Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)
По плану наш дом был двухэтажным. Отец ходил подняв голову. С волнением объяснял он мне, какие деревья посадит в саду. А мать жаловалась, что отец все время в горах. Домой приходит от случая к случаю. Мы только-только с фундаментом справились, а другие уже подняли стены. Однако в ответ на жалобы матери отец сказал:
– Ничего. Найму рабочих, в два месяца управятся. На какой же случай я берегу деньги? Завтра и пойду!
– Как завтра? Завтра, говорят, собрание, будут разбирать заявление Арамяна, – напомнила мать.
– Да, я ведь должен принять участие, не то Смбатов сын все косточки ему перемоет.
Дело в том, что мой учитель направил письмо в Центральный Комитет, откуда пришло письмо в райком, из райкома – в исполком, из исполкома Гарсеван Смбатыч должен приехать, разобраться.
На следующий день в село прибыли Гарсеван Смбатыч и заведующий отделом. В нашу старую избу-читальню, которая одновременно служила и клубом, и залом для собраний, пришли активисты села. Ученики окружили дом. Никому не было известно, какие вопросы затронет Арамян. Лишь знали, что он потребует публично разобрать письмо.
Представитель райкома начал объяснять, какие грандиозные перемены произошли на селе. Правительство предоставило огромные средства, чтобы глухая старая деревня превратилась в мощное современное хозяйство.
– И именно на этой межевой черте началась власть отдельных лиц! – воскликнул с места Арамян.
Воцарилось молчание. Большего обвинения трудно было представить. Это была та шахматная партия, где с самого начала жертвуется королева. Подобные партии не закапчиваются вничью. Все понимали, что разбор обвинения может вырасти в небывалый скандал. Завотделом райкома в растерянности взглянул на Гарсевана Смбатыча. Тот повел плечами.
– Вы можете подтвердить обвинение, выдвинутое вами? – спросил завотделом райкома. – Может, вы неверно выразились?
– Нет, прошу дать мне слово.
– Говорите.
Арамян вышел к столу, разгладил складки красного сукна, выдавая свое волнение. К трибуне он не подошел, встал у края стола так, чтобы видеть зал и при необходимости обернуться к сидящим за столом. В такой же позе он вставал у карты, в том же бежевом костюме, с густыми, волнами сбегающими на плечи волосами. Меня охватила дрожь. А вдруг он не сумеет совладать с собой? Вдруг не сможет сдержаться? Собьется, отойдет от конкретных фактов, станет легкоуязвим?.. К счастью, Арамян начал спокойно. Он объяснил всенародное значение экономического сдвига в республике. Назвал Армению одним из незыблемых центров широкомасштабного коммунистического строительства. Как же важно, чтобы эта перестройка была совершена четко, без передряг и расточительства.
Кто-кто, а мы хорошо знали, какую неприязнь питает Арамян к расточительству. Хоть он и говорил спокойно, но я будто видел горевший внутри него огонь.
– Каждому ученику известно, – он подходил к своей главной мысли, – что совхоз должен обеспечить рабочего квартирой. Министерство сельского хозяйства обязано построить дома и через исполком отдать их сельчанам. Таково решение Совета Министров республики. Для этих целей правительство уже спустило в стройбанки необходимые фонды. Как же расходуются эти средства? Специалисты исполкома ходят, измеряют, производят подсчет и начинают переговоры с хозяином дома: «Дружище, твой старый дом мал, мы же напишем, что он велик. У тебя деревьев нет, мы напишем, что они есть. За это мы будем тебе деньги давать. Вы должны были меньше получить, даем вам больше. Ну и вы нас не забывайте». Из оплатных документов выясняется, что мы не древнюю деревушку снесли, а утопающий в садах великолепный поселок. Ну и что в том? Деньги дает Арпа – Севан. Ведь дорога будет проходить по старому селу. Эта священная стройка только началась, но уже нечистыми руками полезли в ее кошелек.
Кто-то кричит с места: «Ложь!» Другой шикает на него: «Пусть говорит!» Несколько человек восклицают: «Верно говорит!» Арамян стоит невозмутимый. Во взгляде та же глубокая печаль, что появляется у него, когда он остается наедине с собой. Председательствующий стучит по столу, требуя тишины.
– Продолжайте, товарищ Арамян.
– Что же происходит нынче в селе? – продолжает свое Арамян. – Так называемые строители Министерства сельского хозяйства уговаривают сельчан: побыстрее стройте, друзья. Стройматериал нужен? Поможем. Им выдают стройматериал, отпущенный для их же домов, и – как вы думаете? – за двойную цену! Но на этом не кончается. Составляют справку о том, что воображаемые бригады сельстроя проработали столько-то, и получают за них зарплату.
– Довольно клеветать! – не выдержав, выкрикнул с места Гарсеван Смбатыч. – Тебе участка не выделили, потому ты жалуешься. Приехал, хорошо сделал, твои года кончились.
Арамян грустно улыбнулся:
– Кроме меня в полуразваленных домах живут еще трое учителей. После окончания института их обязали работать в районе. В городе у них нет работы, в деревне – до́ма. Что же требовать, если вы хозяева села? В этом районе одним дано всласть пользоваться своим служебным положением, другим – служить? И не случайно вы требовали от учителей врать детям, что, мол, мерзавцы бывают лишь в романах.
Гарсеван Смбатыч решил нанести Арамяну сокрушительный удар:
– Ты не служить приехал в район. Ты из города бежал. Объясни народу, почему ты бросил жену и ребенка?
В зале стало тихо. Удивленные взгляды направились на Арамяна. Тот ответил с той же грустной улыбкой:
– Детей у меня, к сожалению, не было. А жену я не бросил, это она меня бросила. Не пожелала жить рядом с такими людьми, как вы. Она так и сказала: «Не надейся, что там тебя ждут с распростертыми объятиями. А я не собираюсь обивать всю жизнь чужие пороги да еще и платить за это».
Мы и не знали о семейном несчастье Арамяна. Мой отец неспокойно заерзал на стуле. Я чувствовал, что он сейчас взорвется. Только Арамян закончил свое слово, отец поднял руку и, не дождавшись позволения, встал с места:
– Смбатов сын, Гарсеван, сколько человек в тебе сидит? На скольких кроватях ты спишь ночью? Ты что, тот самый Мукуч из Гюмри, что папаху на одном фаэтоне отправлял на свадьбу, а сам на другом ехал?
– Без личных оскорблений, – сделал замечание завотделом. – Хотите что сказать, говорите прямо.
– И скажу. Я депутат, хочу – здесь скажу, хочу – на сессии. Непременно скажу.
Острословы села оживились:
– Верно, Петрос, слово в себе будешь держать, жену зря побеспокоишь.
– Интересные места два раза повтори.
– Так уж и быть, а кого мне бояться? – продолжал мой отец. – Так вот, Смбатов сын, пока земли-то распределяли, вы с отцом считались одним семейством. Вдвоем два приусадебных участка получили: мол, две семьи, два участка вам требуются. А как только твой отец поставил ограду, вы разделились через сельсовет, отмежевались, теперь ты стал опекуном родителей жены, опять два участка получил. А в райцентре тебе квартиру дали государственную согласно числу членов твоей семьи.
– Ну так это ж добра на четыре-пять фаэтонов получается, Петрос, а ты о двух говорил!
– Не одна же папаха у Гарсевана-то!
Завотделом снова постучал по столу:
– Прошу, тише. Товарищ Папаян, сядьте. По поводу заявлений товарища Арамяна и товарища Папаяна я сейчас не могу сказать что-либо определенное. Само собой разумеется – факты нужно проверить. Если есть еще жалобы, прошу говорить.
–
Словно медведь улей перевернул. Беготня по домам, короткое «здравствуй» и вопрос во дворах. Тетка Эгине, широко распахнув двери, сидит у порога своего дома на стульчике. Останавливает каждого встречного-поперечного:
– Твой-то дом обмерили?
– Да.
– Заплатили?
– Да.
– Сколько?
– Откуда мне знать?
– Ох, чтоб их землей засыпало, сказала же, пару деревьев на мое имя запишите, не записали. Ну пусть идут ответ держат теперь.
Моя мать на кровле дома шиповник сушит, чтобы дать мне с собой в Ереван. Запоминает слова, услышанные с улицы. Никто не говорит, кто записал, кто получил. Имен нет. Ясно одно: какой-то был пал, какие-то волки съели. Захар с диким ревом из верхнего дома бежит в нижний, из нижнего с ворчанием поднимается в верхний. Завидев его, тетка Эгине перестает жевать жвачку.
– Захар? Отчего это неспокойно тебе?
– От твоей любви, старая ведьма!
Тетка Эгине озирается по сторонам: не слышал ли кто?
– Поди-ка сюда, что скажу, – манит его рукой.
Захар подходит.
– Раньше из-под юбки моей не выходил – ангелом была, теперь ведьмой стала, да? Чтоб тебя засыпало! Ну ступай теперь.
Чья-то корова заблудилась, стала у входа в разваленный дом. Пройти не может, время от времени коротко мычит. Где-то собака яростно лает на кошку, что выгнулась дугой на крыше. На выступе косогора одиноко, невозмутимо стоит старый комбайн села. Опускаются сумерки, и комбайн превращается в тень. Отец тяжелым шагом входит в дом. Голоден, знаю, но не ужинает. Зовет мать:
– Сядь.
– Только шиповник уберу.
– Сядь.
Мать молча садится.
– То, что я скажу, держи про себя, в уме.
– Ну говори же скорее, тысяча дел у меня.
– Организатор этого подлого дела – Смбатов сын, Гарсеван. Ну ступай теперь, делом займись.
Деревня просто превратилась в развалины. Несмотря на то что переехали редкие семьи, многие снесли часть своих домов, желая использовать стройматериал. Чтобы пройти от одного места к другому, часто приходилось преодолевать земляные насыпи. Я искал Арамяна. Пошел к нему. Меня не удивило то, что дверь была заперта на замок. Нетрудно было догадаться: Арамян опасается коварства Гарсевана. Я спустился в ущелье и застал там учителя, под яблоней, с садовником Амбарцумом. Еще издали я услышал голос.
– Молодец, душа моя, – подбадривал его Амбарцум.
Я подошел, присел рядом. Арамян обнял меня за плечи:
– Честное слово, современным отцам нет причин для недовольства.
Амбарцум поднялся с места и почтительно поздоровался со мной. (Опубликованная в газете статья сделала меня уважаемым человеком.)
– Отец приглашает вас к нам, – сказал я Арамяну.
– Нет-нет, Арамян сегодня мой гость, – перебил меня садовник. – Я раньше вас пригласил. Пусть завтра приходит к вам.
Уже основательно стемнело. Комбайн исчез во мгле. Мы втроем поднимались в село. Навстречу нам вышел механик Захар и, признав Арамяна, остановился.
– Что же ты натворил, а, учитель? Страх и дрожь у меня в душе. Негодяи и на мое имя пятьдесят деревьев записали, деньги унесли. – Он тяжело дышал.
– Унесли, так пусть принесут, – невозмутимо отвечал Арамян.
– Так ведь и мне долю оставили.
– Ну, а это ты зря. Зря взял.
– Так не говорили же, что хищение это.
– Сорок лет ты работал в колхозе, свое добро от чужого отличал. Не должен был ты обмануться.
Амбарцум поспешил успокоить механика:
– Ступай отдай копейки, что в левую руку получил, правой рукой верни свои рубли. Ступай, Захар. Мы тоже, люди, скажем свое слово.
Проходя мимо склада, я снова увидел тетку Эгине. Зажгла, прикрепила к камню две свечки. Заметив Арамяна, она сказала громко:
– Сынок, ты в бога веруешь не веруешь – дело твое. Я за тебя поставила вот эти две свечки. – Она усердно перекрестилась и прикрыла ладонями пламя, чтобы его не загасил ветер...
Прощальный вечер состоялся в школе, в нашей классной комнате. Организатором была Татевик. Она бойко отдавала распоряжения:
– Папаян, ты неровно расставил стулья. Артак, убери руки, и так рыбы мало. Девочки, кто это положил вилку справа от тарелки?
– Ты забываешься, Татевик, мы же не твои ученики, – заметил Артак.
– Вы – нет, а то, что твои дети будут моими учениками, в этом ты не сомневайся.
– Ах, когда же придет этот день? Не дождусь!
Арамян был страшно взволнован. Он уже знал, кто из нас поступил в институт, кто не прошел по конкурсу.
И только Артак сделал сюрприз:
– Я изменил свои планы, учитель. Отправил заявление в военный комиссариат, попросил, чтобы меня взяли на службу... и только на границу.
– Он верно поступает, – добавила Татевик. – Сперва выполни долг, потом подумай о себе.
– Ну и конечно же чувство долга довезло тебя до Ленинграда?
– Нет, желание быть подальше от тебя...
– Умные люди говорят – большая тоска рождается вдали, – завершил разговор Артак.
Весь вечер у Арамяна были влажные глаза. Он с нами переживал, с нами радовался. А в конце попросил всех помолчать, послушать его.
– Я верю в вас, родные мои. Верю в вашу звезду. У этой звезды прекрасное имя – Отчизна. Когда нам удается открыть в себе красоту ее завтрашнего дня, мы сильны. Так адресуем же ей лучшие наши деяния. Она будет горда нами, и тогда великая радость вольется в наши сердца.
Моя мама была занята особыми приготовлениями. Шила мешочки. В один насыпала плоды шиповника, в другие – разные засушенные травы и крупы. Я досадовал. Мне казалось, что, когда я открою чемодан, Сона станет смеяться надо мной. Мама уговаривала меня:
– Сынок, всего этого в городе не найдешь. Все это имеет свой особый запах, свой особый вкус. Ты свези их в Ереван, чтобы эти добрые люди и твою мать знали.
Я выехал из села накануне начала занятий. Отец сунул мне в карман денег и велел передать хозяйке дома.
– Возьмут – хорошо, не возьмут – раз они на рынок сходят, раз – ты.
И в самом деле тикин Сатеник с восторгом приняла мамины продукты:
– Какая крупа! А шиповник нам очень нужен. Буду настаивать каждый день.
Тикин Сатеник, женщина добрая, имела, подобно многим другим, свои женские слабости. Любила выставлять хрусталь, верила в гадание на кофейной гуще. Почти каждый день собирались они с соседками, пили кофе и начинали гадание. Я понимал ее. Она хотела знать, когда, как скоро вернется тот, кого она всегда ждала. Она была недовольна профессией мужа. Бывало, даже плакала украдкой. А стоило Арменаку Багратяну появиться на пороге, она радовалась и краснела, как девочка. Старалась, чтобы в эти дни стол был накрыт особенно.
Случалось, муж приходил домой с друзьями-строителями. Чаще всего в воскресные дни. Мы с Сона бежали в магазин, на рынок. Для них я был уже «своим парнем» и «доверенным» и «совершенно честным». Тикин Сатеник при соседях говорила, что я как брат для Сона. Я же чувствовал, как они усмехаются про себя. Мне хотелось кричать, просить «не говорите так», но не мог. Днем держал себя, как и подобает брату, ночью плакал, тоскуя по моей любви.
Сона одевалась со вкусом. Какое платье ни купит, что-то убавит, что-то прибавит, и платье совершенно меняется. Ей особенно шел коричневый кожаный жакет. Тогда редко кто носил такие. Вместо пуговиц на нем были застежки. Из белой кожи Сона сама смастерила цветы и прикрепила к груди. В моем присутствии Сона чувствовала себя более уверенно. И от сознания этого я был беспредельно счастлив.
–
В холодное декабрьское утро приехал Арменак Багратян. Он оставался в городе на один день. На следующее утро отец Сона должен был отправиться на Кечутский участок Арпа-Севанского строительства на церемонию первого взрыва. Сона умолила отца, чтобы он взял ее с собой.
– Но оттуда мне надо будет выехать на строительство. Как же я тебя отправлю обратно?
– Давид поедет со мной. Вернемся на автобусе.
Багратян, чуть подумав, согласился.
Дорога в Джермук проходила через дивное Арпинское ущелье. Быстроводная Арпа сбегала по большому откосу, жалась к своему скальному ложу, с ревом металась и, когда боковые скалы отходили, ширилась, разливалась, и в ней выступали небольшие островки. Зимними месяцами, когда земля становилась влажной, особенно в дождливые дни, со скал отрывало ветром большие и малые камни, они скатывались на автотрассу Ереван – Джермук. Поэтому возникло предложение опасные отрезки трассы взять под бетонные покрытия.
«Победа» Арменака Багратяна, пыхтя и исходя дымом, поднималась извилистой дорогой. Я сидел рядом с Багратяном и наблюдал, как осторожно он ведет машину.
Мы переночевали в джермукской гостинице. На следующее утро, сразу после завтрака, поспешили на участок.
Дорога вновь тянулась по берегу Арпы. Но теперь прибрежные массивы по обе стороны реки были покрыты густыми рощами карликовых дубов. То тут, то там выступали остроконечные скалы, подобно зубам злой колдуньи из сказки, редкие, острые, ржавые... Слева на пологом склоне скалы разместилось село с разбросанными тут и там домами. Одни белые, другие из черного камня, покрытые шифером или жестью. В воронке, окруженной горами, расстилался широкий луг, которому суждено было покрыться водами будущего озера. Весной этот луг покрывали и пышный пырей, и чернильный гладиолус, и желтоокий одуванчик. Поздней осенью в тихие и солнечные дни можно было обнаружить здесь и фиолетовые цветы, возвещавшие второе рождение луга. А предзимние ночные заморозки скашивали их весенние грезы, и начиналась продолжительная тяжелая зима. По скоплению гальки текла чистоводная Арпа, затем постепенно луг начинал сужаться, тесниться между подошв двух противоположных скал, и река низвергалась по скалистому руслу. Вот здесь-то, между стоящими друг против друга скальными стенами, должна была подняться плотина водохранилища.
В самом центре луга был источник минеральной воды. Вода была прозрачна, чуть кисловата и насыщена слабыми газами. Здесь собралась группа людей. Наша машина остановилась недалеко от источника.
Навстречу нам вышел худощавый мужчина лет сорока. Он был одет в утепленную куртку, на голове – меховая ушанка.
– Заботишься о себе, Варданян, – обнимая его, сказал Багратян.
Оказалось, что начальник участка – близкий друг Багратяна. Он с радостью проводил нас к собравшимся.
– Пожалуйста, знакомьтесь. Здесь герои дня. Жирайр Норайрыч – писатель. Не удивляйтесь. На стройку прибыл с первого дня. Создал здесь партийную организацию и является ее секретарем. Сегодня он начальник нашего штаба.
Жирайр Норайрыч смеющимися глазами смотрит на нас из-под черных густых бровей. Начальник участка указывает на другого молодого человека. Тот сидит как на иголках – торопится.
– Это Юрик Мкртчян, начальник смены. Сегодня по мановению его руки произойдет первый взрыв. Будем надеяться, что и последний тоже свершится по его приказу.
Не успел Варданян познакомить нас со следующим товарищем, Юра извинился и попрощался. Жирайр Норайрыч поймал его за рукав:
– Пойдем вместе. Прошу нас простить. Приятно было познакомиться, но на беседу нет времени.
Только сейчас я заметил собранные в скатерть остатки завтрака. Одни из присутствующих, взяв сверток, направился к ближайшему финскому домику у источника. Багратян, желая предотвратить скучную церемонию знакомства, поприветствовал присутствующих и взял Варданяна под руку:
– Больше всех торопишься ты. Пойдем.
Спустя немного времени мы уже находились в головном участке будущего туннеля. Взрыватели не спеша заряжали шпуры взрывчаткой. Подходили все новые и новые люди. Кто-то громко предупредил:
– Товарищи, уберите с территории взрыва автомашины. Вы понимаете, что я говорю?
Сона взяла меня под руку. Она ни на секунду не отходила от меня. Словно я мог потеряться в этой растущей толпе.
– А что будет сейчас? – время от времени спрашивала она.
Я объяснял ей как мог, хотя сам не вполне представлял себе это, призывал на помощь арамяновское воображение.
В тот день мне суждено было услышать первый звон каменных колоколов, прочесть первое слово, с которого начинается великая летопись. Начальный аккорд героической симфонии.
Часть прибывших обступила небольшую площадку у косогора, где будет входной портал туннеля. Кто-то стоял на дороге, кто-то прямо – в пестрящей цветами траве. Народ все прибывал. Так стекаются люди лишь на большие праздники, например такие, как праздник урожая. Сейчас провозгласят здравицу арпасеванцам. За тех, кто берет почетный старт гигантского марафона туннелестроения.
– Что сейчас будет? – спрашивает Сона.
– Наверное, нам велят покинуть взрывную площадку...
Сигнал не запаздывает. Народ медленно отступает.
– Дальше отходите, дальше, еще! – слышится строгий голос.
Сона рядом со мной. Никогда она не была так близко... С гор дует холодный ветер, а я согреваюсь теплом ее руки. Мы идем к дощатому мосту, который связывает узкую кечутскую дорогу с ереванской магистралью. Багратян то исчезает в толпе, то вновь появляется. Встаем у моста. Сона опять шепотом спрашивает:
– Что сейчас будет?
Грохот взрыва заглушает ее слова. Огромные каменные глыбы вспарывают воздух, точно сноп ракет. Залп повторяется, теперь внутри меня. Снова глыбы камня взлетают в небо и застывают там, обернувшись солнцами
– Что же ты встал? Пойдем.
Слышу многоголосое «ура!». Люди бегут к площадке у косогора. Взявшись за руки, бежим и мы с Сона. Я вижу Арамяна. Он машет руками над головой, кричит. Я знал, что он будет здесь, будет непременно. Пробиться к площадке уже невозможно. Останавливаемся на порядочном расстоянии. Уже связывают доски в помост, кто-то будет на нем говорить речь. Ищу взглядом моего учителя и не нахожу. Нестерпимо хочу обнять его. И вдруг со всей силой прижимаю к груди Сона, крепко целую ее.
– Ты с ума сошел! – вырывается она, испуганно глядя по сторонам.
Багратян смотрит на меня, точно громом пораженный.
Я опускаю глаза. Ох как хочу, чтобы все камни, вся земля от взрыва посыпались на мою голову и скрыли меня под собой! Где-то недалеко все еще звучит «ура!» Арамяна. Сона стоит передо мной, лицо залито краской. И вдруг – вот так везение! – к отцу Сона подходит парень в каске:
– Вас товарищ Варданян спрашивает. Просит поскорее.
Багратян, набрав в легкие воздух, шумно выдыхает его и быстро отходит; в его глазах извечная родительская ревность.
– Что теперь будет? – шепотом спрашивает Сона, и в голосе ее я слышу слезы.
– Не знаю.
Но одно я знаю хорошо: что бы ни случилось, я не вправе оставить Сона одну. Она бесконечно моя. Я люблю ее и могу сказать об этом всем-всем...
– Не бойся. Должен же он узнать когда-нибудь. Теперь нам надо подумать о том, как сказать маме.
– Мама знает, – беспечно говорит Сона.
– То есть как это знает? Давно?
– С того дня, как ты пришел к нам домой. Помнишь, звонил из автомата и я вышла тебя встречать?
Голова моя идет кругом. Господи, что за женщина! Будь у меня сестра, моя мать ее жениха и на порог бы не пустила, мимо дома пройти бы не дала, пока сватов не пришлет.
Звенят бурильные молотки. В первом забое начинается проходка. Вот она – заря большого туннелестроения, которой отныне не будет конца. К нам направляются Багратян с Арамяном. Оба взволнованно говорят, подкрепляя слова жестами. Непохоже, чтобы разговор шел о стройке. Останавливаются на небольшом расстоянии от нас. Я улавливаю слова Арамяна:
– Сам же его из Севана вытащил, поручил жене и дочке: сделайте, мол, из него человека. Никудышный пловец, но жених видный. Твои слова? Ну так покамест поженим их, а плавать уже после выучится.
Мы с Сона, счастливые, тайком жмем друг другу руки. Багратян молча глядит на Арамяна, потом, резко повернувшись, идет к нам.
Арамян следует за ним и весело кивает мне.
– Садитесь в машину, – мрачно говорит отец Сона.
Мы с Сона, понурив головы, идем к машине, и я тихонько шепчу ей на ухо:
– Ур-ра первому взрыву!
– Тсс... Услышит, – стискивает она мою руку.
Открываю перед ней переднюю дверцу:
– Садись с папой.
– Нет, я с тобой сяду.
Усаживаемся на заднем сиденье.
– Хочешь, открою тебе секрет? Никому не скажешь?
– Нет.
– Ну так слушай. После твоего отъезда мама сказала папе: «Парень чистое золото. Будет жить неизвестно где, обманут, уведут у дочки. Такого она больше не встретит. Да и любят друг друга они. Пусть поживет у нас. А люди пусть подумают, что комнату ему сдала».
Отец Сона, недолго поговорив с Арамяном, идет к машине. Мы торопливо отскакиваем друг от друга и забиваемся по углам.
Дома у нас и в округе пошли разговоры о моей женитьбе:
– Бедный парень, сам-то ведь еще ребенок...
В ответ на это отец торжественно напоминал слова древних:
– Только в двух случаях человек наверняка выигрывает: когда рано встает и когда рано женится.
Находились умники, которые давали моей матери такой совет:
– Пусть девушка живет в доме своего отца, закончит институт, потом ее с дипломом в руках приведете в дом.
На это мать отвечала:
– Пусть моя невестка родит много детей, нам ее диплом не нужен.
Все вопросы разрешились сами собой, но моя мама никак не соглашалась, чтобы после женитьбы мы с Сона жили у Багратянов.
– Не для того я сына растила, чтобы к теще в дом отдавать.
Отец иначе подходил к вопросу. Он долго прикидывал, что и как, потом позвал мать:
– Иди к столу, сядь напротив меня.
Где бы, при ком ни повысила мать голоса, но при отце она была послушной, точно сноха в доме. Молча пришла, села.
– До сих пор сын где жил?
– Ну и что? – Догадываясь о намерении отца, мать решила броситься в наступление. – Сатик ребенка моего схватила, увезла, чтобы в дочку свою влюбить.
Отец стукнул ладонью по столу. Это означало – ответь на мой вопрос кратко.
– Невесткой довольна?
– Другой такой не сыскать.
– Багратян какой человек?
– Слов нет, хороший человек.
– Ну, а сватья твоя, Сатеник? Не жалуемся, нет?
– Светлая душа.
– Выходит, Багратян хорош, жена хороша, дочь хороша. Почему бы не жить им всем вместе? Сатик будет готовить, дети будут учиться! Ну, что скажешь?
Тикин Сатеник радовалась тому, что не только единственную дочку удержала в доме, но и зятя в дом взяла.
Я уже был зятем, и счастье мое было полным: рассвет встречал я в глазах Сона, и в ее глазах загоралась вечерняя заря.
В первых числах июля у нас закончилась сессия, и мы стали готовиться к поездке к моим родителям.
– А если бы и мне захотелось поехать с вами, вы бы мне позволили? – как-то спросила тикин Сатеник.
Мы с Сона одновременно кинулись ей на шею:
– Конечно. Мы были бы рады хоть какое-то время пожить под одной крышей с двумя папами и мамами.
Как и обещали, мы поехали в село сразу же после последнего экзамена. Арменак Багратян не доверил свое «семейство» случайному водителю. Привез нас в село сам.
Издали был виден наш новый дом. Исполком обещал разрешить сельхозстройтресту в первую очередь завершить дома животноводов. Мой отец с гордостью рассказывал, что дом наш построен «в высоком темпе». Уже зазеленели в саду деревья. В огороде краснели помидоры. Моя добрая мама не забыла также посадить для невестки цветы. Отец одну из комнат первого этажа превратил в гараж и со стороны улицы поставил ворота. Арменак Багратян с удовольствием въехал в эти ворота, бережно запер их, положил ключ в карман и шутя сказал отцу:
– Очень ты загордился: мол, у сына твоего в Ереване хороший дом. Видишь, не хуже дом у моей дочки в селе.
На третий день Сона попросила показать ей наш старый дом:
– Хочу посмотреть, где ты родился, вырос.
Я сказал, что от старой деревни остались одни развалины. Но она упрямо твердила свое:
– Тогда я пойду с мамой.
Мне пришлось уступить.
Был вечер. Радостно беседуя, мы прошли знакомую площадку и по каменистой тропе стали подниматься в гору. Покинутые дома спина к спине все еще поддерживали друг друга. Во мне пробуждались воспоминания моего детства. На кровлях дети играли в каркытык[32]32
Каркытык – игра в камушки.
[Закрыть]. Когда в ущельях разговаривали люди, на склоне звучали их голоса. В доме было слышно, о чем говорят у соседа; кто что купил, кто что потерял, село узнавало в тот же день.
Голос Сона прервал мои воспоминания:
– Помоги мне.
Мы поднялись на небольшую квадратную площадку, которая когда-то называлась крышей. Сона потянула меня за руку. Мы подошли к хижине тетушки Эгине. Дверь была снята. Почудилось, что сейчас появится в пустом дверном проеме вездесущая Эгине и позовет: «Цып, цып, цып, чтоб вас засыпало...»
Сердце мое заныло при виде этого печального зрелища. Мое детство превратилось в руины, которые вскоре обратятся в холмы.
Мы зашагали к нашему бывшему дому. Двери, окна были сняты. Единственная комната разрушена. Только тонратун сохранил что-то от прежних дней.
– Вот наш дом. Я здесь родился. В этой самой комнате.
Сона с нескрываемым удивлением смотрела вокруг. Я объяснял ей, пытаясь восстановить образ старого дома.
– Здесь был выступ в стене. На нем моя мама аккуратно расставляла стеклянную и глиняную посуду. Вот здесь стояла тахта. На тахте расстилали постель и покрывали полосатым карпетом.
– Пойдем, – почувствовав мое волнение, попросила Сона. – Если захочешь, придем сюда в другой раз.
День уже погас. Мы, видно, долго оставались в старом доме. Несмотря на то что был теплый летний вечер, я чувствовал непонятную дрожь. Мы шли к центру села. И вдруг послышался знакомый крик. Какая-то собака отозвалась лаем. С кровли ближайшего дома спрыгнула кошка и, громко мяукая, засеменила к ущелью.
Сона крепко схватила меня за руку. Меня захлестнула радость: в селе еще есть жизнь! Осел нашего соседа растерянно стоял перед грудой камней у разрушенного хлева. Завидев нас, он захлопал глазами, слабо потряс головой, но не посмел тронуться с места. Я погладил его.
Наверное, вот-вот хозяин явится, уведет его.
По развалинам домов мы осторожно спускались к ущелью. Я шел впереди. Сона неожиданно вскрикнула:
– За нами следом идет!..
Мы спустились в ущелье, потом по крутой тропе поднялись к ровной площадке. Осел шел за нами до самого сада Бородатого Смбата. Потом мы услышали короткий рев. Так они дают знать о своем присутствии, когда встречают другого осла.
Тьма совершенно покрыла горы и ущелье. Перед нами раскинулось новое село. Яркие электрические огни издали казались маленькими кострами...
Я очень обрадовался, увидев у нас дома Арамяна. За ужином он давал отцу советы:
– Кур держи, яйца сдашь государству, купишь комбикорм. Корова обязательно нужна, свинья...
– Не нужна, – прервал отец. – Совхоз не дает корма.
– Теперь при заготовке кормов совхоз учитывает частный скот. Дает корма сколько надо, естественно вычитая с частника стоимость корма. Там, где не дает, совхоз проигрывает, так как хозяин либо добывает корм правдами-неправдами, либо продает свой скот. Я советую также держать осла.
– Осла? – удивился отец. – Для чего?
Арамян не сразу ответил. Посмотрел печально:
– Хотя бы для спокойствия души.
Мой отец насупился:
– Люди бросили своих ослов, а я приведу и буду держать у себя. Пусть Смбат держит, Амбарцум! Нам нужны куры, свиньи, собака, кошка и все!
Совхоз получил более десятка грузовых машин и тракторов. А что же будет с нашими телегами и волами?.. Я спросил об этом отца. Он не замедлил с ответом:
– А что нам оставалось? Подкормили волов и сдали на бойню.
Я плохо спал всю ночь, просыпался. То мне снился брошенный осел, то наши волы...
Утром, только рассвело, я оделся, снова пошел в нашу старую деревню. Велико было мое изумление, когда я увидел на кровле одного из домов дым. Это был дом бабушки Софии. Я обрадовался. В моей душе словно возродилась вся деревня. Бабушка София собрала с развалин соседнего дома несколько досок и несла к себе. Кошка, прижимаясь к ее подолу, следовала за ней.
