Текст книги "Каменные колокола"

Автор книги: Владимир Арутюнян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

– Сето, поди сюда.

Сето подошел:

– Твой покорный слуга, ага-джан.

– Какие новости, Сето? Обо мне все еще чешут языки?

– Нет, ага-джан, уже не чешут.

– А раньше?

– Бывало, – уклончиво ответил Сето.

– А что именно болтали?

– Откуда мне знать, родимый? Каждый рассуждал по-своему.

– Например.

– Говорили, будто ты... нет, уж лучше пусть у меня язык отсохнет... не могу повторить, ага-джан.

– Что я подыхаю?

– Что-то вроде того, ага-джан.

Мурад сделал истеричный жест и сам же поторопился сменить разговор:

– Сето, хорошо тебе в солдатчине?

– Нет, ага-джан, нет. Будь на то моя воля, бросил бы винтовку подальше и перестал бы служить, да вот боюсь, что посчитают это дезертирством и расстреляют меня.

– Попробуй сбежать, расстреляют, да еще как...

– Вот и я говорю. Я за этим и пришел, дай, думаю, брошусь в ноги моему господину, пусть вызволит меня из солдат. За корку черствого хлеба буду батрачить на него до гроба, только бы не быть солдатом.

– Что-то рановато тебе приелась солдатская служба.

– Э-э-э... Не для человека все это. Арестовали дочку инженера, а меня приставили караулить, да еще пригрозили, пусть, говорят, посмеет заговорить с тобой или сбежит, повесим тебя. Ах, сердечный мой, девушка хорошая или плохая, мне нет до этого дела. Отец ее восемь лет кормил меня. Ведь и у меня сердце не камень, не так ли?

– Какая дочка инженера, Сето?

– Та самая, ага-джан. Ведь о ней и были разговоры, злые языки сплетничали, будто ты... Ну, та самая Шушан... И меня она хорошо помнила.

Мураду показалось, будто все его раны вновь раскрылись. От боли потемнело в глазах, он не мог и слова вымолвить.

– Ага-джан, ради бога, что с тобой?

Голос Сето доходил до сознания Мурада как сквозь шум.

– И зачем только меня принесло сюда, кто тянул меня за язык... тьфу!.. – растерянно бормотал Сето.

Мурад вроде пришел в себя.

– Сето, подойди ближе.

Сето наклонился к нему:

– Говори, ага-джан.

– Нагнись ниже.

Он приблизил ухо почти к губам Мурада.

– Сето, я дам тебе сто золотых, задуши Шушан.

Сето в ужасе отпрянул:

– Нет, ага-джан, не могу... нет, не могу...

– Дам двести золотых, задуши, отрежь косы, принеси мне.

Непонимающим взглядом Сето уставился на Мурада. Он вспомнил черные, густые косы Шушан, представил их в своих руках и содрогнулся. На четвереньках он отполз от ковра.

– Нет, ага-джан, нет, я не возьму греха на душу.

Мурад хорошо знал Сето. То, что не сделал бы он ни за какие мольбы, мог бы совершить под угрозой побоев. В этом могучем человеке Мурад заметил неподдельную тревогу забитого, суеверного существа.

– Если ты не придушишь Шушан, я велю забить тебя плетьми. Брошу тебя в хлев и изрублю шашкой на куски.

У Сето подкосились ноги, он упал на колени:

– Ага-джан, не надо... Избавь меня от этого богомерзкого дела.

– Или принесешь косы и получишь двести золотых, или я сделаю свое, если не исполнишь мою просьбу или проговоришься.

Едва сдерживая слезы, Сето ушел.

Больше недели он не появлялся перед домом Сого. Больше недели Манташ все делал попытки уговорить его.

– Я дам тебе сто золотых, Сето. Помоги нам ночью бежать, проводи до ивняка и возвращайся.

– Нет, родимый, христом-богом прошу, не говори об этом.

Сето отходил от зарешеченного окошка, чтобы не слышать мольбы Манташа. Приваливался к стене и раздумывал о том, что делается на белом свете. Ему очень хотелось еще раз взглянуть на Шушан. Он подкрадывался, заглядывал через решетку, тут Манташ замечал его и снова начинал толковать про свое.

Однажды, сидя у арестантской, обхватив винтовку обеими руками, он в уме считал, сколько бы заработал, если бы отправился в Баку на нефтепромыслы. Вернулся бы он с заработков в Кешкенд, купил бы надел, женился на красивой девушке, похожей на Шушан. До чего он был бы счастлив тогда!

Неслышными шагами к нему подошла Арпик:

– Сето, Мурад спрашивал про тебя.

Услышав имя Мурада, Сето всем телом вздрогнул.

– Что же мне делать?

Жалок был Сето, в глазах его стояли слезы.

– Я знаю, что у него на уме. Сето, встань, возьми Шушан и бегите отсюда.

– Куда бежать-то?

– Куда глаза глядят. В Баку.

– Я?

– Ты, ты. Почему все тебе встает поперек горла, не то что иным? Поживешь человеком.

Сето покачал головой:

– Нет, я не возьму того, что не мое.

– Осел, – бросила Арпик и ушла быстрыми шагами.

Сдав караул, Сето пошел в церковь. Дверь была закрыта. Долго молился он перед закрытой дверью, облегчая себе душу. Как и многим солдатам из местных, ему разрешалось ночевать дома. В его убогой развалюхе стоял пустой трухлявый сундук, кое-как покрытый тряпьем. Сето влез на него, с удовольствием вытянулся и подумал, до чего было бы хорошо ослушаться Сого и весной укатить в Баку. Вспомнился ему Тер-Хорен, который предлагал ему вернуться в церковь, служить звонарем. Почему тот больше не заговаривал об этом?

Сето встал с сундука.

«Брошусь Тер-Хорену в ноги, умолять буду, чтобы взял меня звонарем», – решил он и вышел из лачуги.

Тер-Хорен был дома. Сето поцеловал ему руку.

– Что случилось, сын мой?

– Святой отец, сделай меня звонарем.

– Поздно, сын мой, Япон отказался отпустить тебя. В церкви уже служит новый звонарь.

Приуныл Сето. С понурой головой вернулся домой. Снова растянулся на сундуке, размечтался о Баку. За дверью раздались чьи-то шаги, и в лачугу заглянул одни из батраков Сого, которого Сето знал только по имени.

Звали того Мисак.

– Сето, молодой ага зовет тебя.

Сого проняла дрожь.

– Какой молодой ага?

– Да сын нашего аги...

– Сого?..

– И-и-и... ты вконец рехнулся. Пойдешь или нет, дело твое.

Мисак ушел.

«Какой ага?.. Мурад?.. Нет, должно быть, сам хозяин зовет работать...»

Возле усадьбы Сого ему опять встретился Мисак. Тот многозначительно оглядел его с головы до ног своими хитроватыми глазами.

– Хозяин в верхней комнате, ступай туда.

Сето прошел через узкую прихожую, потом через несколько пустующих комнат. Мисак тенью пробирался за ним. Они поднялись в верхнюю гостиную. Мурад, откинувшись на подушки, протирал шашку. Колени Сето подогнулись.

– Твой покорный слуга, ага-джан, ты вызывал меня?

Взгляд Мурада стал жестким. Он крикнул:

– Мисак!..

– Да, ага-джан.

– Возьми шашку.

Мисак живо взял оружие, встал за спиной Сето. Из-под подушки Мурад вынул наган, вынул патроны, пересчитал их и снова вставил в барабан. Поигрывая маузером, он сказал:

– Ты сделаешь этой ночью то, что я тебе велел?

Сето рухнул на колени:

– Ага-джан, христом-богом прошу, сжалься надо мной.

– Мисак!

– Слушаю, хозяин.

– Проучи его.

Взметнулась шашка и опустилась. Сето громко вскрикнул и растянулся на полу. Чуть погодя он пришел в себя. Крови по было, Мисак плашмя ударил его по плечу.

– Сделаешь, Сето, что я велел?

– Ага-джан...

– Болван! – потеряв всякое терпение, заорал Мурад.

Сето покачал головой:

– Нет, ага-джан, не могу.

– Мисак, бей его.

Сого бывал бит много раз. Боль сносил молча и зла не держал. Случалось, люди раскаивались, пытались замолить свой грех. Но оружия еще никто на него не поднимал. Бил Мисак тупым краем шашки. Сето хотелось выломать дверь, выпрыгнуть в окно, бежать отсюда. Мурад навел на него наган, одно движение – и курок был бы нажат. Мисак отделал его так, что он, потеряв последние силы, упал окровавленный. Мисак был доволен, что расправился с таким исполином.

– Сето, – снова заговорил Мурад, – этой ночью ты сделаешь то, что я сказал. Мисак с наганом будет стоять рядом с тобой. Иначе пеняй на себя...

Покачиваясь, Сето вышел. Брел он домой, таясь людей. Добрался до дома, не в силах унять дрожь, снял одежду. Он был весь в крови и перепуган не на шутку. Раны промыл, кровь унялась, он немного успокоился, сел и задумался.

Ни разу еще не доводилось Сето так глубоко задумываться о своей горемычной судьбе, и думал до тех пор, пока церковные колокола не оповестили об окончании вечерни. Ему пора было идти к арестантской, сменить часового. Он встал, взял винтовку и пошел, задумчивый, угрюмый. По пути никто ему не встретился. Возле арестантской он, ни словом не обмолвившись с часовым, стал на караул. Часовой ушел. Караульными были назначены они двое, и уже между собой Сето и тот другой уговаривались о времени стояния на часах. Никто из них не имел права без разрешения штабного командования открывать дверь арестантской. Хлеб и воду узникам подавали в окно. Это была настоящая тюрьма в духе того бедственного времени.

В глубоких раздумьях был Сето, по своей привычке привалившись к дверям арестантской. Вдруг он почувствовал, что в арестантской совершенно тихо. «Может, кто-то уже успел задушить их обоих?» – пронеслось в голове Сето. Он подошел к окну. Манташ спал. Шушан, сидя возле него, заплетала косу. Сето залюбовался ею – дочь инженера была на диво хороша! Не было ей подобной во всем Кешкенде. Долго смотрел на нее Сето.

Стемнело. По улицам скользили неразличимые тени, и каждая тень напоминала Мисака. И вдруг возле арестантской появилось привидение. Оно, казалось, скользило по земле. От страха язык Сето как будто распух во рту.

– Сето...

По голосу Сето узнал Арпик.

– Ч-ч-что?..

– Возле Кёшка сегодня патрулирует брат Арташа.

– Ч-ч-что же делать?

– Послал мне бог тупицу! Не соображаешь, что ли, или души у тебя нет? Не ты, так другой убьет ведь эту девушку. Бегите оба отсюда.

– К-куда?..

– К черту на куличики... Сейчас сюда придет Мисак. Этот кобель прислуживает Мураду, а сам глаз с меня не сводит. Я постараюсь задержать его, как только он выйдет из дома, а ты должен успеть за это время добраться до Кёшка. Я тоже виновата перед Шушан. Да простит меня бог... А теперь не мешкай, поторапливайся, Сето.

Привидение исчезло. Что-то оборвалось в груди Сето, и он, на удивление себе, вздохнул облегченно, словно бы скинув с себя узы страха. Он впервые в жизни осознал свою силу, способную все сокрушить, устоять перед любым напором.

«А и вправду, зачем мне оставаться в Кешкенде? Бежать надо, девушку спасти». Он забыл про всякую осторожность. Припал плечом к двери, надавил. Дверь под-далась, засов соскочил. Сето ввалился в арестантскую.

Шушан испуганно вскрикнула.

– Послушайте, барышня, – сказал Сето, – вставайте, бежать надо.

Манташ подпрыгнул от радости, стал что-то нашаривать в темноте. Потом вспомнил, что нет у него с собой никаких пожитков. Он окликнул Шушан:

– Родная моя, настал наш час!

Шушан была так перепугана, что не в силах была встать с места. Колебаться Сето не стал. Он осторожно взял ее на руки. Такого ценного груза ему еще ни разу в жизни не доводилось держать. Возле двери Манташ споткнулся о винтовку Сето. Разумно решив, что она им еще пригодится, он поднял ее. Быстро и не оглядываясь спустились они к предгорию Кёшка. По пути никто им не встретился. Горе тому, кто в тот миг дерзнул бы остановить Сето, а тем паче отнять у него его драгоценную ношу. Страшен был Сето. Казалось, он стал вдвое могучее.

Возле Кёшка их заметили какие-то люди, но виду не подали и отвернулись. Беглецы спустились в ущелье, вошли в ивняк. Только тут и перевели дух.

– Слава богу, пронесло! – с облегчением вздохнул Манташ.

Всю ночь они были в пути. Ночная темень мешала им понять, куда ведут их горные тропы. А впрочем, им было все равно, лишь бы подальше от Кешкенда! Пройдя порядочное расстояние, они наконец почувствовали себя в безопасности и остановились.

– Давайте теперь подумаем, куда податься, – предложил Манташ. Он чувствовал себя хозяином положения и нисколько не сомневался в том, что корысть побудила Сето решиться на побег. Они присели в укромном месте, и Манташ решил, что пора расплатиться с Сето.

– Ты молодец, Сето, – пожалуй, впервые за всю дорогу заговорил Манташ уверенно. – Ты настоящий мужчина. Свобода – великая штука! Ух ты! – потянулся он с наслаждением всем телом. – Только уговор есть уговор, не помню вот, сколько я обязался заплатить тебе?

– О чем ты, не пойму? – удивился Сето.

– Сколько с меня возьмешь? Не даром же ты услугу оказал?

– А разве я один вам помог? А Арпик, инженерова соседка?

Манташ нахмурился. Он решил, что нужно выделить долю и для Арпик.

– Мне до Арпик дела нет. Я рассчитаюсь с тобой, а уж ты делись с кем хочешь.

– Чем рассчитаешься? – никак не мог взять в толк Сето. – Я сделал так, как мне велела совесть.

И он поведал им все как было. Шушан преисполнилась благодарности к соседке, к которой раньше относилась с неприязнью, к Сето, которого побаивалась, а потом выяснилось, что он невинен, как ребенок, к дозорным у Кёшка, которых не знала, а теперь и вряд ли когда-нибудь узнает. И прошептала:

– Мир не без добрых людей.

Манташ был доволен тем, что золото осталось при нем. Он стал заискивать перед Сето:

– Ты станешь богатым человеком, Сето. Шутка ли, помочь бежать из тюрьмы невесте большевика и ее дяде? За это большевики дадут тебе земли столько, сколько захочешь.

– Мне ничего не нужно. И к партизанам я не пойду. Я лучше подамся в Баку.

– Чокнулся ты, что ли? – рассердился Манташ. – Теперь ты наш хороший друг. Мы не отпустим тебя.

– Не уезжайте, – ласковым голосом сказала Шушан. – Скоро большевики захватят Кешкенд. Вы получите землю, построите себе новый дом. Для вас начнется новая, интересная жизнь.

– Нет, – покачал головой Сето, – мне нужно уехать.

Глядя на него, никому и в голову бы не пришло, что он хочет убежать от Шушан, убежать подальше от того мира, в котором ему довелось испытать столько унижений. От мира, в котором он лишь однажды был счастлив на своем веку, да и счастье то было не про него.

Когда рассвело, он распрощался с Шушан и Манташем и, не оглядываясь, ушел куда глаза глядят. Он отказался даже взять с собой винтовку.

– И видеть не хочу, – сказал он про свое боевое оружие, – какой в нем прок для человека?

– Возвращайтесь поскорее, – сказала на прощание Шушан. – Помните, что в Кешкенде у вас есть добрые друзья.

Сето в ответ лишь пожал плечами – непонятно было, что он хотел этим сказать.

Беглецы молча смотрели ему вослед до тех пор, пока его могучая фигура не скрылась за утесом. Шушан тихо плакала, но Сето не увидел ее слез.

– В какую сторону нам теперь идти? – спросила девушка, когда они остались одни. – Где искать партизан?

– Они где-то близко. Если мы их не найдем, уж они наверняка найдут нас, – ответил Манташ и, вскинув винтовку Сето на плечо, пустился в путь.

Несколько дней они, как неприкаянные, бродили по горам и ущельям. Манташ, крадучись, пробирался в селения, добывал кусок хлеба, выведывая местопребывание партизан. Они продолжали поиски. Ко всем относились с подозрением, никому не открываясь, кто такие и куда направляются.

Им удалось прослышать, что партизаны захватили Караглух, Егегис, Шатин, крестьянам там уже раздали землю, утвердили сельские Советы и двинулись из тех мест к Гергеру.

– Мы их найдем, – подбадривал Манташ племянницу, – непременно найдем.

Им днями приходилось голодать. Шли не разбирая пути, по кручам, ущельям, высохшим руслам горных ручьев. Обессиленные, добрались они наконец до лесистого предгорья Гергера.

Быстро смеркалось. Шушан припала к какому-то дереву.

– Я больше не могу идти.

Башмаки ее давно износились, ступни горели, покрылись волдырями.

– Еще немного, радость моя, – умолял ее Манташ. – Пока есть силы, будем идти. До Гергера уже рукой подать. Там и хлеба попросим, может, нас пустят ночевать.

Сумерки в лесу сгущались. Манташ заметил нескольких крестьян, которые шли в их сторону, погоняя навьюченных ослов. Двое из крестьян подошли к беглецам.

– Могу побожиться, – сказал один из них, черноусый, с пронзительными глазами, – более убогих людей мне в жизни не доводилось встречать. Кто вы будете, куда держите путь?

И вдруг девушка воскликнула, собрав остатки сил:

– Левон, это я, Шушан!..

Она прислонилась к дереву, чтобы не упасть.

– Боже мой! Откуда ты взялась? А мы тебя эвон где ищем!

Левон вместе с крестьянами из Гергера вез продукты в партизанский лагерь. У самого лагеря, что раскинулся на лесной опушке, их встретили Овик, Сагат и Варос.

– А еще говорят, что поп на дороге – к неудаче. Утром я встретил попа, – значит, жди до вечера чего-нибудь хорошего. Ну, вот и мы пришли, счастье вам принесли.

К ним приблизился Овик. Слов невозможно было найти, кроме двух, чтобы выразить чувства:

– Шушан!..

– Овик!..

Слухи были один ужаснее другого.

Тчк-тчк... – стрекочет телеграфный аппарат, не умолкая ни на миг. Последние новости гласили:

«Всем уездным комиссарам. 16 ноября наше правительство приняло выдвинутые турецким военным командованием условия капитуляции. На некоторых участках фронта прекращены военные действия. Большевики перешли к открытой вооруженной борьбе. За самый короткий срок ликвидировать очаги заразы и обеспечить нормальную работу властей.

Военный предводитель правительства Армении».

Япон самодовольно потер руки:

– Наконец-то... перемирие... Я испепелю, выжгу очаги заразы, еще как выжгу...

Вечером 29 ноября была принята самая страшная из телеграмм. С лентой в руке телеграфист вошел в кабинет комиссара:

– Ваше превосходительство...

– Говори...

Телеграфист замялся.

– Ты что, онемел?

Никогда еще у Япона не появлялось такое дурное предчувствие.

– Читай же! – заорал он.

Телеграфист боязливо растянул ленту и дрожащим голосом прочел:

– «29 ноября в Каравансарае создан революционный комитет Армении. Ревком провозгласил установление в Армении власти Советов. Без промедления направить эскадрон кешкендского гарнизона в Дилижан в распоряжение хмбапета[14]14
  Хмбапет – главарь вооруженных дашнакских групп – хумбов.


[Закрыть] Сепуха.

Военный предводитель правительства Армении».

Япон почувствовал дрожь в руках. У него закружилась голова. Такого с ним прежде никогда не бывало.

– Разбойники! – хрипло выкрикнул он. – Чью Армению провозглашаете советской? Продались русским?.. А ну вас к...

Он выругался и, встав, бесцельно вышел из кабинета, потом снова вернулся, пытался вспомнить, куда собирался идти, но так и не вспомнил. Он приказал вызвать к себе командира эскадрона. Тот вскоре явился. Это был молодой офицер лет двадцати восьми – тридцати.

– Собери батальон. Всем быть в боевой готовности. Накормите как следует лошадей. У всех проверить оружие. Со склада получите провиант. До наступления рассвета выезжайте в Дилижан в распоряжение Сепуха.

– Ваше превосходительство...

– Выполнять приказ!

– Есть выполнять приказ!

– О готовности эскадрона доложить мне. Всё. Кругом!..

Тчк-тчк...

«2 декабря закончились переговоры между представителями турецкого военного командования и нашего правительства. Армения, согласно договору, лишается права содержания армии. Турции остаются оккупированные территории. Турецкое командование обязуется оказать помощь для подавления большевистской авантюры».

– Идиоты! Так подробно излагают, точно поздравляют. Я вас... скоты... Армения потеряна.

Тррах!.. Распахнулась дверь. В проеме вырос изнуренный до предела человек в грязной одежде и уцепился за косяк, чтобы не упасть. Япон узнал комиссара деревни С.

– Что с тобой, сукин сын!

– П-пар-тизаны з‑захватили село.

– А сам ты где был, осел?

Раздался выстрел. Человек соскользнул, упал на пороге. Япон сунул в кобуру дымящийся маузер.

Тчк-тчк...

«Большевики двигаются к Еревану. Во имя спасения родины отправьте пехотный батальон в Ереван в распоряжение генерального штаба. Проведите новую мобилизацию, укрепите гарнизон...»

– «Отправьте»!.. «Отправьте»!.. Новая мобилизация... Кого собирать: слепых, хромых, глухих?.. Гады... Вы не воины, а предатели...

– Ваше превосходительство, разрешите доложить.

Это был ординарец.

– Говори.

– Ночью арестанты сбежали. Им помогли бежать.

– Каким арестантам?.. Кто помог?..

– Той девице, ваше превосходительство. Дверь взломана. Стражник исчез. Есть подозрение, что вместе с арестованными он перекинулся к большевикам.

Япон вспомнил про Шушан. Он вдруг почувствовал глубокий стыд за то, что в вихре роковых событий он сводил счеты с какой-то безобидной девицей. Злобы никакой не испытал, выслушав новость, и даже почувствовал облегчение, что без его вмешательства она сама определила свою дальнейшую судьбу.

– Ступай, – приказал он ординарцу.

Тчк-тчк...

«4 декабря большевики вошли в Ереван. Любой ценой нужно удержать Вайоц дзор».

– Вы только полюбуйтесь на этих ослов. Вытребовали эскадрой, пехоту, а теперь – удержи Вайоц дзор! Чем удержать-то?..

Япону показалось, что он сходит с ума. В ушах звенело, и это было мучительно. Шум напоминал монотонное стрекотание телеграфного аппарата.

Дверь кабинета время от времени распахивалась настежь, потом ее тихо прикрывали. Часовой торчал у двери с бесстрастным взглядом. Он выполнял лишь одну обязанность – стеречь кабинет, а за хорошие или плохие вести держали ответ перед комиссаром снующие туда-сюда штабисты.

К штабу подошел Сого. Часовой преградил ему дорогу:

– Не имею права.

– Отойди, парень, я – Сого.

– Не имею права.

Сого оттолкнул его и прошел в кабинет уездного комиссара.

Встретил Япон Сого далеко не любезно.

– С чем явился, Сого?

Сого молча откинул подол чухи, уселся на стул и, не сводя глаз с Япона, заговорил:

– Несколько месяцев тому назад я немало хлеба дал национальному совету. Если нужно, выделю и гарнизону триста баранов. За золото.

Резким движением Япон натянул на кончик носа козырек фуражки.

– За свою шкуру дрожишь?

– Господин комиссар, о своей-то ты давно позаботился, жену и дочь вовремя отправил в Америку, и правильно сделал. Но ведь и у меня есть семья. Ну не в Америку, а до Тавриза дай бог добраться. Купи мое имущество.

– Предложи где-нибудь в другом месте.

– А кто сможет его купить?

– Увези в Иран.

– Мне это приходило в голову, но боюсь в горах стать добычей бандитов.

– На нас не рассчитывай, Сого. В гарнизонной казне не то что золота, но и ржавой подковы не найдешь.

– Кое-что найдется, – возразил Сого. – Два месяца тому назад получили и до сих пор не выдали жалованья офицерам...

Козырек комиссаровской фуражки опустился еще ниже.

– Нету! – заорал он. – Каждый встречный-поперечный сует нос в наши дела. Сказано тебе: нет! Жалованье офицерам прислали не для того, чтобы его Сого получил.

– Раз оно так, то я даю тебе золото, а ты мне даешь лошадей. Куплю хоть десять.

– Нет, нет, нет! – лопнуло терпение у Япона. – Вы только полюбуйтесь на него, он готов ограбить гарнизон, лишь бы спасти свое барахло!

Япон с уходом Сого почувствовал еще большую пустоту. Он остался один. Смертельную опасность таило такое одиночество. Через два часа, встревоженный, явился один из офицеров.

– Ваше превосходительство, Кешкенд окружают.

– Кто?.. – устало спросил Япон.

– Большевики.

– Точнее, красный дракон, так и скажи.

Этого Япон давно уже ждал. Но почему сейчас, когда он мог еще что-то предпринять?

Крах... крах!.. Он вышел из кабинета.

По трем направлениям одновременно к Кешкенду спускались красные подразделения. Сомнений не было, что с местными партизанскими отрядами выступают и части Одиннадцатой армии. На улице Япон встретил Тер-Хорена. Тот, бледный, наблюдал за маршем красных, в уме коря и дашнаков и большевиков.

– Проклятие миру, – горестно вздохнул он.

– Проклинай, святой отец, – усмехнулся Япон. – Ты их проклинаешь, а они поют: «Вставай, проклятьем заклейменный...» Гляди, как лихо цокают антихристы. А бог все видит и прощает.

Вернувшись в штаб, Япон приказал, чтобы пехота заняла оборонительные позиции.

Динг-донг!.. Динг-донг!..

Звонят церковные колокола. Кто в тот миг забрался на колокольню? Кто созвал народ? Так и не узнали. Никому это и не нужно было. Женщины, дети – все высыпали из домов, поднялись на плоские крыши, смотрели, как приближаются красные.

Сого, вернувшись домой, прошел прямо в комнату сына. Мурад с вдовой играл в нарды. Увидев Сого, Арпик встала, собираясь выйти.

– Не уходи, – сказал Сого. – Хочу поговорить с тобой. – Он посмотрел на сына. – Фаэтон готов, вы должны отправиться в Тавриз. В Нахичевани вас встретят, переведут через границу. Есть хорошая поговорка: в путь пускайся с хлебом из дома, с другом-односельчанином. Дочка, – обратился он к Арпик, – ты поедешь с моим Мурадом.

Арпик побледнела, опустилась на колени:

– Ага-джан, позволь мне остаться.

– Зачем тебе оставаться? Кто даст тут тебе кусок хлеба, чтобы ты прокормилась?

– Ага-джан, у меня есть ребенок.

– Ты заберешь его с собой.

– Нет, я не поеду, – стала со слезами умолять Арпик. – Расстреляют меня большевики или помилуют, все равно, дом свой я не брошу.

– Ладно, воля твоя. Встань, – согласился Сого.

Он вынул из кармана кошелек, протянул его вдове:

– Возьми. Да хранит тебя и твоего сына бог.

Вдова не хотела брать кошелек. Она поклонилась, поцеловала руку Сого, бросила взгляд на Мурада и ушла.

Динг-донг!.. Динг-донг!..

Камни, окликая друг друга, скатывались по крутым склонам. Победоносным маршем приближались красные. Раздавались винтовочные залпы. Пулеметы и пушки то норовили сорваться с цепи и, прыгая по кручам, скатиться вниз по склону, то цеплялись за выступы скал, отказываясь катить вперед.

Земля и небо отзывались эхом на их залпы.

Красная дивизия перевалила Северный Кавказ, разметав на своем пути банды деникинцев. Дивизия подоспела на помощь большевикам Азербайджана. Жерла дивизионных пушек угрожающе нацелились на турецкую армию, принудив ее остановиться в Алекполе. Они могли бы взорвать и обрушить горы Вайоц дзора в глубокие ущелья. Сейчас они катили налегке и шалили на своих привязях.

Япон хладнокровно наблюдал. Рядом с ним оказался Тер-Хорен.

– Святой отец, – обратился комиссар к священнику, – ты должен выйти к большевикам.

Тер-Хорену показалось, что он ослышался. Прошло немного времени, пока он опомнился.

– Слуге божьему не подобает вмешиваться в военные дела.

– Святой отец, дети, играя, преображаются то в собаку, то в кошку, то в петуха. Почему бы тебе не стать парламентером ради сохранения жизни наших солдат? Тебе сам бог велел выполнить такую миссию.

– У тебя для этого есть офицеры.

– Это тряпки, а не офицеры. Я выбираю тебя, принимая во внимание твое истовое христолюбие. Да и язык у тебя неплохо подвешен.

– Что я им скажу?

– Уговори именем твоей паствы, чтобы они не вошли в Кешкенд. Пусть пришлют своих парламентеров и предложат свои условия. Кешкенд мы сдадим без боя.

– Да поможет нам бог, – вскинув глаза к небу, сказал Тер-Хорен. – Ради доброго дела я готов пойти.

–

Спустя час после ухода священника Япону доложили, что к Кешкенду приближается группа всадников с белым флагом.

– Пропустите их, – не поднимая глаз, сказал Япон.

Группа остановилась у входа в штаб. Это были парламентеры кешкендского гарнизона, к которым присоединились Овик и русский офицер. Они спешились и вошли в штаб. За ними торопливо шли Тер-Хорен и несколько офицеров гарнизона.

Уездный комиссар принял их не вставая с места, нарушив тем самым общепринятый порядок. Угрюмо кивнул на стулья и только теперь пристально посмотрел на Овика.

– Его превосходительство оказался достаточно здравомыслящим, предложив сдать Кешкенд без выстрела, – сказал Овик. – Мы сами собирались сделать вам то же предложение.

– Я решился на это, исходя из интересов населения Кешкенда. Я хочу избежать кровопролития, а люди мои достаточно вооружены и готовы по первому моему приказу открыть огонь.

– Да, ваше превосходительство, вооружены, но достаточно небольшой нашей атаки, чтобы они бросили оружие и подняли руки. Повторяю, мы этого не сделаем и отдаем должное вашему благоразумию.

– У тебя язык дипломата, подлец. Как я в свое время не отрезал твой язык? – спокойно ответил Япон.

– Было время, когда в моем языке нуждался его превосходительство. А когда захотел отрезать мой язык, руки оказались коротки.

– Ты бы так не заговорил, будь мой эскадрон под моей рукой. Тогда бы я вам иначе ответил.

– Ваше превосходительство, спешу сообщить, что ваш эскадрой и сейчас в Кешкенде. После небольшого отсева ваши кавалеристы направили оружие против вас.

На посеревшем лице Япона заиграла слабая улыбка. Япон улыбался! Это было почти чудом!

– Замнем эту новость. Так какие у вас условия, чтобы сдать Кешкенд без боя?

– Мы гарантируем жизнь всем, кто сдастся.

– А тем, кто не пожелает сдаться, но и оружия не поднимет?

– Таким разрешим покинуть уезд.

– Ладно. Мне нужно переговорить с моими солдатами. Какие гарантии, что, вступив в Кешкенд, вы не откроете огня?

– Лучшая гарантия тому то, что мы согласились на ваше предложение и сейчас ведем переговоры с вами. Коварство – свойство трусов и слабых.

Япон прикусил нижнюю губу.

– Хорошо. Мой ответ вы получите через два часа.

– Ровно через час вы услышите пушечный выстрел. И если через десять минут после того не получим ответа, мы штурмуем Кешкенд. Пусть его превосходительство не забывает, что Кешкенд окружен значительными военными силами. Небольшое недоразумение может внести в предложенные условия большие изменения.

Япон не соизволил ответить. Жестом руки он дал понять, что разговор окончен. Парламентеры ушли.

Уездный комиссар приказал отступить с позиций и в боевом порядке выстроиться на площади Кешкенда. По пыльным улицам стягивалась пехота к площади. День был погожим, но солнце словно бы им вовсе не светило. Поступь их была старческой, беспорядочной. Боевым духом тут и не пахло.

Выстроились на площади по ротам. Япон потребовал коня, вскочил в седло и поскакал на площадь.

– Господа, – раздался голос уездного комиссара, – шесть лет мы были вместе, участвовали в боях, делили хлеб, холод и тепло, но не роптали, перенося невзгоды. Наш народ оказался неблагодарным. Ереван пал. Вся Армения охвачена красной лихорадкой. Но я не отчаиваюсь. Силы следует сберечь. Вот почему я без единого выстрела сдаю Кешкенд. Дашнакские подразделения движутся к Зангезуру. Нужно соединиться с ними, сосредоточиться в одном месте и сжаться в единый кулак, чтобы раздавить красного дьявола. – Он гневно потряс кулаком в воздухе. – Нам предлагают сдаться. Условия таковы: гарантируется свобода тем, кто сдастся, остальные могут покинуть уезд. Лично я направляюсь в Зангезур. Кто хочет присоединиться ко мне, пусть выйдет из строя.

Ряды заколебались. На лицах солдат были написаны тревога и беспокойство. Некоторые начали негромко переговариваться друг с другом.

– Ну? – бесстрастно спросил Япон.

Несколько человек отделились от шеренги и стали лицом к строю. Это были телохранители Япона. Их примеру последовали те, кто рьяно участвовал в облавах, обысках и расстрелах, все те, кто прославились своей жестокостью. Набралось возле Япона порядочно людей, числом около пятисот. Остальные не тронулись с места. Стояли люди лицом к лицу, ставшие за минуту кровными врагами, и с подозрением смотрели друг на друга.

– Что думают остальные? – в голосе комиссара послышалась угрожающие нотки. – Ты, например, – Япон ткнул пальцем в пожилого солдата. – Продаться решил, мерзавец?