Текст книги "Каменные колокола"

Автор книги: Владимир Арутюнян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Он шагнул к Мураду. Последний потянул руку к маузеру. Левон, который до того не вмешивался в разговор, нагнулся, чтобы из-за голенища вытащить нож, как вдруг грозный окрик Япона отрезвил их:

– Что за петушиный бой вы тут затеяли? Ты поднимаешь оружие на офицера гарнизона? Я научу тебя, где махать оружием! – Теперь Япон обращался к Левону и Сагату: – А вы – скандалисты. Если хоть раз услышу, что вы затеяли ссору, пеняйте на себя. Ступайте прочь!

Едва забрезжил свет и церковные колокола зазвонили к заутрене, как возле дома уездного комиссара раздался шум: вдова кидала камни в дверь особняка и кричала:

– Выходи, убийца, держи ответ перед моим сиротой!..

Группа крестьян и солдат наблюдала за зрелищем. Кто-то пытался успокоить разъяренную женщину.

– Не подходите! – кричала вдова, подняв над головой камень.

По выражению ее глаз люди поняли, что слов на ветер она не бросает.

На балкон вышла Магда в цветастом халате.

– Почему бросаешь камни в мою дверь? – спросила она. – Что я тебе плохого сделала, бесстыжая?

– Мне до тебя дела нет, – увидев ее, повысила голос вдова, – скажи своему мужу, пусть выйдет. Мало было сирот, он еще и Арташа убил, сделал беспризорным мое дитя.

– Муж твой был большевиком, большевики его и убили, – ничуть не заботясь о логике своих слов, ответила Магда. – Япону с тобой не о чем говорить.

– Япон его убил на мосту Аяри. Это ты должна была ходить в черном. Если наверху есть бог, он услышит меня...

Магда удалилась и с треском захлопнула балконную дверь.

– Зря ты тут раскричалась, – сказал один из солдат. – Япона нет дома. Давеча он с шестью-семью верховыми выехал из Кешкенда. Я сам видел.

Услышав это, вдова обрушила на комиссарский дом еще град проклятий и, так и не утолив гнева, ушла. Не успела она дойти до своего дома, как ее окружили солдаты. На улице был крик и плач.

– Увели Арпик, – раздался чей-то детский голосок...

Целый час кружил Сето вокруг своего надела. Вспоминал былые времена, когда с этой пяди земли он на радость себе собирал урожай. Сето был доволен судьбой и людьми. В его памяти всплыл тот день, когда он стал дезертиром, выпросил у Сого в долг пшеницу, чтобы засеять землю. Пришли солдаты, потащили его в казарму, затем провели сквозь строй. Осталось семенное зерно на земле. От этих воспоминаний его душа и тело заныли.

Возле него объявился Сого:

– Сето...

Услышав голос Сого, Сето выпрямился.

– Здравствуй, ага.

– Говорят, ты в обиде на меня, это правда?

– Пустые слова, ага. Я сам на себя в обиде. Виноват я один. С чего мне обижаться на тебя?

– Зайди ко мне домой, Сето, посидим, чаю попьем, придумаем что-нибудь для тебя.

– А что тут думать, ага?

– Чем займешься, как отслужишь в солдатах?

– Не знаю.

– Ты не знаешь, и я не знаю. Давай я тебя освобожу от армии. Будешь пастушить у меня. Хлеб час от часу дорожает. У богача и батрак не умрет с голоду. Ну!

– Нет, ага-джан.

– Почему?

– Что скрывать от тебя? Хочу судьбу попытать, отправлюсь-ка я в Баку.

– И тебе кажется, что в Баку куры несут золотые яйца? Теперь во всем мире такой переполох, что пропадешь ты бездомный. Не советую тебе ехать туда.

– Советом не прокормишься, ага, это не хлеб.

Сого оживился: «У кого в амбарах жито, тот и прав».

– Так бы и сказал, божий человек, я тебе и совет дам, и хлеба.

Сого вынул из нагрудного кармана кругленький серебряный рубль, положил Сето в ладонь:

– Возьми, купишь себе кожи на трехи. Вечером загляни ко мне, дам тебе и пшеницы мешок.

Сого быстрыми шагами удалился. Долго рассматривал Сето серебряную монету и прикидывал: «Зачем Сого дал мне этот рубль? Ведь он же только обирает лютей. Нет... Эта монета мне не нужна... И хлеб мне не нужен. Зачем мне опять влезать в долги? При первой же встрече верну ему монету и скажу: забирай, не нужна она мне».

Он, разговаривая сам с собой, шел по улице. Вдруг обнаружил, что забрел к гарнизонной конюшне. Он очень обрадовался: «Богу угодно, чтобы встретился я с Варосом. У него всегда найдется воло́ха[10]10
  Волоха – конская шкура.


[Закрыть], куплю-ка я на пару трехов. Не стоит гневить ага».

В конюшне шепотом разговаривали Варос и два солдата. Сето поздоровался и встал в дверях. «Незачем подходить. Зачем встревать в разговор?» – подумал он.

Солдаты замолчали. Один из них покосился на Сето. Потом что-то шепнул товарищу. Оба они вышли из конюшни.

– Входи, – позвал его Варос.

Сето вошел.

– Ну, чего тебе, Сето?

– Найдется у тебя воло́ха? Продай мне на пару трехов.

– На пару трехов?.. Значит, тебе нужна волоха... Сето, воло́хи сейчас у меня нет, как только будет, я дам тебе. Ты почаще наведывайся...

Овика вызвали в штаб. У входа стоял давешний экипаж, в котором приезжали американки. В кабинете Япона на сей раз сидела только Джейн. Увидев Овика, она очень обрадовалась, протянула ему руку:

– Я вас не забыла. Это замечательно, что везде встречаешь приятных людей.

– Благодарю, – ответил Овик.

Япон внимательно слушал и, пытаясь вникнуть в их разговор, перебил:

– Скажи мисс Джейн, что я рад ее приезду.

Овик перевел.

– Я также, – сразу же ответила американка. – Я очень полюбила вашу горную страну. Я ничуть не возражаю, чтобы пожить в этом бедном уезде год или два.

– Значит, приют открывают, – вслух предположил Япон. – Спроси, сколько сирот могут принять?

– Если найдется помещение и удобства, то до трехсот.

Япон помрачнел.

– О, неужели мало? – выразила удивление мисс Джейн. – Мы как члены благотворительного общества хотели бы сделать больше. Мистер Смит полагает, что наша помощь могла быть существеннее, если бы мы детей, не попавших в приют, отправили в Америку. Не понимаю, неужели в вашем положении можно требовать большего?

– Спроси, – обратился Япон к Овику, – где она считает целесообразным открыть приют: в Кешкенде или Малишке? В Малишке у нас есть казарма, которую мы можем отдать под приют.

– Удобнее в Кешкенде, – решила Джейн. – А работы начнем с сегодняшнего дня. Кстати, я попрошу господина комиссара позаботиться о жилье для меня. Я неприхотлива, но мне прежде всего нужно чувствовать себя в безопасности. Что касается быта, то хотя бы трижды в неделю я должна иметь возможность, прошу прощения, мыться и, еще раз прошу прощения, отдельно столоваться.

Выслушав условия Джейн, Япон мысленно перебрал почти все зажиточные дома Кешкенда.

– Если отправим к Сого, – прикидывал вслух Япон, – место удобное, но уж больно хамовиты. Боюсь, как бы Мурад не выкинул коленце, не опозорил бы нас. Девица недурна собой, а этому блуднику только того и надо. А если к Авагянам?..

Старшую сноху Авагянов вызвали в штаб. Япон, извинившись, что причиняет беспокойство «сестричке», как он по-свойски назвал ее, объяснил ситуацию.

– Пусть приходит, у нас и комната для нее найдется, и с кем поговорить, – согласилась «сестричка» Япона.

Япон вернулся домой. Магда бросила на стол какой то мятый листок:

– Прочти, может, обрадуешься? Повар сорвал с твоей двери. Это не уезд, а бандитское гнездовье.

Листовка гласила:

«Крестьяне и солдаты! Временное дашнакское правительство переживает агонию. В Кешкенде кончились съестные припасы, и чем больше стискивают голод и нищета, тем больше усиливается реакция. Мы дожили до того, что в тюрьму бросают ни в чем не повинных женщин.

Крестьяне, солдаты! Держите наготове оружие, чтобы направить его против политических авантюристов и самозванцев. Спасение уезда – в свержении дашнакского правительства...»

Япон побледнел. В бешенстве разорвал листовку, смял в кулаке, отшвырнул в сторону и потряс колокольчиком.

– О господи! – в отчаянии закричала жена. – Ты дом превратил в штаб! Что тебе нужно?

– Коня! – заревел Япон.

– Побудь хотя бы час-два. Мне нужно поговорить с тобой.

Пока седлали коня, жена Торопливо уговаривала Япона оставить Кешкенд и переехать в Ереван.

– Здесь никто тебя не понимает. Ради кого воюешь? Шесть лет ты кровь проливал, кто оценил? Уедем в Ереван, пора подумать о будущем нашей дочери, о ее образовании. Скоро стукнет ей десять, а что она видела: пустынные горы, голодающих крестьян, комаров, малярию, солдат, похожих на дряхлых мулов. Послушайся меня, дорогой, послушайся. Завтра же телеграфируй, пусть пришлют заместителя, и мы переедем...

Япон слушал жалостливые слова жены и вышагивал по комнате.

– Ереван, – под конец заскрежетал он зубами. – Стоит мне на один день отлучиться из Кешкенда, как уезд продадут большевикам.

– А если большевики нападут и захватят его? Тогда не будет пощады ни тебе, ни мне, ни Сатеник. – Жена заплакала.

Япон расчувствовался:

– Успокойся, пока здесь Япон, вот что достанется большевикам, – сложив пальцы в кукиш, потряс он кулаком.

В штабе он собрал самых надежных офицеров и долго совещался с ними. Листовкам решено было значения не придавать, никого не обыскивать, тем более что и прежние обыски были безуспешными. Более действенной могла оказаться широкая сеть агентуры, через которую можно было бы выявить все каналы связи действующего подполья.

Не успели офицеры разойтись, как доложили о приходе деревенского священника Тер-Хорена. «Явился канючить хлеб для беженцев», – подумалось Япону. Он встал навстречу священнику.

– Благослови, святой отец. Рад видеть тебя.

Они уселись. Япон натянул на глаза козырек фуражки, словно бы для того, чтобы не видеть бороды священника.

– Не для сладкоречия я пришел к тебе. – Маленькие белые ручки священника теребили набалдашник посоха.

– До сих пор я полагал, что в уезде лишь одному человеку дано право упрекать – тому, на чьих плечах лежит бремя забот уезда.

– Это правда, – ответил священник. – В уезде распоряжается военная власть. Без стражей порядка в мире воцарилась бы анархия. Но все мы под богом ходим, вседержителем сущим.

– Я чист перед богом, святой отец. Каждое воскресенье сам хожу в церковь и от солдат требую, чтоб молились. Из того, что перепадает мне, я всегда выделяю долю церкви. И наконец, две тысячи беженцев, которых я приютил в уезде, сводят концы с концами, что также богоугодное дело.

– За это господь воздаст тебе, но не об этом я пришел поговорить с тобой.

– О чем же, святой отец?

– О моей пастве.

– А-а!.. – Япон встал, прошелся по комнате, сердясь про себя на непочтительно скрипевшие в присутствии христова слуги сапоги. Он сел, натянул козырек ниже. – Святой отец, в твое стадо забрались волки, того и гляди зарежут всех твоих агнцев. Молитесь, истово молитесь, потому что завтра в твой храм может проникнуть сатана.

– Да отсохнет твой язык!..

Япон, оскорбленный, вскочил:

– Ты пришел проклинать меня?

Тер-Хорен тоже встал:

– Ты глаголешь нечестивые вещи. Не вижу в твоем поведении ничего доброго. Зачем ты бросил вдову Арташа в тюрьму?

– Вдова Арташа – не христова плакуша. Она террористка и занимается большевистской пропагандой. Что же, по-твоему, одобрять ее мерзкие деяния? Ко всему прочему она еще и с солдатами путается. Пусть святой отец знает, за кого заступается. Заступничество за шлюху не делает чести ни церкви, ни слуге господнему.

– Сам знаешь, что большевиков я ненавижу. – Тер-Хорен сел, Япон также. – Не выношу даже малейшего упоминания об этих нечестивцах. А та женщина смиренна и богобоязненна. Посещает церковь ежедневно. А чтобы путалась с солдатами, нет, такого я еще не слышал. Это выдумки. Не бери греха на душу.

– Ее не раз офицеры застукивали в ивняке.

– Молчи!.. Ты бросил в тюрьму мать, а дитя осталось беспризорным...

– У кого нет детей? Уезд переполнен сиротами. Опекунский совет кормит их обещаниями. Хлеба нет и у солдат, и у меня. Я даже слуг отпустил. Осталась одна нянька. Прислуживают мне армейцы. Мне всех жалко. И сироту Арташа жалко. Но жалостью нельзя править в уезде. Пусть их опекает церковь.

– Все церковные припасы я раздал беженцам. Да отпусти ты, ради бога, ту несчастную. Не в правилах нашего народа так расправляться с женщиной. Наши правнуки проклянут нас. Все село возмущено.

– Знаешь что, святой отец, ступай-ка ты лучше со своим вдохновением в Вагаршапат[11]11
  Вагаршапат – ныне Эчмиадзин, город, где находится главный армянский кафедральный собор.


[Закрыть], выпроси у католикоса[12]12
  Католикос – глава армянской церкви.


[Закрыть] немного золота, чтобы купить хлеб. Это будет богоугодным делом. А вопрос о женщине позволь решить мне. У нас и веревка есть, и свинец.

– Ты не убьешь ее, побоишься расправы. Сегодня в церкви я видел женщин, которые взломали бы тюремную дверь, не пообещай я им ради спасения вдовы Ардаша походатайствовать перед военными властями.

– Святой отец, ты превышаешь свои полномочия. Я вынужден ответить тебе отказом.

– Побойся бога и народа. Я обещал... Не пошатни мою репутацию священника.

– Каждый заботится о своей репутации. Да и к слову, святой отец, я сам в обиде на тебя. Всякие проходимцы проникают в Кешкенд и в твоей церкви в открытую занимаются большевистской пропагандой, а ты и не думаешь известить власти.

– Я не страж порядка, у меня нет прав арестовывать людей.

– Сообщил бы мне, а уж я бы арестовал.

– Я не доносчик. Иуда был доносчиком, а я – слуга Христа.

– Ты слуга божий, а тот мерзавец ведь не посчитался даже с твоим богослужением.

– Пусть господь бог осудит его...

– А для чего в таком случае мы?

Тер-Хорен встал.

– Мои заслуги известны как духовенству, так и военным властям. Выпусти ту женщину, не то вспыхнет бунт...

Не дожидаясь ответа, Тер-Хорен вышел.

– Я сообщу в Вагаршапат! – угрожающе крикнул вслед ему Япон. – Негодяи! Вместо того чтобы помочь, они мне еще палки в колеса суют. В правительстве – идиоты, солдаты – неблагонадежные, толпа – невежественная, церковь – заблудшая. Что за страна!

Он потряс колокольчиком. Меж дверных створов вырос адъютант.

– Выпустите ту шлюху. Немедленно выясните, с кем она путается. Черт побери! Вы сегодня точно сговорились довести меня до белого каления. Я готов эту блудницу изрубить на куски! Зачем ты тут торчишь, убирайся!..

Синие глаза мисс Джейн засияли от радости, когда в дверях показалось застенчивое лицо Овика.

– Простите, мисс, мне сообщили, что вы...

– Да, да, – перебила его Джейн. – Я попросила комиссара, чтобы прислали вас. Не представляете, до чего мне скучно! Здесь живет одна старуха, своей болтовней она извела меня. Я просто нуждаюсь в приличном собеседнике. Входите, пожалуйста.

Мисс Джейн была в халатике, который тесно облегал ее фигуру. По всему, американке нравилось демонстрировать на людях свою женственность.

– Сейчас я вас угощу кофе.

Она открыла шкаф, достала оттуда бонбоньерку, положила на стол и вмиг приготовила кофе на спиртовке.

Радушие Джейн польстило Овику, хотя он и приписал его нраву американки.

– Как у вас идут дела?

– Ах, не спрашивайте. – Американка насупилась. – Я надеялась, что все уладится. Осмотрела детей. Ужас, до чего они истощенные, грязные, вшивые. Зря вы мне только напомнили о них! Я близка к тому, чтобы возненавидеть этих маленьких существ. Знаете, тут нужны непомерные усилия, чтобы привести их в божеский вид. О любви к ним не смею и рассуждать. Мне нужны заботливые няньки, чтобы не брезговали детьми, купали их, кормили и, главное, понимали бы меня. Там кто-то из национального совета пока оформляет списки детей. Обещали дать и переводчика.

Она разлила кофе по чашкам и села к столу.

– Возьмите. Мужчинам-южанам застенчивость не к лицу. – Чуточку помолчав, она добавила: – Мне кажется, что вы чувствительны, как барышня. Такое редко встретишь. Это даже может показаться слабостью. Я уверена в противном: такие, как вы, бывают отважны и честны и, как правило, обладают сильной волей. Где вы учились языкам?

– У моего брата. Потом побывал в Германии.

– Вы окончили Берлинский университет?

– Нет, я там был в плену.

У Джейн от удивления округлились глаза.

– Так, значит, вы служили в русской армии? Расскажите о себе, прошу вас.

– Призвали меня в армию в тысяча девятьсот четырнадцатом. Проучился я в спецшколе. В действующей армии дослужился до командира роты в чине капитана. В плен попал в тысяча девятьсот семнадцатом. Взяли нас в плен, когда поездом следовали в новый пункт назначения. В Россию вернулся в восемнадцатом, после обмена военнопленными. Вот уже год, как я в Армении.

– Трудная была у вас жизнь.

– Да, мисс. Сейчас на земле рабство страшнее, чем две тысячи лет назад, и возродила его война. Рабовладелец щадил жизнь раба, потому что тот был его собственностью, а пленные никому не принадлежали, никто и полушки медной не отдал бы за любого из нас. Диких вещей насмотрелся я в армии и в плену.

Джейн настояла, чтобы он рассказал еще из своей жизни на войне.

– Вот вы какой! – воскликнула Джейн, растроганная. – Я почувствовала бы себя счастливой, если бы хоть чем-нибудь могла быть полезной вам. Не желаете ли вы поработать у меня?

– Охотно, мисс, но вряд ли Япон меня отпустит. А вот в свое свободное время я обучал бы детей языкам.

– Вы просто чудо! Я бесконечно рада, что вы – мой друг.

Овик был тронут искренностью Джейн.

– Неужели вы никогда не любили? – вдруг спросила Джейн. – В тех перипетиях вы вряд ли успели бы сделать выбор. Во всяком случае...

– Для любви нужно иметь родину и быть свободным.

– Но ведь сейчас вы свободны?

– Как сказать. В мире, наверное, сколько людей, столько и представлений о свободе. Но я не хочу скрывать от вас, я уже сделал выбор.

– Вот это уже к лучшему. Кто она? Из вашего уезда?

– Да.

– И красива?

– Очень.

Джейн искренне рассмеялась. Они помолчали. Джейн выглядела чуточку расстроенной.

– Мне бы так хотелось прогуляться за деревню. Одиночество невыносимо. Если бы вы согласились составить мне компанию, я была бы чрезвычайно рада. Представляете, любуешься горами, речкой, лесами, тебя переполняют чувства и мысли, а поделиться не с кем. Ощущаешь себя потерянным человеком. Иногда мне становится так грустно... Вы располагаете временем?

– По поручению комиссара сегодня я весь в вашем распоряжении.

– Превосходно! Значит, решено. Идем вместе. Подождите меня на улице, пожалуйста.

Овик вышел во двор. Спустя немного времени американка вышла из дома в простеньком ситцевом платье, с зачесанными назад волосами, в солнечных очках, с маленьким зонтиком в руке.

– Пошли, – весело сказала она. Они вышли на улицу. Вдруг Джейн остановилась. – А не пригласить ли с нами на прогулку и вашу девушку? Приятно было бы познакомиться. Жаль только, что мы не поймем друг друга...

– Она довольно-таки бегло говорит по-французски, – не без гордости заметил Овик.

– Вот оно что... Пригласите ее, пожалуйста... Какой сюрприз! Пожалуйста, пригласите непременно.

– Вы добрая девушка, мисс. – Овик был по-настоящему тронут. – Не окажете ли любезность – пригласим ее вместе, она тут недалеко живет.

– С удовольствием.

Дом, со вкусом обставленный, и юная хозяйка с аристократической внешностью произвели на Джейн сильное впечатление. Только американка так и не научилась правильно произносить ее имя и обращалась к ней как к Сюзан. С американской непосредственностью она тут же заявила, что Овику после мытарств, выпавших на его долю на войне, страшно повезло с выбором такой подруги.

Все вещи в доме привлекли внимание Джейн, и она без конца с интересом задавала вопросы: кто играет на пианино?.. где изготовили такой чудесный шкаф?.. почему диван и кресла не покрыты чехлами?.. Через несколько минут все ей в доме было уже знакомо и удивляло лишь одно: каким образом такая прелестная девушка живет одна?

– Вообще-то мы живем в Ереване. В Кешкенд приезжаем лишь на лето, – объяснила Шушан. – Отец уехал в Нор-Баязет, я его жду с часу на час.

Джейн подошла к пианино, недурно сыграла на нем что-то задорное, закрыла крышку инструмента и, насвистывая ту же мелодию, покружилась по комнате, с ходу обняла Шушан и воскликнула:

– Ты мне очень нравишься, дорогая!

Спустя немного времени они, пройдя через деревню, спустились к реке, миновали ивняк, и тут перед ними показалась полноводная Арпа. Джейн точно впала в детство. Она отшвырнула зонтик в прибрежную травку, набрала камушков и стала бросать в воду. Потом ей надоело шалить с камушками, она взобралась на прибрежный валун и села на него.

– О, как здесь чудесно! – воскликнула она. – Смотрите, как рыбки выпрыгивают из воды! Сюзан, идите сюда, я уже охрипла от крика.

Шушан также взобралась на валун, села рядом с Джейн. Американка скинула туфли, закинула чулки на берег и, спустив ноги, стала болтать ими в воде.

– Овик, что за цветы там, у самой кромки?

– Право, не знаю, как называются...

– Не вздумайте их рвать. Я не люблю, когда рвут цветы. – Джейн любовалась пейзажем, рассказывала про свою родину, про страны, в которых ей довелось побывать, потом добавила: – Не представляете, в каком я жалком положении: я так люблю поговорить, я очень общительна, а тут мне приходится хуже немой. О, Сюзан, если бы вы согласились поработать у меня, это было бы так чудесно!

Предложение было неожиданным, но понравилось и Шушан и Овику.

– Вы мне оказываете большую честь, Джейн, – ответила Шушан, – я всегда мечтала работать с детьми.

– У нас не трудно. Только нужно быть доброй, не чураться детей, одевать их, кормить. Считайте себя с завтрашнего дня на работе. Жалованьем распоряжаюсь я.

Овик был рад, что с Шушан все уладилось. Завтрашний день пока ничего хорошего не сулил, а пока можно быть относительно спокойным за судьбу девушки.

Джейн снова вспоминала о своей Калифорнии, о путешествии, которое совершила, о каком-то Джеймсе, который не оставлял ее в покое, за что и получил пощечину.

Их идиллия была нарушена невесть откуда объявившимся Мурадом верхом на черном скакуне. Конь едва не растоптал зонтик Джейн. Она, не заметив смятения Шушан, закричала на Мурада, ничуть не заботясь о том, что тот ровным счетом ничего не понимает в ее словах:

– Нахал, вы что, не видите зонтик?

Не удостоив американку вниманием, Мурад поехал прямо на Овика, и едва Овик успел схватить коня за уздцы, как почувствовал сильный удар хлыстом по спине.

– Сукин сын! – заорал Мурад. – Будешь у меня по чужим курятникам бегать!

Овик подпустил Мурада ближе к себе и, когда тот снова замахнулся, ловко стянул его с седла. Упав на землю, сытый, здоровый сын Сого стал отчаянно сопротивляться и тут же потянулся за маузером. Девушки завизжали от страха. Овик перехватил его руку и закрутил назад. Конь вскинулся на дыбы. Сцепившись, Мурад и Овик покатились по земле и оба свалились в воду, где их стало уносить быстрым течением. Шушан от страха была на грани обморока.

– Убивают, помогите! – вопила на своем родном языке Джейн.

В воде соперники отпустили друг друга и поплыли к берегу. Мурад выбрался первым. Не успел он подобрать с земли маузер, как подъехали два всадника. Один из них был Сагат, другой – Левон.

Оба спешились и подошли к Мураду.

– Не лезьте не в свое дело! – заорал Мурад. – Я и на вас не посмотрю, гады!

– Ты малость перебрал, господин, – усмехнулся Сагат. – Мы здесь не для того, чтобы шутки шутить.

Овик ловким движением выхватил у Мурада маузер.

– А теперь попроси прощения у девушек.

Шушан все еще была сильно напугана, Джейн успела успокоиться. Левон толкнул Мурада к Шушан:

– Проси прощения, сын Сого...

От бессильной ярости Мурад готов был заплакать. Всем стало даже неловко за этого нахала.

– Убирайся отсюда, – процедил сквозь зубы Сагат. – И чтоб ты не смел кого-нибудь из них задеть.

Мурад подбежал к своему коню, вскочил в седло и, не переставая сквернословить и угрожать, поскакал к Кешкенду. Сагат и Левон также заторопились. Попросив у девушек прощения, они, так же неожиданно, как и появились, быстро исчезли по дороге, ведущей в Кешкенд.

Япон вышагивал по кабинету. Половицы скрипели под его ногами. Мурад, мокрый с головы до ног, жаловался, как его чуть было не утопили на глазах у любимой девушки.

– Вконец озверели, скоро все друг друга перегрызут. Мне не нужны такие офицеры! – перебив Мурада, закричал Япон.

Он вызвал ординарца и велел хоть из-под земли найти и доставить сюда Сагата и Левона. Не успел ординарец выйти из штаба, как дверь открылась и вошли Сагат и Левон. Сагат положил на стол маузер Мурада и отступил на шаг. Застигнутый врасплох, сын Сого фыркнул злобно и чуть было не кинулся на ненавистного противника, но его остановил взгляд Япона.

– А-а-а... изволили явиться, – усмехнулся Япон.

– Ваше превосходительство, – заговорил первым Сагат, – зря вы за нами послали. Мы обязаны были явиться. Вам хорошо известно, как мы чтим воинский устав.

– Как же... – с издевкой сказал Япон, – террористы... Учиняете расправу над моими офицерами. Забрать у них оружие!

Ординарец, не скрывая досады, подошел к ним.

– Ваше оружие, господа...

– Ну-ка отойди в сторону, – угрожающе произнес Левон и обратился к комиссару: – Ваше превосходительство, как я полагаю, мир еще не скоро наступит. Мое оружие еще послужит мне.

На глазах Япона Левон ногой захлопнул дверь и встал в угрожающую позу, положив руку на наган.

– И я того же мнения, – встав рядом с ним, сказал Сагат. – Я уже шесть лет как в армии, из них четыре года – в гарнизоне Кешкенда. Если господин комиссар изволит вспомнить, турки за мою руку сулили большую награду. Им нужна была моя рука вместе с оружием. И тогда уездный комиссар Япон попросил священника Тер-Хорена, чтобы тот всенародно благословил мою руку в церкви. Может, Япону я больше не нужен, но мое оружие останется со мной, в моей руке.

– Да, – поддакнул Левон, – я не люблю выставляться со своими подвигами, но вспомните, как в девятнадцатом я прибыл к вам со своим отрядом и преданно служу по сей день. Раз восемь мне приходилось преследовать бандитов. Сдать свое оружие и рассчитывать на то, что отпрыск Сого завтра побежит в горы отбивать у разбойников крестьянских коров, я не собираюсь.

Такого отпора Япон не ожидал. Он почувствовал запах пороха и благоразумно решил не раздражать дерзких офицеров, но виду не подал.

– Так, значит, не вы пытались терроризировать Мурада?

– Ваше превосходительство, за какие заслуги терроризировать его? – сказал Сагат. – Террор нужно заслужить.

– Мы – люди дела, – поспешил добавить Левон. – Будь у нас на уме такое, вряд ли сегодня ему пришлось бы просить у вас защиты.

Мурад вскочил с места:

– Гад, не ты ли, схватив меня за грудки, тащил к реке? Утопить хотел?

– Молчать! – заорал Япон. – Как вы ведете себя? Вы, господа, до того унизились, что оскорбили человека в присутствии его любимой девушки.

– Господин комиссар, – как можно спокойнее сказал Сагат, – оказывается, мы не только пытались терроризировать, но и оскорбляли? Это очень далекие друг от друга вещи.

– Весьма близкие. Попытка унизить офицера – моральный террор.

– Ваше превосходительство, вы сказали: «в присутствии девушки». Насколько мне известно, порядочная девушка не может быть невестой одного, а возлюбленной другого. Если он дорожит офицерской честью, пусть объяснит, почему чуть было не укокошил вашего переводчика в присутствии американки Джейн? Из ревности? Как бы не так! Мало девиц он обесчестил в Кешкенде? Мы вмешались, потому что и у нас есть сестры.

– У меня свидетели, которые могут доказать, что та девушка моя любовница! – выкрикнул Мурад с места.

– Господин, в любовных делах могут быть лишь два свидетеля – сами возлюбленные.

– О ком идет речь, в конце концов? – строго спросил Япон.

– Об ангеле, ваше превосходительство, – сказал Левон. – Не так ли, Мурад?

Мурад исподлобья взглянул на него.

– А при чем здесь мой переводчик? Я разрешил ему сегодня погулять с американкой.

– А с ними пошла и невеста Овика. Господину капитану это было нестерпимо, он ведь не успел еще поблудить с невинной девушкой. Что ты уставился на меня? Ты ведь обманул господина комиссара. Расскажи-ка, что бы произошло, не подоспей мы. Размахивай своим маузером в следующий раз в своем дворе, загоняя кур в курятник, если не соображаешь, на что он тебе вручен.

– И не стой раскорячившись в присутствии господина комиссара, он тебе не твой родной отец.

Мурад подтянулся. Задетый за живое, Япон сказал:

– Господа, для меня солдат есть солдат. Я никого среди вас не выделяю и одинаково строг со всеми. – И вдруг напустился на Мурада: – Шкуру спущу! Вы свободны, господа.

Сагат и Левон тут же повернулись и вышли. Мураду Япон велел остаться. Затем приказал вызвать в штаб Сого.

Сого прошел в штаб, даже не взглянув на часового. Резко толкнул дверь в кабинет Япона. Комиссар сидел за столом мрачнее тучи. Перед ним навытяжку стоял Мурад. Увидев Сого, Япон без всяких околичностей сказал:

– Сого, на твоего сына часто жалуются. Из-за какой-то юбки устроил целый спектакль. Он не чтит честь мундира.

Мурад хотел было вставить слово, но Япон закричал ему в лицо:

– Не смей перебивать! Я не посмотрю на твои погоны, не посмотрю, чей сын, сквозь строй проведу! Полевой трибунал существует не только для дезертиров.

Сого был взбешен сильнее Мурада. Он вскочил с места, сел, снова встал, заскрежетал зубами и рухнул на стул, но так ничего и не сказал – перед ним был Япон, самодур, облеченный неограниченной властью.

– Ты, капитан, – продолжал Япон, – оскорбил иностранку. Не умеешь себя прилично вести в присутствии гостя, так, черт возьми, соображай, что перед тобой женщина! Разве мужчине, и притом офицеру, подобает вытаскивать маузер в присутствии женщины? – Он повернулся к Сого: – Ожени его, и чтобы я больше не слышал жалоб. Мне не хватает офицеров, и потому пока я ограничиваюсь штрафом. Вы свободны, ступайте.

Сого шел домой, держа трость на весу. Шагал он так быстро, что Мурад едва поспевал за ним. За всю дорогу они и словом не перекинулись. Ничем Сого не выдал своего гнева. Дома он подсел к столу, а сын остался стоять возле двери.

– Сядь, – угрюмо приказал Сого.

Мурад опасливо сел поодаль и не спускал с отца глаз. Сого умел сдерживаться сколько угодно, но гнев свой обрушивал внезапно, необузданно, невзирая на стоявшего перед ним, кто бы им ни оказался – женщина ли, батрак, чиновник, и горе тому, кто хоть раз отведал его кулаков! Его родная жена к своим тридцати годам уже была беззубой. Все ему сходило с рук. Чувство раскаяния было ему неведомо, если даже покалеченный им человек был самым безвинным в мире.

Молчание затягивалось, и это еще больше настораживало Мурада. В последние годы Сого ни разу не поднял руку на сына при посторонних, и тот давно смекнул, что отец в жизни радеет лишь о его, единственного чада, благополучии. Скупой, как пустыня, этот человек, способный из-за горсти пшеницы, из-за клока овечьей шерсти убить человека, для сына ничего не жалел. Нотаций он не читал, ограничивался лишь приказами – короткими и грозными.

Сого вздохнул, непостижимым взглядом посмотрел на сына и наконец сказал тихим голосом:

– Выгнать тебя из дома я, твой отец, не могу. Отлупить – ты уже взрослый человек, рука у меня не поднимается. Простить? Такое не прощается. Ты принудил меня пойти к Япону, и теперь мне грош цена. Тебе нужна жена, выбери – в уезде их пруд пруди. Приведи кого хочешь. У Хачатура, старосты села Арпа, есть хорошая дочь, пойдем сосватаем.