Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)
Солдаты переглянулись.
– Пойдем с нами, ага.
Один из них провел Сого в какой-то дом. В комнате на тахте лежал человек.
Мурад...
– Господи, жив мой сын!..
Сого опустился на колени у изголовья Мурада и заплакал.
– Господи, я на церковь пожертвую... Жив мой сын...
Мурад был ранен. Он не мог вспомнить, где и как сломал ребра. Он чувствовал в позвоночнике страшную боль. Решил, что ушибся, пройдет. Ходить не мог, но при поддержке мог усесться в постели. В ту роковую ночь, без оглядки унося ноги из пекла боя, он, кое-как перекидывая тело, ползком добрался до Горса. Здесь его подобрал патруль. Мурад умолял укрыть его и никому не говорить, где он, посулив щедро расплатиться за это.
– Отец, – вздохнул Мурад, – я поправлюсь...
– Поправишься, – гладя сына, ответил Сого. – Я ведь жив еще, сынок...
На следующий день Сого отблагодарил хозяев и на подводе перевез сына в деревню Котур, что была в версте от Кешкенда. Препоручил его заботам одного из своих родичей, а сам вернулся в Кешкенд.
Сого приказал слуге никого не впускать в дом. Сам он поднялся в свою комнату, откинул разостланный на полу ковер, со звяканьем снял связку висевших на серебряном поясе ключей, сунул один из них в едва заметное отверстие на полу и повернул. Доска отошла, и Сого легко оттащил ее в сторону. Из открывшейся ямы пахнуло сыростью. В тайнике на железных кольцах был прибит жестяной тяжелый сундук. Сого нагнулся, открыл его, вытащил из него шкатулку, сдул с нее пыль, протер рукавом и с величайшей осторожностью поднял крышку. В шкатулке были золотые монеты. Минуту Сого был словно околдован своим сокровищем. Там, где бессилен язык, всемогуще золото. Ничто на свете так не правило людскими делами, как золото. Человек часто приписывал творимое на свете зло дьяволу, но и дьявол отнес бы его на счет золота. Золото – властелин, человек – раб. Оно способно ослепить острый глаз, притупить гибкий ум. Кто не бранил и не искал его? Кто не терял его и не печалился? Кто находил его и не скрывал? Золото обладает спесью жрецов, жестокостью фараонов, легкомыслием щеголей, наготой гарема. Оно отнимает у сестры брата, у мужа – жену, у родителей – сына. За пазухой мужчине заменяет кинжал, женщине – яд.
Сого со страхом прятал золото, думал о нем с дрожью.
– Один... пять... десять... сто...
Он положил монеты в кисет, спрятал в карман. Бережно закрыл шкатулку, положил в сундук, задвинул доску на место, застелил ковер и вышел.
Поступь Сого была властной, победной, самоуверенной. Сого направился прямо к Япону домой. Слуга доложил, что комиссар моется.
– Я подожду, – сказал Сого и, поднявшись в приемную, развалился на диване. Вышла Магда и присела рядом.
– Единственное в мире, что обладает силой, – золото, – проговорил Сого, видно все еще находясь под чарами своей заветной шкатулки. – Я вот рядом с тобой сижу, а Абиссиния эвон где! Дай мне золото, я отправлюсь в Абиссинию и стану там королем. И мужу подскажи, чтобы набил мошну, пригодится.
– Япона этим не соблазнишь, – вздохнула Магда.
– Притворяется, – убежденно сказал Сого. – А ты в душу его загляни.
Магда, сославшись на дочку, поспешила удалиться.
Сого остался один. Через несколько минут появился комиссар в домашнем халате. На голове был колпак, лицо сияло. По всему, купание подействовало на него благотворно, настроение у него было приподнятым.
– Назови цену свободы моего Мурада, – не глядя на Япона, Сого сразу взял быка за рога.
– Я свободой не торгую.
– Но я готов купить. Назови цену.
Япон с подозрением вскинул голову:
– Где Мурад?
– Жив, – спокойно ответил Сого. – Ранен. Тяжело ранен. Я нашел его и спрятал в надежном месте. Последнее слово за тобой. Скажи, и я приведу его домой.
– Я прикажу, чтобы тебя немедленно арестовали.
– Ты этого не сделаешь. Если в Кешкенде ты обнаружишь второго Сого, можешь вздернуть меня на виселицу. Нравлюсь я тебе или нет, терпеть меня ты должен, пока я тебе нужен. – Он вытащил кошелек и положил на стол. – В нем пятьдесят золотых.
– Твоему сыну прощенья нет, – сердито сказал Япон и отодвинул кошелек.
– Я ошибся, в кошельке сто золотых. – Сого толкнул кошелек к Япону.
– Как мне в штабе объяснить, за что я простил его?
– Офицерам, что ли? Хозяин – ты, тебе и карты в руки. Возьми кошелек, в нем двести пятьдесят золотых.
– Простить ему пролитую солдатскую кровь?.. А лошади? Винтовки?..
– Я уже отправил людей в Азатек к Мано. Пригонят пятьдесят лошадей. Пятьдесят...
– Мало...
– Комиссар, я сказал неправду, в кошельке пятьсот золотых.
Лоб Япона покрылся испариной. Не говоря ни слова, он протянул руку, взял кошелек и ушел в свой кабинет.
Через несколько минут вышел оттуда уже с пустыми руками.
– Уходи.
– Спасибо тебе. – Сого направился к двери, остановился, обернулся. – Я ошибся. В кошельке была тысяча золотых.
Он вышел на улицу. Шел с высоко поднятой головой, поступью, присущей только ему. Он теперь мог бы рассмеяться над безрадостными стенами жалких хибар Кешкенда; он мог выпростать крылья и обнять Вайоц дзор; он точно ступал по облакам. В тяжести собственного тела он чувствовал силу власти. Кинжал, свисавший с пояса, подрагивал, и это также льстило ему, было частицей его существа.
Он пошел домой, достал самый лучший мундир сына, завернул его, сел на лошадь и поскакал в Котур. Вслед за ним тронулась пролетка. Сого сам одел сына, прицепил погоны, поддерживая вывел, усадил в пролетку.
– Пошел! – крикнул он кучеру.
Лошади, звеня бубенцами, понеслись к Кешкенду.
Мурад с постели не вставал. Лекарь осмотрел его, подтвердил, что сломаны коленная чашечка и одно ребро, но предусмотрительно умолчал о том, что Мураду наверняка быть инвалидом, прикованным к постели.
– Тут требуется длительное лечение, – только и сказал он.
– Вылечим. Обмозгуем с тобой и вылечим.
Через мать Мурад попросил, чтобы за ним ухаживала Арпик, Арташева вдова.
Сого ответил не сразу, подумал немного и сам отправился к Арпик домой.
– Я грешен перед тобой, дочка.
Арпик смолчала.
– Я пожилой и почтенный человек и все же сам пришел к твоему порогу, просить у тебя прощения.
Арпик ничего не ответила.
– До сих пор я был тебе чужим, отныне буду другом. Встань, запри свою дверь, возьми ребенка и пойдем ко мне домой.
Арпик заплакала. Сого ласково и настойчиво уговаривал се. Потом сам же запер дверь и повел Арпик в свой дом.
В расчетах Сого Арпик была игрушкой, которой нужно было тешить ребенка, а если надоест, вышвырнуть ее вон, успокаивая дитя: «Нету больше... птичка унесла!»
Два дня Япон не отлучался из штаба. Телеграфный аппарат жужжал беспрерывно, и стрекотали клавиши. Телеграммы поступали почти изо всех уголков Армении. Из Еревана сообщили:
«Восстание активизировалось почти повсюду. Не отчаиваться. Соблюдать строгую тайну получения той или иной информации...»
– Какой идиотизм! – разозлился Япон. – В какой тайне держать информацию, ослы?
Он скомкал телеграмму и швырнул в ящик стола.
– Я иду домой. – Он встал. – Все поступающие сообщения вручишь мне завтра, – сказал он писарю.
В ту ночь он не смог заснуть. Перед глазами маячили партизанские отряды, которые захватывали в Армении один город за другим. Его тревожило положение, в котором могли оказаться жена и дочь, вспыхни огонь восстания в уезде.
Он с Магдой уединился в ее спальне. Было приказано никого не впускать, невзирая на лица и неотложность дел. На следующее утро Магда отправила Джейн записку с просьбой немедленно зайти к ней.
Когда служанка доложила, что Джейн пришла, Магда укладывала в чемодан детские вещи. Она сразу же встала и в дверях встретила американку:
– О, Джейн, как я вам рада!
Они поднялись в гостиную, где Япон, развалившись на диване, читал газету. Он встал, любезно поздоровался с Джейн и, сев, снова взялся за газету.
– Я решила, что произошло что-то исключительное, – сказала Джейн.
Загляни Джейн за дверь кабинета, в котором стояли раскрытые чемоданы и дорожные сумки, она бы такое не сказала.
– Разумеется, кое-что произошло, – виновато улыбнулась Магда. – Может, вам интересно будет звать, что разрешение на приют в Кешкенде отменено.
Джейн опешила:
– Что вы говорите? Мы не успели даже помещение привести в порядок, а они... Вот тебе и помощь...
– Не скрывай от нее, – отложив газету, заговорил комиссар, – скажи ей, что положение хуже некуда. По всей Армении злодействуют большевистские бунтовщики. Наше положение повсюду пошатнулось. Солдаты бессовестно предают власть. Каждую минуту Кешкенд может взорваться. Части Одиннадцатой русской армии расположились под нашим носом и ждут малейшей просьбы о помощи, чтобы из Азербайджана перейти в Армению. Кешкенд не спасти никакими силами. По достоверным слухам, турецкая армия готовится к возобновлению военных действий в направлении Карса и Сарыкамыша. Завтрашний день не сулит нам надежды.
Магда со слезами в глазах перевела слова мужа и добавила от себя трагическим голосом:
– Ах, Джейн, вы не представляете, как я несчастна. Эти проклятые большевики вооружены топорами. Они вламываются в дома и перебивают всех от мала до велика. Разумеется, жену и дочь Япона никто не пощадит. – И она зарыдала.
– Я вижу, вы уже связываете вещи? – спросила Джейн, лишь сейчас заметив сложенные под стеной чемоданы.
– Да, вещи связать связали, да ума не приложим, куда мы денемся, куда? Мы нигде не будем в безопасности. Джейн, дорогая, помогите нам! – При этих словах Магда вытерла слезы. – Всю ночь мы советовались с Японом и решили вместе с вами покинуть Армению. У Япона без нас хватает тут забот. С вами будет легче пересечь границу. А если бог даст разгромить большевиков, мы вернемся. Ну, дружочек, неужели вы не поможете нам?
Откровенность Магды импонировала американке. Она с готовностью протянула руку:
– Я постараюсь ради вас. Вот вам моя рука. На моей родине вы найдете пристанище в моем же доме. Но мне следует дождаться приказа о возвращении.
Япон во время разговора подавал жене с беспокойством какие-то знаки. Про себя он сердился на жену, но в разговор не вмешивался, благо он шел на непонятном ему французском языке. Магда, сияя, перевела Япону, что Джейн готова всячески помочь им, вплоть до предоставления жилья в собственном доме. Все устраивалось как нельзя лучше, Япон был доволен, но тут Джейн вдруг огорошила их:
– Я считаю своим долгом помочь вам переправиться в Америку, но при условии, что Сюзан будет также обеспечена безопасность.
– В каком смысле, мисс Джейн?
– Я хочу попросить комиссара, чтобы он помог Сюзан отправиться к Овику. Говоря откровенно, мне безразлично, кто к какой партии принадлежит, меня мало интересуют и большевики и дашнаки. Для меня важна любовь честной девушки к одному достойному молодому человеку.
Эти слова Магда перевела комиссару. Глаза Япона расширились, губы поджались, он покачал головой:
– Я категорически отказываюсь удовлетворить ее просьбу. Достаточно солдатам прознать об этом, как они перестанут подчиняться мне.
Джейн, казалось, была готова к отказу.
– Как я заметила, – сказала она, – армяне очень дорожат и гордятся своим прошлым. Что ж, храбрость дедов достойна всяческого уважения. Но до чего же обмельчали их потомки, если боятся помочь одной несчастной девушке. От ваших предков, простите, вам как будто ничего не передалось. Нет ничего проще проводить Сюзан в Мартирос, переодев ее в американку. Я провожу ее сама. От вас требуется лишь пропуск. Пусть ваши телохранители доведут нас до села, а там Сюзан сама пройдет под предлогом переписи сирот.
– Поймите, обман может быть раскрыт, и меня обвинят в связях с большевиками, – объяснил Япон.
– Наоборот, – упорствовала Джейн, – удержать ее в Кешкенде будет для вас большей морокой. Люди Мурада теперь ни перед чем не остановятся, чтобы отомстить Овику. Жизнь и честь Сюзан под угрозой. Откровенно говоря, я боюсь этого Сого.
Япон задумался.
– Неужели это так трудно сделать? – наконец высказалась и Магда. – Джейн сделала отличное предложение. Пойми, она упряма и от своего не отступится.
Япон беспокойно зашагал по комнате и неожиданно спросил:
– Если я пообещаю, что Шушан в Кешкенде будет в полной безопасности, вам этого не достаточно?
– Нет, – выслушав Магду, сказала, как отрезала, Джейн. – Здесь никто не чувствует себя в безопасности. Простите, даже уездный комиссар.
Япон резко повернулся к Магде. Джейн, испугавшись, как бы комиссар не обиделся, поспешила добавить:
– Господин уездный комиссар запретил мне в ночь облавы оставаться с Сюзан, но был не против, когда позже я пошла к ней. С моей стороны было бы некрасиво оставлять ее одну. От этого ничья политика не пострадала. Большевиков я ненавижу и не скрываю этого. Я считаю их врагами и моей страны. Уверяю, вас никто не упрекнет за Сюзан. Помогите ей, господин комиссар.
Джейн умолкла. Ее слова сильно подействовали и на Магду, и на Япона.
– Скажи ей, что я отвечу завтра, – только и сказал Япон.
Утром следующего дня девушки едва успели переодеться и выпить кофе, когда пришел какой-то штабист и передал записку. Записка была написана по-французски:
«Дорогая Джейн, вместе с Элли зайдите в штаб, вас отправляют в Мартирос. Передайте, пожалуйста, Элли, что погода неважная, пусть она оденется потеплее. Прихватите с собою темные очки. Магда».
– Сюзан, – прочитав записку, восторженно крикнула американка, – ты отправишься сегодня же!
Шушан была просто растеряна.
– Отправлюсь, – машинально повторила она, не в силах унять охвативший ее страх, как бы все не оказалось сном, когда счастье так близко!
Джейн быстро раскрыла чемоданы и выложила прямо на постель ворох одежды. Девушки стали перебирать платья и наконец выбрали цветастое, а также шляпку с пером и с черной вуалью, зонтик и легкое летнее пальто.
– Я их ни разу не надевала, – сказала Джейн. – Мне кажется, в этом наряде тебя не узнают даже самые близкие люди.
– Мы затеяли опасное дело, Джейн.
– Нет лучше способа, чтобы попасть в Мартирос. С пропуском комиссара тебя всюду пропустят. Ну, поторапливайся.
Джейн почти силой заставила Шушан переодеться. Платье оказалось несколько тесноватым и сковывало движения, но все было скрыто под пальто. Американка то и дело проявляла изобретательность. Она моментально оторвала от шляпки перо и пришила желтую ленточку, отчего шляпка стала более модной. Затем надела на Шушан очки, и та стала совершенно неузнаваемой.
Спустя полчаса они уже сидели в кабинете уездного комиссара. Япон был мрачен. Краем глаза он оглядел переодетую американкой Шушан, ответил на приветствие Джейн, предложил сесть и обратился к Шушан:
– Барышня, уверен, что в переводчиках мы не нуждаемся. Снимите очки.
Шушан сняла очки и покраснела до ушей. Япон видел ее второй раз в жизни и, следует заметить, был поражен ее красотой.
– Знаете что, барышня, – проникновенно сказал он, – как женщина вы достойны всяческого поклонения. Но ваш отец прославился как большевик. Ваш возлюбленный также предал родину. – Губы Япона покривились. – Моя помощь вам неминуемо может быть рассмотрена как пособничество врагу, ведь речь идет не только о защите женской чести. Во всех случаях скажите Джейн, что я готов отправить вас в Мартирос к тому нечестивцу, но с одним условием. С вами отправится и сама Джейн. Здесь ее все знают. Это необходимо для того, чтобы отвести все подозрения. С моим телохранителем она вернется обратно в Кешкенд. Вас проводят мои самые надежные люди.
Шушан взволнованно перевела слова Япона.
– Возьми себя в руки! – рассердилась Джейн. – Перестань плакать. Скажи комиссару, что я согласна.
– Ладно, – выслушав Шушан, сказал Япон. – Пропуска готовы. Через полчаса можете отправляться. Я велю запечатать вашу дверь, и, пока я здесь, в вашем доме все будет в сохранности. Надеюсь, все ясно?
– Вполне! – радостно воскликнула Джейн, выслушав последние слова комиссара.
По распоряжению Япона отряд из двенадцати человек направился к Мартиросу. Руководил группой новый переводчик штаба. Он оживленно беседовал с Джейн. Из их слов Шушан ничего не понимала и цепенела от страха, когда переводчик время от времени обращался к ней с какими-то вопросами. Джейн была начеку и то и дело перебивала переводчика. И вдруг с ходу заявила, что Элли является членом такого религиозного общества, законами которого запрещено разговаривать с мужчинами, поэтому пусть ее оставят в покое.
От Кешкенда до Мартироса было около тридцати верст. Это расстояние можно было преодолеть за три-четыре часа, но они не спешили. Ехали вначале шагом по гужевой дороге вдоль изножия опаленного склона. Чахлый редкий ивняк чуть повыше дороги навевал скуку. Наконец начался подъем.
– Смотрите, какая большая бабочка! – воскликнула Джейн, показывая на краснокрылую бабочку-великаншу Вайоц дзора.
– Нас этим не удивишь, – ответил переводчик с неприятной заносчивостью.
– А здесь есть хищники? – спросила Джейн.
– Конечно. Встречаются медведи, барсы...
– Ой, мне страшно... Что там такое? Куст шевелится!
– Это люди! – испуганно вскрикнул переводчик. – Мы в засаде.
С обеих сторон дороги на путников уставились несколько десятков винтовочных дул.
– Бросить оружие! – раздался чей-то крик.
Переводчик не успел сориентироваться в обстановке и принять какое-либо решение, как к ним кинулись с криками солдаты.
В крестьянской одежде, заросшие многодневной щетиной, они походили на разбойников. С ужасом Джейн наблюдала, как разоружили их отряд. Несколько рук одновременно потянулись к поводьям лошадей, на которых сидели девушки. Им велено было спешиться.
– Мне так страшно, – обняв Шушан, шепнула Джейн.
– Нам нечего бояться. Если они из кешкендского гарнизона, нам помогут пропуска уездного комиссара.
Их повели к командиру. Это был молодой офицер приятной наружности. Переводчик уже успел объясниться с ним. Джейн успела успокоиться, и теперь ее интересовало, кто и по какому праву их задержал.
– В Армении объявлено военное положение, и каждый солдат должен находиться на своем посту и выполнять свой воинский долг. Нужно быть бдительным и проверить политическую благонадежность всех. А вы к тому же вооружены и направляетесь в зону противника, – вежливо ответил офицер.
Джейн побледнела.
– Боже мой, вы большевики?
– Вы верно угадали. А вы, как я понял, американки и направляетесь в Мартирос для переписи сирот? Позвольте спросить, а как обстоят дела с переписью сирот в самой Америке?
Выслушав его, Джейн обиделась:
– Вы осмеиваете благодеяния, которые совершаем мы из гуманных и христолюбивых побуждений?
Офицер ничего не ответил. Прочитав еще раз предписания, адресованные поручику Тачату, он сказал:
– Сироты, которых собираетесь вы облагодетельствовать, видели, как разрубали на куски их родителей и близких. В их детской памяти запечатлены зрелища, способные свести с ума любого взрослого человека. Вы собираетесь их переправить в Америку? А откроете ли вы им, что их ждет завтра? Они вырастут на чужбине и лишь тогда поймут, что у них нет родины, нет близких. Барышня, вы храбро ведете себя на чужой земле, потому что чувствуете за собой силу своей родины. А человек без отчизны – раб. Грустно вспомнить, как был упрятан американский флаг, когда нужно было спасать их родителей...
– Замолчите! – перебила Джейн. – Немало армянских политических эмигрантов нашли убежище под американским флагом.
– Это не политические эмигранты, барышня, а беженцы, спасающиеся от турецкой резни. Убежища они нашли и во многих других странах. Это наша боль, осколки нашей нации. Политический эмигрант совершенно иное понятие. Люди, предавшие свою родину, не станут махать ангельскими крылышками в чужой стране. А порядочный человек живет страданиями своего народа и бывает счастлив его победами.
Шушан, слушавшая офицера стоя чуть поодаль, подошла к нему и что-то шепнула ему на ухо. Офицер с удивлением повернулся к ней. Он был растерян.
– Оставьте нас одних, – сказал он своим солдатам. – Здесь останутся только американки.
Все разошлись.
– Позвольте спросить, кто вы?
Шушан рассказала все. Офицер задумался, после недолгого молчания он попросил перевести его слова Джейн.
– Барышня, вы спасли дочь моего боевого товарища. Отец Шушан был выдающимся большевиком. Считайте, что с этой минуты она уже у своих друзей. Но ввиду некоторых обстоятельств ей нельзя оставаться с нами, а в Мартирос пройти тоже нельзя. О причине не имею права говорить. Это военная тайна. Мы позаботимся о том, чтобы укрыть Шушан в другом безопасном месте. Что же касается вас, то, если хотите остаться с ней, мы гарантируем вам неприкосновенность, если же решили вернуться – дорога для вас открыта.
– Буду весьма благодарна, если мне разрешат вернуться в Кешкенд.
– Пожалуйста. Своим поведением вы подтвердили, что в каждой стране есть честные люди. Спасибо вам, барышня. От себя же лично я прошу: не хлопочите о том, чтобы увезти наших детей в Соединенные Штаты. Вы там можете выходить их, но дать им родину вы бессильны... Попрощайтесь со своей подругой.
Офицер отошел. Шушан и Джейн обнялись.
– Ох, Сюзан, наконец ты в безопасности. Я верю этому джентльмену. А мне говорили, что большевики умеют только убивать топорами.
– Я тебя никогда не забуду, моя дорогая Джейн...
Спустя немного отряду были возвращены лошади и оружие. К Джейн подвели лошадь.
– Прощай, Сюзан!..
– Счастливого пути, Джейн!..
Когда группа удалилась, офицер подошел к Шушан. Разговор между ними был короткий.
– Барышня, позвольте почитать вас за сестру и заботиться о вас. Скажите, пожалуйста, есть ли у вас в ближайших селах родственники, которые могли бы на время вас приютить?
– Никуда от вас я не уйду, – заявила Шушан.
– Я не имею права оставлять вас здесь. Мы готовимся к военной операции.
– Это не имеет значения.
– Позвольте вам возразить. Скажите все же, где вы можете чувствовать себя в безопасности?
Упорство Шушан было сломлено.
– Ну, раз так нужно, то я предпочитаю укрыться у родственников. В Пашалу у меня есть дядя. Человек он строгий, но я уверена, что он примет меня, как родную дочь. Проводите меня в Пашалу.
– Хорошо. Мы это сделаем ночью, чтобы никто вас не заметил.
Глубокой ночью Шушан переоделась в солдатскую форму, надела фуражку и в сопровождении двух бойцов отправилась в Пашалу.
Дядя полюбил Шушан, как свою дочь. Этому одинокому человеку точно засветило солнце. Отцовская любовь, пробудившаяся в нем, лишила его покоя. По ночам он просыпался, вслушивался в дыхание Шушан. Спит ли, не плачет, часом? Едва брезжил рассвет, он уже бывал на ногах. Заваривал чай, готовил завтрак. Шушан также привязалась к дяде, рассказывала обо всем, что с ней приключилось. Слушал дядя и про себя то ласково посмеивался, то злился, проклиная Мурада, Сого и весь свет.
У Манташа была своя жизненная философия. Он усаживал рядом с собой племянницу и рассуждал о жизни:
– Не люблю благочестивых, все они ханжи. Не дадут фунта хлеба без пуда никчемных советов. Терпеть не могу ни благодетелей, ни подхалимов, которые из-за куска хлеба калачиком свертываются у чужих порогов.
Шушан слушала его с интересом. Она все время старалась быть возле дяди, скрасить его одиночество и, что самое главное, утолить тоску по своему погибшему любимому отцу.
Прошла неделя. Манташ правил бритву, а Шушан, занавесив окно, читала при свете лампадки. Вдруг раздался стук в дверь.
– Кого нелегкая несет? Не дадут побриться, – заворчал Манташ.
– Нашли время бриться. Да кто бреется при свете лампады?
Он на всякий случай завел Шушан в соседнюю комнату, набросил крючок, отошел к двери, открыл ее. В полумраке выросли на пороге фигуры вооруженных людей.
– Что вам нужно? – почуяв недоброе, спросил Манташ.
Поручик Тачат выпятил перед цирюльником свое круглое пузо и сладким голосом сказал:
– Ничего, душа моя, по приказу военных властей я должен произвести здесь небольшой обыск.
«Они явились за Шушан, – мелькнуло подозрение, и Манташ почувствовал, как в венах его вскипает кровь и похолодело лицо. – Никак, это Мурад?»
– Плевал я на ваши военные власти и на тебя, я не вор и не большевик. Зачем обыскивать мой дом?
С этими словами он захлопнул дверь и, пока поручик не опомнился, накинул тяжелый железный засов и побежал к Шушан.
– Это Мурад, – сказал он, задыхаясь.
– Дядя, спрячь меня, – взмолилась Шушан.
– Другого выхода нет, дочка, тебе нужно выскочить в окно. Они вот-вот взломают дверь.
– Куда мне деться, куда?..
– Подойди ко мне...
Манташ открыл окно, сам спустился в сад и помог Шушан спрыгнуть. Оба они побежали к балке. В двадцати метрах от дома был небольшой грот. Манташ спустился к нему.
– Спрячься здесь.
В пещере было сыро и жутко. Шушан съежилась в темноте. Манташ побежал обратно, забрался в комнату, изнутри закрыл окна. Дверь тряслась, скрипела. Манташ вытащил из-под матраца охотничью двустволку, сунул в дуло две пули, под рубашку спрятал нож с широким лезвием.
– Нашли кого обыскивать, – заворчал он, подходя к двери. – Не ломай дверь, сам открою, Манташ не из трусливых.
Он приоткрыл дверь и выставил дуло.
– Теперь поговорим по-людски. Чего тебе надо?
Поручику и в голову не приходило, что ему могут оказать сопротивление. К приманке он обычно подкрадывался бесшумно, не применяя насилия, опасаясь неприятных последствий. Он решил схитрить.
– Не осложняй себе дело, Манташ. Есть военный приказ, его нужно исполнять. Позволь спокойно обыскать дом.
– А что ты ищешь?
– Золото, – усмехнулся поручик и тут же поменял разговор: – А что еще у тебя искать? Ты ведь всего-навсего нищий брадобрей. Есть подозрение, что ты дома хранишь запрещенные книги. Мы осмотрим и уйдем.
– Ступай скажи тем, кто прислал тебя, что и я не лыком шит. Обмануть Манташа? У меня есть и золото, и запрещенные книги, и ружье... Уходите подобру-поздорову, не то прольется кровь.
Поручик притворился, будто угрозы не заметил.
– Манташ, я и не знал, что ты можешь перед гостем захлопнуть дверь. Думаешь, нам не известно, что ты не из книгочеев. Но если на тебя поступил донос, мы обязаны войти и обыскать твой дом. Мы для виду войдем и выйдем, душа моя, да? – Он повернулся к солдатам: – Не так ли, ребята? – Те поддакнули. Тачат снова обратился к Манташу: – Лучше ты уважь нас и поднеси по стопочке водки, и забудем, что было. А ружье убери, стыдно.
Манташ заколебался, похоже, он поверил.
– В таком случае входи ты один, а солдаты пусть подождут за дверью. Что поднесу тебе, вынесу и им. Разойдемся мирно.
Поручик подмигнул своим головорезам. Они подождали, пока цирюльник не вынес им водки, выпили, стоя за дверью, а поручик, довольный своей находчивостью, вошел, чтобы через несколько минут впустить их в дом и все тут переворошить.
Впустив поручика, Манташ ловким движением запер дверь, накинул засов и, не опуская дула, подошел к поручику:
– А теперь давай поговорим. Так что тебе нужно?
Они прошли в ту комнату, где недавно пряталась Шушан.
– Я бы посоветовал тебе не тянуться к маузеру, – предупредил Манташ. – Берегись, как бы чего не случилось. Известно мне, что ты ищешь. На, получай...
От сильного удара поручик растянулся на полу. Манташ прижал коленом его горло.
– Девушку ищешь, бесстыдник?.. Вот тебе... Вот тебе девушка... Получай, ублюдок!..
Поручик терял сознание. Ему вдруг почудилось, что брадобрей сошел с ума. Он попытался закричать, но пальцы Манташа так сдавили горло, что из него вырвался лишь слабый хрип. Унялся Манташ лишь тогда, когда заметил, что глаза поручика закатываются.
– Сдох, что ли, нечестивец? – пробормотал он и начал трясти поручика.
Тот очухался. Манташ осторожно снял с него оружие, перетащил, усадил поручика на стул и сказал:
– Говори, срамник, оставишь ты девушку в покое или перебить тебе кости?
– Свихнулся ты, что ли, сукин сын? – буркнул Тачат. – Какая еще девушка? Мне и в голову такое не приходило. Фу... ну и лапы у тебя, мерзавец... Знать бы, за кого меня принимаешь. Фу... – Он никак по мог отдышаться.
– За того, кто есть. Разве ты не сын Сого – Мурад?
Расслышав имя Мурада, Тачат сообразил, что тут не все чисто. Уже хотел было прикинуться Мурадом, но побоялся, что брадобрей снова даст волю рукам.
– Да разве я похож на Мурада?.. Фу... вонючка... Я поручик Тачат... фу... Ответишь перед Японом... фу...
Манташ потемнел лицом.
– Вот тебе и на... Что понадобилось вашему благородию в моем доме?
– Черта лысого... У тебя хранятся запрещенные книги. На тебя донесли, я должен сделать обыск... фу...
– Обыскивай, – вздохнул Манташ, – сожалею о случившемся, но я не виноват.
– Немедленно верни оружие, осел! Это дело я передам уездному комиссару. Заплатишь штраф в двести золотых и мигом поумнеешь.
– Да за весь мой дом и пожитки не дадут и двадцати золотых, господин поручик. С меня взятки гладки...
Поручик встал, застегнул портупею.
– Значит, у тебя нет золота?
– Тебе нужно золото?
– Допустим, да...
– Жаль, что позволил тебе встать... Знай я, что у тебя на уме... Обыщи дом. Найдешь золото – оно твое.
Поручик, точно не расслышав его последние слова, встал, прошел в другую комнату, открыл дверь и впустил солдат.
– Связать этого негодяя по рукам и ногам.
Манташа сбили с ног. Несмотря на его отчаянное сопротивление, они все же сумели связать. В доме все перевернули вверх дном, попытались даже выбить камни стен. Пошарили под балками кровли. Шарили бандиты и саду. Один из низ добрался до грота и вдруг заорал оттуда:
– Ваше благородие, здесь человек прячется!
Побледневшую от страха Шушан выволокли из укрытия. Увидев ее, Тачат, воспрянув духом, воскликнул:
– Ага! Вот и вся тайна.. Дороже золота... Вот и маленькая шпионка...
Ее ввели в дом. Бедняжка ужаснулась еще больше, увидев дядю связанным. Тог катался по полу, пытаясь освободиться от веревок.
– Эй, – закричал на Тачата Манташ, – не смей трогать девушку, не то!..
Тачат самодовольно улыбался. Он уже прикидывал, сколько золотых содрать с Мурада, продав ему Шушан. Достаточно обвинить ее в шпионаже, и его все оправдают. Это был прекрасный повод и для объяснения самовольного обыска.
– Уведите девушку, – сказал он солдатам, недовольным тем, что вместо золота им подсунули девицу.
– Не смейте ее трогать, – закричал Манташ таким страшным голосом, что его могло услышать все Пашалу.
Тачат наконец догадался сунуть ему в рот кляп и ласково сказал:
– Ты не Горлан Ован[13]13
Горлан Ован – персонаж из армянского национального эпоса «Данил Сасунский», он обладал зычным голосом.
[Закрыть], душа моя, зачем кричишь? Лучше признайся, куда спрятал выручку за овец? Мне известно, что ты до войны продал отару овец. Ну, душа моя, и девицу мы не тронем. Хоть она и шпионка, но мы простим. Нам много не нужно, триста золотых. Если тебе трудно, скажи, где оно, мы и сами возьмем.
Он вытащил кляп изо рта Манташа ровно на столько, чтобы тог смог что-то произнести.
– Ну дружок, говори же.
– Развяжи мне руки, скажу, развяжи!
– Нет уж, не было у нас такого уговора. Правду говоря, не хочется тебя утруждать. Скажи, где золото, мы сами возьмем. Ты ведь скажешь, душа моя?..
