы, и Назлу встала поздно, ее волосы волнами рассыпались по плечам и спине. От дыхания высоко вздымалась грудь. Увидев женщин, несущих молоко, позавидовала им. В ней вспыхнула ярость. Вспомнила, что вчера сын одной из них бросил в ящерицу камень, и он докатился до их ворот. Назлу собрала волосы, вышла, нашла камень и отшвырнула. Потом начала швырять другие камни, проклиная тех, кто бросает их к ее воротам.
Опираясь на посох, Пилос стоял на пастбище. Подгоняя корову, подошел какой-то мальчишка.
– Дядя Пилос, вчера в Абану приезжала машина. Хотели тебя покатать, а ты опоздал.
Пилос не растерялся:
– Машина приезжала, чтобы увезти твою мать.
Мальчик обиделся. Отошел. Но обида заставила его обернуться.
– Бр-р-р, авто-Пилос! – поддразнил он Пилоса.
Тот не обратил на это внимания. Помахал посохом в сторону стада:
– Э-ге-ге!..
Говорят, в горах Абаны есть белокрылые голуби. Возле ручьев они сбрасывают крылья, превращаются в девушек и плещутся в воде, наполняя все вокруг говором и смехом. Затем, набрав цветов, плетут венки, украшают ими волосы и танцуют.
Голоса их сладки.
Смех очаровывает.
Их песня далеко слышна.
Пилосу кажется, что он когда-то видел их, когда-то слышал. Даже в песне они говорили: «Пилос, Пилос».
– Э-ге-ге!..
В полдень черная корова Шахбаза замычала и повела все стадо к роднику Дарбина. Коровы напились и улеглись на мох. Пилос сел у родника позавтракать.
Вода из родника стекала по склону, образуя внизу болото. На болоте буйными фиолетовыми соцветиями росли перловник и камыш.
Пилос поел, выпил воды и, разнежившись, лег на тряпки. Он вообразил себя отважным юношей из сказки. Стая девушек-голубей опустилась на землю недалеко от ручья. Они осторожно осмотрелись и, убедившись, что вокруг никого нет, с шумом бросились к воде. Пилос незаметно подкрался, взял пару сброшенных крыльев и спрятал. Увидев Пилоса, девушки-голуби всполошились, с криками схватили крылья и, надев их, улетели. Осталась одна. Съежившись в воде, она взмолилась:
– Добрый Пилос, верни мне крылья, чтобы я смогла догнать своих подруг.
Он не дал.
– Станешь моей женой?
– Стану.
Пилос сжег крылья, чтобы она больше никогда не смогла улететь. Девушка-голубь приняла облик Назлу и заговорила ее голосом. Сказка кончилась.
Неподалеку в кустах поблескивало что-то величиной со спичечную коробку. Солнечные зайчики играли перед глазами Пилоса. Он вспомнил, что неделю назад заметил тот же блеск. «Кто знает, может, это глаза какого-нибудь зверя», – подумал он тогда и не подошел. Два дня назад было то же самое. «Наверное, дикая кошка», – подумал он и опять не подошел. «Наверное, стеклышко», – решил Пилос в этот раз и подошел.
Взял эту вещь, приподнял. Она была прикреплена к ремню, зарытому в землю. Пилос разглядел, что «ремень» – это серебряная цепь, а предмет похож на золото.
Достал нож, начал копать. Острие ножа наткнулось на металл. «Какая-то посудина».
Сердце затрепетало. Руки задрожали. Вытащил посудину. Это была большая бадья[22]22
У армян бадьей называется глубокая металлическая (чаше всего медная или серебряная) посуда для жидкости.
[Закрыть]. А в ней – золото: ожерелья и монеты, монеты, монеты. Пилос начал перебирать их. Металл звенел. Звон коснулся его сердца, и оно звонко заколотилось. Звон проник ему в голову и остался там. Зазвенели горы и равнины.
Он взял бадью и прижал к груди. Ш-ш-ш!.. «Никого нет». Погладил стенки бадьи.
«Хорошая посуда для спаса[23]23
Спас – кисло-молочный суп.
[Закрыть]? У Шахбаза есть такая же, только белая».
Пилос зачерпнул пригоршню золота и поднес к глазам. Высыпал обратно. Понял, что это его золото, и стал обнюхивать.
– Э-ге-ге!.. – донесся зов.
Надо было отвечать. Крик пронесся по горам.
– Э-э-э!..
Солнце слегка померкло, потом засияло сильнее прежнего. Золото заблестело, словно говоря: «Бери кто хочет. Не к тебе, так к нему пойду». Пилос накрыл бадью тряпкой и хитро, по-лисьи, осмотрелся. Никого не было видно. В нем проснулась жажда деятельности. Отложив бадью в сторону, он выкопал под кустарником новую яму.
Пилос копал, а девушки-лебеди пели. Он копал, а девушки танцевали. Он все копал. Из-за камней и кустов кто-то подглядывал.
Пилос выбросил из ямы последнюю пригоршню земли, опустил туда бадью, засыпал землей, поднялся. Огляделся вокруг. Кешкендский пастух Минас брал из родника воду. Увидев Пилоса, он сказал:
– Здравствуй, Пилос.
Затем поднес кувшин к губам в стал пить. Он пил и нарочно пил воду так, чтобы в кувшине булькало. Напился, остаток вылил, набрал еще воды и хотел уже идти, как вдруг заметил, что Пилос стоит на том же месте и тупо на него смотрит.
– Что, Пилос?
Никакого ответа.
Минас удивленно подошел к нему:
– Слушай, с тобой что-нибудь случилось? В лице ни кровинки.
– С-случилось?.. Что случилось?
– Послушай, может, волки здесь прошли?
– В-волки з‑здесь пробежали...
«Видать, здорово напугался».
Трах!
Пилос схватился за щеку и с ужасом посмотрел на Минаса. Минас был здоровый, сильный. Пилос – маленький, щуплый.
– Выпей немного воды, – пастух подал ему кувшин.
– Не хочется.
Минас насильно приложил кувшин к его губам:
– Пей.
Он выпил.
– Еще.
– Хватит.
– Хоть тресни, а должен выпить.
Пилос выпил еще.
– Ох, спасибо, Минас, насилу очухался.
– Ну, вот и все, испуг прошел, – воодушевился Минас. – Не бойся: волки в одиночку к стаду не подходят.
Он погрузил кувшин в родник, набрал воды и пошел.
Немного погодя его голос послышался уже с другой стороны горы:
– Э-ге-ге!..
Гора заслонила солнце.
Петухи вошли в курятник и притихли. Куры уселись на насест. Стадо Абаны еще не вернулось.
Пастух молодняка еще до захода солнца пригнал телят, чтобы до возвращения стада их привязали и они не встретились с коровами. Телята уже давно на привязи, призывали матерей.
Стада все не было.
Пастух Минас принес известие: «В горах появились волки. Пилос испугался, ой как испугался! Влепил я ему разок, дал выпить кувшин воды – он пришел в себя».
«С Пилосом что-то случилось!»
Весть дошла до Назлу. Она выбежала на улицу, заголосила, хотела идти в горы – мужчины не пустили.
«Кто знает, что там стряслось. Женщина ведь, еще пойдет, увидит...»
Несколько человек взяли дубинки и поднялись на гору Гогр. Навстречу им стадо. Коровы целы. Пилоса нет.
– Пилос!..
– Эй, Пилос!..
– Эгей, Пилос!..
Двое мужчин вместе со стадом спустились в деревню. Все узнали, что Пилос исчез. Кто был свободен, поспешил в горы: «Пойду посмотрю, что там стряслось». Кто был занят, закончил работу и тоже отправился туда: «Пойду узнаю, нет ли вестей о Пилосе».
Две женщины подхватили Назлу под руки. Она рыдала.
– Пропади они пропадом, ваши коровы!.. Извели моего Пилоса...
С плачем и причитаниями женщины шли за мужчинами в горы. Мелькнула какая-то тень. Догадались, что это человек. Подошли поближе. Тенью оказался Пилос.
Он еще издали услышал голос Назлу и хотел крикнуть:
– Назлу, я иду!.. Иду!
Но, увидев, что с ней еще кто-то есть, притаился. Потом не выдержал:
– Назлу, я иду!.. Иду!..
– Ой, Пилос-джан, вырвался из когтей волка, бедный мой!
Назлу хотела сказать «любимый», но постеснялась и сказала «бедный». Пилос не хромал, и по нему не видно было, чтобы он был ранен. Завернув бадью в тряпку, он привязал ее к палке и перевесил через плечо. Окруженному женщинами Пилосу показалось, что на него напали разбойники. Он снял с плеча узелок и взял его под мышку.
– Ну, рассказывай, что случилось?
Занятый своей бадьей, Пилос и не заметил, что коровы в свой обычный час вернулись в деревню и он остался в горах один. Теперь надо было что-то сочинить.
– Проклятые волки напали, чуть не перегрызли все стадо. Я взял дубинку, погнался за ними... э-э-э... завели меня в ущелье... я вернулся... э-э-э... а стада нет.
Все поняли, что Пилос говорит неправду, но простили ему. Со слов Минаса они знали, что Пилос напуган, и не хотели огорчать его. Поблагодарили бога, что в стаде не было потерь, и вернулись домой. Более опытные предположили, что Пилос наелся диких ягод, у него заболел живот, вот он и остался в горах, а сказать стесняется. Некоторые в недоумении пожимали плечами: «Так мы и не добились толку от Пилоса».
Войдя в дом, Пилос положил узелок на пол и сел на него. У Назлу была привычка доставать из узелка ягоды, зелень, грибы. Но в этот раз ей и в голову не пришло спросить: «Пилос-джан, что ты принес?» Сел на узелок, – значит, ничего в нем нет.
Пришли любопытные соседи. Пилос отвечал на вопросы, не вставая с узелка. Поужинал, сидя на нем.
Наступила ночь. Назлу постелила постели. На одну уложила мальчика.
– Пилос-джан, давай и мы ляжем.
Пилос знал, что Назлу засыпает поздно. Она еще развернет узелок и достанет сумку, чтобы положить туда хлеба на завтра. Он не двинулся с места.
– Пилос!
– Мне не хочется спать, Назлу, ты ложись.
– Как это? Ведь утром тебе снова в горы идти. Вставай.
Подошла и своими пальчиками расстегнула рубашку Пилоса. Она была такая нежная, такая добрая, что у Пилоса появилось желание сказать: «Знаешь, Назлу, я нашел бадью». Но он подумал, что ребенок еще не спит, и ничего не сказал. «Пойдет на улице разболтает».
– Ладно, Назлу-джан, только выйду сейчас и вернусь.
Улучил момент, взял узелок и вышел.
Темная ночь, беспокойные звезды. Они, наверное, о чем-то кричат, но их голоса не доходят до нас. Пилос поднялся на крышу. Там был маленький стог сена. Он сам скосил, траву притащил на спине и сложил сюда, чтобы потом купить корову. Разворошив край стога, он спрятал туда бадью. Потом встал во весь рост и посмотрел на Абану. На ферме еще были люди. Взял тряпки и спустился в дом. Назлу решила, что Пилос их вытряхивал.
– Ну, иди ложись.
Он лег.
Абана...
Дома, далеко отстоящие друг от друга; за ними гора, а там – цветение, благоухание.
Темно. А в темноте песня: «Взяла кувшин, ушла в горы...»
Песня вливается в дом, в сердца. Мелодия сверлит душу и завораживает. А в песне – солнце, яркое, горячее. Мелодия исходит из камышовой дудки.
Есть у меня любовь – цветущая девушка.
Есть ревность. Милая пошла к роднику и задержалась.
Дома маленькие, окна открыты, двери шатки, молодые безумны.
Пилос и Назлу лежат в постели.
Пилос повернулся, чтобы избавиться от тяжести и скуки, а в мыслях снова поднялся на крышу, сел возле стога – золото звенело в бадье, а он слушал.
Назлу вздохнула: «Чего не бывает с мужчиной от страха».
Абана. Дикая... Дикая...
Как только ложатся спать, тушат лампу, чтобы сэкономить керосин. Воздух чист, забот мало. Спят здесь крепко.
Волки рыщут вокруг фермы. Собаки скулят и хором подвывают. Лисы, вынюхивая кур, кружат вокруг домов. Собаки лают бойко, с надрывом. Сторож покрикивает:
– Го-гой!..
И кто-то откликается:
– Кто это? Эй!..
Пилос привстал в постели, прислушался. Назлу тоже привстала.
– Пилос-джан!..
– Назлу, на крыше кто-то есть.
«Горе мне, как он напуган!»
– Тебе показалось. Пилос-джан, ложись.
Мысленно она пообещала петуха в жертву святому из Малишки. Укрыла Пилоса одеялом, приласкала и, наверное, еще и колыбельную бы спела, но слезы стали душить ее.
Когда в Назлу пробуждались материнские чувства к Пилосу, Назлу-жена исчезала, Назлу-мать становилась нежной, ласковой, теплой и могучей. Пилос превращался в ребенка, подчинялся ей, и Назлу заменяла ему целый свет.
– Назлу!
– Что?
– Я тебе куплю новый материал на платье.
– Да, Пилос-джан!
Помолчали.
– Назлу!
– Что, дорогой?
– Большой дом построю. Куплю у Шахбаза теленка от черной коровы, и у нас будет корова.
– Пилос-джан, мне ничего не нужно, лишь бы ты был здоров.
– Я ведь тебе не покупал кольца. Правда?
– На что оно мне? Кто сейчас носит кольца? Назовут «пережитком прошлого» и посмеются над нами.
– Ладно, дам тебе золотой пояс, спрячь в сундук. На черный день.
– Да, Пилос-джан, спи. Видишь, и Вираб наш спит, и у соседа Ераноса тоже все спят.
Если бы Пилос заснул, она бы горько-горько заплакала. Святому из Малишки пообещала в жертву барана. Грустным тихим голосом запела. Это была старинная свадебная песня, которая сейчас сошла за колыбельную, и Назлу заснула.
Пилос мысленно поднялся на крышу и сел возле бадьи. Открыл ее и по одной перебрал все золотые вещи. Сел в машину, поехал в Ереван, попробовал кантарского шашлыка, поглядел на канатного плясуна, вернулся, построил дом и...
Кажется, на крыше кто-то ходит. Шаги. Он приподнялся. «На крыше явно кто-то есть».
Осторожно встал с кровати. Тихонько открыл дверь, посмотрел. Все тонуло во мраке. Опасливо прижимаясь к стенке, обогнул дом. Оттуда подняться на крышу было легче.
Назлу, в ночной сорочке, шла за ним.
– Пилос-джан!
Пилос, вздрогнув, обернулся:
– Ай-ай-ай!..
– Пилос-джан, не бойся, это я.
– Странная т-ты женщина, я только хотел проверить, а не украдут ли наше сено.
Вошли в дом. Назлу надела платье.
– Пилос-джан, ты ложись, а я сейчас приду.
Назлу хорошо знала улицы Абаны. Помнила, где на дороге камни, где рытвины. Она ни разу не споткнулась о камень, не угодила в яму. Дошла по тропинке до хижины тетушки Арегназ, постучала в темное окно:
– Тетушка Арегназ!..
– Кто там? – спросил визгливый старушечий голос.
– Назлу.
Она всхлипнула и запричитала, чтобы тетушка Арегназ поторопилась.
Зажглась спичка, потом лампа.
Выглянула дряблая, черная, некрасивая тетушка Арегназ. Надела старое черное платье. Сняла изнутри засов. Назлу продолжала всхлипывать.
– Что случилось, ахчи?[24]24
Ахчи – девочка (арм.).
[Закрыть]
– На Пилоса напал страх. Спать не может: все вертится, вздыхает.
– Вуй-вуй-вуй!..
– Сам с собой разговаривает...
– Господи Иисусе!
Слезы Назлу тронули сердце тетушки Арегназ. Она стала утешать ее:
– Ладно, не плачь. Испугался – поворожу, пройдет. Дома вата есть?
– Нет.
– Ну, идем.
Пришли.
– Пилос-джан, не удивляйся. Шахбазовская собака напала на меня, я испугалась. Позвала тетушку Арегназ, чтобы она заговорила страх.
– Ну да, – подтвердила тетушка Арегназ.
Пилос все понял, но промолчал. Старуха села на кровать и подозвала Пилоса:
– Давай и за тебя помолюсь. Весь день мотаешься по горам.
Взяла его за руку и посадила против себя. Назлу стояла рядом, сложив руки на груди.
Тетушка Арегназ, держа Пилоса за обе руки, забормотала:
Сказала и зевнула.
– О-ох, дошла молитва. В понедельник не стирай рубашку мужа. Ну, подойди, и твой страх изгоню.
Тетушка Арегназ быстренько «изгнала страх» Назлу.
В это время Пилос начал зевать. Старуха подмигнула Назлу:
– Успокоился!
Провожая тетушку Арегназ, Назлу попросила:
– Умоляю, никому не говори!
Сунула ей в руку деньги. Старуха сейчас же запихнула их в глубокий карман.
– Что ты, стольких я избавила от страха – кто об этом знает?
Утром люди вывели своих коров на выгон. Пилоса не было. Каждый стал рядом со своей коровой.
Послали за Пилосом. Пришла Назлу. Сложив руки на груди, сказала:
– Пилос заболел, найдите другого пастуха.
Коровы разбрелись в поисках корма. Их соблазняла росистая зелень, вылезающая из трещин камней. Коров сгоняли, а они опять разбредались. Все почувствовали, что пасти скот – нелегкое дело.
Колхозный скот остался без присмотра. Обеспокоенный заведующий фермой направился к выгону, увидел, что Пилос ходит возле своего дома. Подошел:
– А сказали, что ты болен, Пилос?
– Нет, – бледный, грустный и обиженный, ответил Пилос.
– Тогда веди стадо на пастбище.
Пилос представил, что он находится в горах, а ребятишки в Абане играют в прятки. Один из них поднимается на крышу, прячется в сене: «Ребята, бадью нашел!»
– Не пойду.
Заведующий фермой рассердился:
– Сказал бы вчера, нашли бы замену.
– Пусть Еранос идет.
– Думаешь, мы каждому можем доверить общественное имущество? Еранос одно дело, ты – другое.
Пилос снова покачал головой:
– Не пойду.
– Поработай еще два дня, пока мы тебе замену подыщем. Не пойдешь – вынужден буду пожаловаться председателю исполкома.
– Жалуйся кому хочешь, – вмешалась подошедшая Назлу. – Я не хочу потерять мужа из-за вашей скотины. Если бы еще моя корова была в стаде. Иди, Пилос-джан, иди домой.
Пилос много слышал о похитителях золота и пещерных разбойниках. Стоило ему представить себя вне Абаны, как его тут же окружали разбойники, которые хватали его и бросали в темную пещеру.
Он нуждался в друге, который и золоту знал бы цену, и в дружбе был искренен.
Пилос вспомнил, кому можно доверить тайну: «Кузнец Саак».
У его бабушки было много золота. Она носила золотые украшения. На пальцах – золотые кольца, на запястьях – браслеты. И за покупки она часто платила золотом. Женщины деревни, у которых было золото, просили, чтобы Саак проверил. Он легко отличал настоящее золото от подделки. У него были знакомые ювелиры в Ереване.
«Половину золота спрячу, позову Саака и остальное поделю с ним, а уж превратить золото в деньги – его забота».
Жена Саака, опустив в тонир большой медный чан, готовила сыр.
– Сестрица...
– Это ты, Пилос? Что случилось?
Опустив длинную мешалку в сыворотку, она накручивала на нее волокна сыра.
– Где Саак?
– Уехал в Кешкенд.
– Когда приедет?
– Поздно приедет, Пилос.
Пилос ушел. Поразмыслил, поднялся на крышу, спустился. Снова явился.
– Саак не пришел?
– Нет.
Стоя в дверях, он опять долго думал. Потом ушел, занятый мыслями, и пришел позднее. Жена Саака, кончив работу, поставила на огонь большой чан с водой, чтобы помыться. Мысли ее были заняты теплой водой.
– Сестрица...
– Ну, что тебе? Надоел!
– Сестричка, я должен ему кое-что сказать по секрету. Значит, Саак поздно придет?
Он шагнул к ней.
«Э, да у него не то на уме».
– Приходи попозже.
День клонился к вечеру. Пилос попытался отворить дверь Саака, но она была заперта изнутри на засов.
– Сестрица...
– Поди свои секреты жене расскажи.
Пилос, удивленно пожав плечами, ушел.
Сколько звуков в Гоми дзоре! Вот жаворонок, вот куропатка. А это скворец, а это канарейка, и все они поют, перекликаются.
Сколько цветов в Гоми дзоре! Пойдешь налево – увидишь горный ковыль, киндзу. Пойдешь направо – там тропинка. На ней следы лошади, которая несла девушку в длинном платье, с длинными косами, загорелую, черноволосую. Прошел путник, погоняя навьюченного осла и покрикивая: «А‑чу!.. А‑чу!..»
В Гоми дзоре русло потока безводное, высохшее, безобразное. Сколько ям в Гоми дзоре...
Пилос взял клад и встал на краю высохшего русла. «Зарою здесь, а ночью вдруг нагрянет сель и унесет все... Разве не бывает, что в безоблачный солнечный день вдруг хлынет целый поток? Я своими глазами видел. Подняться налево – могут заметить девушки, собирающие киндзу. А направо – тропинка. Могут увидеть прохожие».
Так он и ходил с бадьей под мышкой, пока наконец не нашел какую-то яму. Он залез в нее, опустился на корточки, посмотрел вокруг, потом сидя посмотрел, потом – лежа.
«Здесь хорошо. Очень хорошо. Умный человек клад на крыше держать не будет».
Зарыл бадью в яму.
Солнце опустилось на вершину горы. Солнце, как большая круглая звонкая монета, коснулось горы, подпрыгнуло и со звоном покатилось по склону.
Вечерело. Петух засеменил к курятнику.
Еранос бросил коров, сердито покосился на дверь Пилоса и пошел домой. В руках у него была вязанка ивовых прутьев. Шахбазова невестка собрала зелень в корыто и крикнула свекрови с крыши:
– Скажи детям, пусть придут помочь.
Пилос поднялся из ущелья. Большими шагами подошел Саак и преградил ему дорогу.
Трах...
– Ой!..
– Вот тебе!
– Но за что?
– Хотел посекретничать с моей женой? Я тебя!..
– Я?!
Трах-тарарах!..
– Ой, матушка, умираю!..
– Вот так-то.
Саак, тяжело дыша, вернулся в деревню.
Пилос лежал избитый и измученный. Вернулась с поля Назлу. Она принесла целую вязанку авелука[26]26
Авелук – конский щавель.
[Закрыть].
Увидела мужа – оторопела. Выронила вязанку из рук:
– Пилос-джан!
Глаза пастуха наполнились слезами.
– Разве я на чужих жен когда-нибудь засматривался?
– Кто это сказал? Чтоб у него глаза повылазили!
– Саак... – Пилос горько заплакал.
– Расскажи, как все было.
Пилос плакал и рассказывал, рассказывал и плакал. Только вот о золоте ничего не сказал. Ведь Назлу женщина – может обидеться: мол, я, по-твоему, и Саака не стою, мне ничего не сказал, к нему пошел.
Если бы Назлу сказали, что видели Пилоса с другой женщиной, она бы все равно не поверила. Она хорошо знала своего мужа. В другое время она, может, стала бы посреди удины и крикнула бы вслед Сааку: «Бесстыдник, у самого жена развратница, а винишь других!» Может, и камень швырнула бы ему вслед. Но Саак обидел ее больного мужа. Назлу-жены не было. Назлу-мать возмутилась. Назлу-отец разгневался, Назлу-брат рассвирепел. Назлу-жена присоединилась к ним. Вину за историю с волками Назлу тоже взвалила на Саака.
Саак, мрачный и грозный, ужинал. Его жена искупалась и теперь вытирала стаканы, стоя спиной к мужу. Когда она поднимала руку, платье тоже поднималось.
Назлу вошла и, не сказав ни слова, взяла глиняный горшок и разбила его о голову Саака.
– Будешь знать, как моего мужа бить.
Саак закрыл глаза и, не проронив ни слова, бесшумно лег на пол. Жена Саака с визгом бросилась на Назлу, схватила за руку, та вцепилась ей в волосы и повалила на землю.
– Мой Пилос тебе сказал, что... Ах ты шлюха! Самой небось хотелось, так ты на него сваливаешь... На платье свое посмотри, сиськи раскрыла, так-то ты мужу кушать подаешь, бесстыжая?
Жена Саака оставила в кулаке у Назлу прядь волос и с криком выбежала, чтобы созвать людей. Саак приходил в себя.
– Тьфу, тьфу, тьфу! – Назлу трижды плюнула на него. Пришла домой, обняла Пилоса и заплакала, превратившись в несчастную, слабую женщину. – Пилос-джан, не думай, ты не муж мне, а брат, я не жена тебе, а сестра...
– У-у-у, – заплакал растроганный Пилос.
Абана – сплетница!.. Слово мячиком катится из одного дома в другой. Старые, черные, неровные стены, о которые ударяется слово, тупыми зубами начинают терзать его, рвать на части.
Вместо улиц извилистые тропинки, каменистые, пыльные, в сплошных рытвинах. Попадет слово в яму – начинает хромать, доходит до места с опозданием. Стукнется о камень – заострится. Потом запустишь им в кого-нибудь, поранит. А запылится – спрячут его, чтобы потом, сдув с него пыль, подновить и снова пустить из уст в уста.
Под каждым словом прячется еще слово. Из-под одного слова слой за слоем достают другие, пока последнее не совпадет с первым.
По улицам Абаны катятся сплетни.
Стали разбирать, что произошло. Разжевали, растерзали Саака, Назлу, Пилоса, перемыли им косточки.
После того как она избила Саака, Назлу боялась ходить за зеленью. Теперь, куда бы ни пошла, всегда брала с собой сына. Сил на вторую драку с Сааком у нее уже не было.
Невестка Шахбаза – высокая, струйная, всеми уважаемая женщина – из дому выходила редко. Но вдруг решила пойти за зеленью. Подвязавшись фартуком, спустилась к соседке.
– Хачануш!
Хачануш, маленькая черноглазая красивая смуглянка, приветливо встретила гостью.
– Пойдем посмотрим, что за тряпье спрятал в ущелье Пилос. Два дня подряд он все поднимался на крышу и спускался. Из стада хорсцев пропала корова. Наверное, украл, зарезал, а шкуру спрятал под кустами, потом побоялся, что поймают, и отнес в ущелье.
– Да нет...
– Значит, я ничего не знаю.
– Пилос испугался волков. Тетушка Арегназ заговорила ему страх. Говорят, он ночами убегает из дому. Бедная Назлу!
– Какие волки? Это все Минас выдумал. Ты что, не знаешь, что Минас сам вор? Нарочно пустил слух, что Пилос волков испугался, чтобы хорсцы подумали, будто их корову съели волки. Вставай.
– Что ж, пойти, что ли?
– И-и-и, я тебе дело говорю, торопись.
– А коль увидят, что мы вошли в ущелье, что скажут?
– А мы идем за зеленью, – она показала на фартук.
– А знаешь, там, наверное, и вправду что-то есть. Постой, я тоже надену фартук, и пойдем.
Две красивые молодухи спустились в ущелье.
Пилос сошел с ума! Слово покатилось сверху вниз, потом – снизу вверх. Попало в яму, ударилось о камень, взметнуло тучу пыли. Стар и млад стали судить и рядить.
– Кто не верит, пусть пойдет посмотрит.
– Люди, люди! Сатен для меня спас принесла, я поел, а бадью спрятал в ущелье. Кто взял, пусть вернет!
«Зачем ему надо было есть спас в ущелье? ..»
«Зачем бадью в ущелье спрятал, дома у него нету, что ли?»
«Это какую же бадью украли? Вон она у него в руках. Спас украли».
«Сатен говорит: я спаса не варила сегодня, у нас и бадьи-то нет, у нас горшок».
Определенно Пилос сошел с ума.
Кто-то стал проклинать кузнеца Саака:
– Чтоб ему пусто было, ударил человека по голове, вот он и свихнулся.
Другой вздохнул:
– Добрый был человек. Соседской курицы и то бы не обидел.
Третий предостерег:
– Если болезнь усилится, он может повредить детям.
Саак в страхе запер за собой дверь.
Пилос с бадьей в руках пошел по домам, умоляя каждого:
– Люди, отдайте хоть половину.
«Половину бадьи... хи-хи-хи!»
«Нет, половину спаса... ха-ха-ха!»
Невестка Шахбаза и Хачануш вернулись с гор. В завернутых фартуках они несли зелень. Гомидзор на юге, а они пришли с северной стороны – откуда им знать, что случилось в деревне. Порасспросили, узнали, и тоже начали сокрушаться:
