Текст книги "Каменные колокола"

Автор книги: Владимир Арутюнян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

– Что еще?

– Наш Аршо уверяет, что...

– Что?

– Что Пилос спрятал бадью с золотом.

– Нет, у него украли золото. Это проверено.

– Он говорит: почему же бадью не украли?

– Позови Аршо.

Инспектор милиции Саркис подошел к Пилосу:

– Пилос, начальство тебя требует по одному делу. Пойдем.

Пришли к зданию милиции. Спустились в подвальный этаж. Саркис открыл какую-то узкую, низенькую дверь.

– Входи, Пилос.

– А что там?

– Входи, узнаешь.

Пилос вошел. Саркис запер за ним дверь.

– Побудь здесь до прихода начальника.

Пилос посмотрел вокруг. Это была узкая, низкая, холодная комната с крошечным решетчатым окном. Противно пахло сыростью. Он захотел открыть дверь, но ручки не было. Толкнул. Она была заперта.

«Саркис пошутил».

– Ну ладно, Саркис, открой дверь, я выйду.

Звук удаляющихся шагов.

– Саркис!

Тишина.

«Это тюрьма».

Пилос встревожился: «Но как же это? Что я сделал?» Он стал вспоминать, какое преступление мог совершить. Не вспомнил ничего. Разозлился, стал двумя руками колотить в дверь.

– Откройте дверь, откройте!

На двери приоткрылась маленькая щелка. Показался глаз, потом послышался голос:

– Не шуми, сиди спокойно, пока не придет начальник.

– Где Саркис?

– Откуда я знаю где?

– Почему меня заперли?

– Откуда мне знать, почему заперли?

Щелка закрылась. Пилос в отчаянии остался стоять перед дверью.

«Бессовестный, обманул!..»

Он подумал, что, когда стемнеет, а его все не будет, Назлу забеспокоится, станет выяснять, где он, и тогда – берегись, инспектор Саркис!

Вспомнил случай с кузнецом Сааком и всем существом почувствовал, что он счастлив. Это его успокоило. Счастье придало ему силы. Он стал искать в камере место, где бы можно было сесть.

Начальник милиции, инспектор Саркис и двое милиционеров ходили вокруг дома Пилоса, осматривая стены и крышу.

Инспектор Саркис был высокого роста, с гладко зачесанными волосами. Ходил спокойно, сосредоточенно, держа под мышкой папку. К людям приходил по-родственному, говорил не торопясь. Казалось даже, что он человек, совершенно неспособный к оперативной работе.

Начальник милиции открыл дверь и вошел в дом, остальные последовали за ним. Он стал посреди комнаты, окинул внимательным взглядом потолок, стены, полку.

Назлу поняла, что они пришли не в гости. Подошла к инспектору Саркису:

– Где Пилос?

– Не потеряется, Назлу. Пилос взрослый человек. Что ты беспокоишься? Придет, придет.

Саркис посмотрел на начальника, начальник на Назлу. На его изуродованный подбородок было страшно смотреть. Не напрасно многие называли Сагата просто «Подбородком». Раньше он пользовался славой человека с рыцарскими наклонностями, но с тех пор, как начал работать в милиции, его стали побаиваться. Он сделался замкнутым, мрачным, иногда даже грубым.

– Ну, невестка, как живете?

– Хорошо живем.

– Хотим немножко покопаться в вашем доме.

«Я ведь знала, что у тебя другое на уме».

– Ваше дело.

Назлу скрестила руки на груди. Начальник кивком головы подал знак. Гоп – и тахта двинулась с места. Инспектор Саркис взял палку и стал стучать по полу. Там, где звук казался им подозрительным, копали. Начальник милиции взял с полки бадью, повертел в руках, постучал по ней.

– Откуда это у вас?

– Пилос нашел.

– Что в ней было?

– Николаевские деньги.

– Где они?

– Украли.

– Если ты говоришь, что в ней были николаевские деньги, значит, ты видела их до того, как украли.

– В ней остались три монеты.

– Что вы с ними сделали?

– Вираб играл и забросил на полку.

Начальник внимательно осмотрел полку, но денег не нашел.

– Вон одна в бадье, – заметила Назлу.

Действительно, одна из монет лежала на дне бадьи.

Начальник милиции взял ее, протер тряпкой и спрятал в карман.

– Почему вы решили, что это николаевские деньги? – снова поинтересовался начальник.

– Очень просто: на них не было серпа и молота.

– Сядь и составь акт об обыске. Сестрица Назлу, а где остальные две монеты?

– Не знаю, Вираб играл с ними. Наверное, он потерял или я выбросила.

Тем не менее в кувшине с таном обнаружили вторую монету. Третья так и не нашлась. Начальник не стал больше этим заниматься, решив, что ее действительно потеряли.

Милиционеры разворотили пол, пошарили в щелях между бревнами на потолке, открыли тонир, заглянули в сундук, но ничего не нашли. Назлу с грустью наблюдала за ними. Инспектор Саркис записывал. Наконец милиционеры устали. Разочарованно стали перед начальником.

– Сестрица Назлу, – опять обратился к ней начальник, – как видишь, мы на работе. Просим прощения, но мы и тебя должны обыскать. Для этого мы позовем женщину-депутата.

Назлу не возражала: «Что хотят, пусть делают. Не буду их сердить, а то Пилосу хуже будет».

Женщина-депутат пришла, попросила прощения, обыскала Назлу, ничего не обнаружила и ушла.

– Куда ушел твой сын?

– Играет во дворе.

Начальник милиции хотел и его обыскать, даже довольно долго думал об этом, но потом это показалось ему низостью. «Не имеет смысла. Мы уроним свой авторитет».

Инспектор Саркис протянул Назлу акт об обыске:

– Подпишись, сестрица.

– Подписываться не умею.

– Опусти палец в чернила и приложи к бумаге.

Назлу подчинилась. Считая дело законченным, они хотели уйти.

«Пришли, разворотили мой дом, меня обыскали – я ни слова не сказала. Теперь взяли бадью и уходят. К черту бадью: бог дал, бог взял. Но почему о Пилосе ничего не сказали?»

– Братец Саркис, где Пилос?

– Начальника спроси, начальника.

– Товарищ начальник, вы уходите, а о Пилосе ничего мне не скажете?

– Пилос в милиции. Дело есть. Как только выяснится, придет домой.

«А дело-то в золоте... Думаете, что в бадье золото было. Чтоб вам провалиться! Думаете, что Пилос все сам проел, а вам ничего не оставил...»

– Пришли, все здесь вверх дном перевернули – и не выяснилось?

Назлу с отчаянием посмотрела на начальника, на Саркиса и милиционеров, сердце ее переполнилось, и она зарыдала:

– Да как же так, куда вы уходите, погодите... а Пилос?

– Э... надоела! – рассердился инспектор Саркис. – Сказали, придет.

Отчаяние Назлу постепенно перешло в ярость.

– Надоела, да? Бессовестный обманщик! Отвел бы этих к себе домой, пусть бы твою жену обыскали! Чей же это дом ограбил Пилос, что у него должно быть спрятано золото?

Начальник растерялся. Начинался скандал, и он поспешил вмешаться:

– Если будете продолжать шуметь, нам придется прибегнуть к силе.

Назлу подбоченилась:

– Увели невинного Пилоса, теперь и меня уведете? – Она повернулась к Саркису: – Ты-то можешь. Ну, донес, и что же вы нашли в моем доме?

Начальник почувствовал, что все попытки заставить Назлу замолчать будут напрасными. Приказал милиционерам уйти. Назлу, громко плача, осыпала их проклятиями и угрозами.

Кешкенд узнал о случившемся.

Начальник милиции Сагат пришел ночью на работу. Вызвал продавца из торгсина. Продавец явился. Несмотря на то что его подняли с постели, он успел привести себя в порядок. Почтительно поздоровался с начальником, придвинул стул и без приглашения сел.

– Откуда ты?

– Родился в Тифлисе.

– Как же случилось, что из Тифлиса попал в Вайоц дзор?

– Я как товарищ, разбирающийся в золоте, командирован сюда из Еревана.

– Какой счастливый случай научил тебя отличать золото от серебра?

– Я ювелир. Дедовское ремесло.

– Ювелир делает золотые вещи, а не занимается торговлей золотом.

– Я как коммунист...

– Ты коммунист?

– Я как примкнувший к большевизму считал своим долгом...

Начальник прервал его:

– Тот наполеоновский золотой, что я тебе дал, у тебя?

– У меня, товарищ начальник.

– Никто не приносил похожую монету?

– Нет, товарищ начальник.

– Если узнаю, что принесли, а ты мне не показал или сболтнул кому-нибудь, что мы интересуемся подобными монетами, – шкуру спущу. Ну, иди!

Пилоса привели на допрос. Инспектор Саркис взял ручку и начал:

– Имя, фамилия?

Пилос растерялся:

– Ты что, не знаешь, как меня зовут? Ты разве в доме моего отца не был? Разве мы с тобой тысячу раз не натравляли собак на кошек?

Инспектор отложил ручку.

– Пилос, я это знаю, но, может, в метрике у тебя другое имя.

– Нет, мое имя Пилос. Считаешь себя важным человеком. Пиши: Пилос, Пилос, Пилос.... Хочешь невинного Пилоса в тюрьму посадить? Я тоже человек. Пиши – меня зовут Пилос.

– Пилос, скажи свое отчество.

– Слушай, и тебе не стыдно?..

Инспектор ударил кулаком по столу и закричал:

– Отвечай!

Дежурный открыл на шум дверь, заглянул и снова закрыл. У Пилоса дрожь пробежала по телу.

«И чего я препираюсь с ним?.. Власть в его руках, что захочет, то и напишет... Кто ты, Пилос? Лучше спокойно отвечай, посмотрим, чем все это кончится».

– Отца зовут Арам, Арам...

– Расскажи, где нашел бадью с золотом, что с ним сделал?

Пилос услышал, и его осенило: «Значит, из-за золота вызвали. Нехороший человек. Спросил бы сразу, у моего дома, я бы и сказал, а то в милицию потащил».

– Раньше бы сказал. Разве из-за этого сажают в тюрьму?

Инспектор смягчился. Пилос начал рассказывать.

На виду у всех Пилоса повезли в Абану.

На берегу реки весело танцевали цыгане. Далеко разносились звуки бубна. Казалось, все вокруг заполнено беспокойными, волнующими призывами, бесшабашной удалью. С голосами цыган сливался зов девушек-голубей. Все они были знакомы и близки Пилосу, как его собственный голос. Танец цыган – это целое театральное представление. На них красные и зеленые платья. В эти же цвета были одеты приезжавшие из Еревана в Кешкенд танцевальные ансамбли. Пилос восхищенно смотрел на танцующих, но инспектор поторопил его:

– Пилос!

Он не слышал. Инспектор сказал громче:

– Эй, Пилос!

– Давай еще немного поглядим. Абана никуда не денется.

Милиционер взял Пилоса за руку и подтолкнул его вперед:

– Иди же, дались тебе эти бродяги!

Вдруг цыгане перестали танцевать. Ущелье словно опустело, сузилось. Пилосу стало грустно. Он оглянулся. Цыгане заметили это, замахали руками. Какая-то девушка сорвала с головы платок и помахала им. Сердце Пилоса наполнилось восторгом.

– Поторопись!

Они зашли за поворот. Пилос так и не узнал, продолжили цыгане свой танец или нет. Их голоса больше не долетали до Пилоса. А когда возвращались, уже была ночь.

Пилос был уверен, что после поисков в Абане его освободят. О каких еще подозрениях может идти речь? Однако на всем обратном пути следователь расспрашивал его о золоте. По возвращении в Кешкенд его поместили в ту же темную камеру, а в полночь снова повели на допрос.

– Если теперь не скажешь правду, Пилос, это может очень плохо для тебя кончиться.

– А что я сделал?

Бум!..

Стол задрожал.

– Золото!

– Да украли же, украли!..

Пилос описывал предметы, которые находились в бадье. Инспектор Саркис заносил это в протокол. Потом разложил на столе золотые изделия, принесенные из торгсина.

– В бадье было такое?

– Не было.

– Что из этого знакомо тебе?

Пилос почесал затылок.

«Если я скажу, что это знакомо, то владельца арестуют, скажут: бадью украл ты. Откуда мне знать, то или не то? Золотые-то вещи все похожи друг на друга. Мастер ведь не одну штуку сделал. А что потом будет делать этот несчастный? Тому, кто попадется к этим в лапы, нужно четыре шкуры иметь – чтобы три оставить в милиции, а в одной вернуться домой».

– Нет, ничего не знакомо.

– Ох, умаялся я с тобой!.. Пилос, скажи правду, кого ты подозреваешь?

– Не хочу грех на душу брать. Еранос повел стадо. Шахбазовы мужчины были в горах, а невестка вместе с Хачануш рано утром пошла за зеленью. Пришли поздно. Сам видел. Откуда же мне знать, какому дьяволу оно досталось?

– За сколько золотых ты купил шахбазовского теленка?

– Грешно вам. Они должны были мне шесть пудов зерна за прошлый год, еще три – за этот год, а шесть я должен отдать из урожая будущего года.

Невестку Шахбаза вызвали в милицию. Она испугалась. Пришла с мужем. Инспектор Саркис стал допрашивать:

– За сколько золотых продала теленка от черной коровы?

– Какое золото?

– Пилос сказал, что теленка за золото продала. Вам-то что, товар продали, скажите и идите домой.

– Теленка за зерно продали.

– Неправда!

Невестка Шахбаза поднялась и потянула мужа за руку:

– Вставай! – Она повернулась к следователю: – На меня еще никто не кричал. Ступай на жену свою кричи, бесстыжий! Да будь они прокляты – и золото, и тот, кто его украл!

Инспектор сказал уже мягче:

– Но ведь неправду же говорите.

– Говорим: за зерно продали, – значит, за зерно.

– У Пилоса нет зерна.

– Шесть пудов мы ему должны с прошлого года, три за этот год, а шесть он отдаст из урожая будущего года.

– Ладно, идите, но чтобы никто не знал, зачем я вас вызывал.

«Дай выйти отсюда – а там пускай хоть весь мир узнает».

Начальник милиции и инспектор долго беседовали.

– И какой разбойник унес это золото? Ни Пилос, ни Назлу не появлялись у дверей торгсина. Обыски не дали никаких результатов. Допросы ничего не прояснили. Но есть бадья, есть две монеты, – значит, были и остальные. Если украли, то где же его прячут? Может, Пилос хитрит? «Крестьянин скорее согласится отдать свою шкуру, чем золото». Пилоса надо еще допросить.

Ключ повернулся в скважине. Дверь широко распахнулась.

– Выходи, Пилос.

Пилос подумал, что его опять ведут на допрос. Покорно, с отчаянием вздохнул. Но когда заметил стоявшего у дежурки с папкой в руках и в плаще инспектора Саркиса, понял, что ошибся.

«Наверное, опять в Абану повезут».

Дежурный протянул ему старый пиджак, который заранее принесли из дома Пилоса:

– Надень, чтоб не простудиться.

Руки Назлу касались пиджака, в нем остался запах дома. Пилос чуть было не начал его обнюхивать, но постеснялся.

– Ну, пошли, – поторопил инспектор.

Перед зданием милиции стоял черный грузовик с крытым кузовом, приспособленный для перевозки арестантов. Пилос получил возможность совсем близко видеть и трогать машину. Моросил дождь. Было холодно. В кузове открылась дверца.

– Садись, – сказал инспектор.

– Я?

– Да, да.

Пилос совершенно забыл все свои страдания и бессонные ночи. Раны души зажили, обида прошла. Инспектор Саркис снова стал добрым человеком.

– Сесть?

Пилос растерялся. Как он должен сесть? Кто знает, может, там есть что-то такое, до чего нельзя дотрагиваться. Инспектор почувствовал его колебания и поднялся в машину первым. Пилос за ним. Последним сел милиционер с ружьем. Дверца закрылась. В маленьком темном кузове стало темно. Они устроились на жестких деревянных скамейках, которые показались Пилосу верхом роскоши. Мотор затарахтел. Машина задрожала. Эта дрожь передалась Пилосу. Пилос ликовал: он сидит в машине. Весь превратившись в улыбку, он посматривал то на инспектора, то на милиционера, которые почему-то не улыбались.

Пилосу казалось, что, когда он сядет в машину, будет ясный, солнечный день.

Хлюп-хлюп, преодолевая залитые водой ямы, машина поехала по дороге, ведущей в Ереван.

Свекровь Хачануш была любопытная женщина. Она садилась у дверей и наблюдала за жизнью Кешкенда. Осенний ветер нашел старуху и свалил ее в постель. Она слегла, ее стало лихорадить.

– Поешь, маре, – увещевала ее Хачануш.

– Нет.

– Что мне приготовить для тебя?

– Ничего... Для меня не существует ни воды, ни хлеба. Я чаем жила. А как кончится сахар, умру.

Как-то раз она рассердилась на Хачануш:

– Родители у тебя плохие люди. Нет чтобы с твоим приданым дать несколько золотых. Небось не обеднели бы.

«Чтоб тебе пусто было! Хромая я была или лысая, чтоб еще и золото дали в придачу?»

– Ты же знаешь, что я не разговариваю с родителями. Я с ними в ссоре.

– Умру ведь я, а сыну хоть бы что. Все твердит: Россия, Россия. Видно, хочет, чтоб я скорее умерла. Возьмет тебя тогда и уедет.

«Уедет, как бы не так».

– Маре, может, продать мое кольцо и купить тебе сахар?

– Обручальное кольцо не теряй, несчастье будет.

«А что же мне делать, карга ты этакая? Мне, что ли, превратиться для тебя в сахар?»

– Ах, матушка, что же мне делать, сама скажи.

– Не нужно, не нужно... Кольцо не отдавай.

Через два дня старухе стало хуже.

«Жалко ее, умрет ведь, – думала Хачануш. – Что, если взять одну монету и купить сахар? А не куплю, как потом перед господом богом отчитаюсь?»

Муж ушел на работу. Ребенок играл во дворе. Хачануш открыла большой амбар, вынесла оттуда сверток с сокровищами, достала золотую диадему с тоненькой цепочкой. Отделила цепочку, диадему положила на место, завернула и опять зарыла в зерно.

У дверей торгсина стояли люди. У нее не хватило храбрости войти. Стемнело, люди разошлись по домам. Продавец жил в комнатке при магазине, поэтому после захода солнца в магазине долго горел свет и дверь была всегда открыта. Уже совсем поздно Хачануш вошла в магазин.

– Братец, взвесь этот кусочек золота. Сколько ты дашь за него сахара?

Продавец взял цепочку. Это была нежная золотая вязь, весящая около одного грамма.

– Где же здесь золото, сестричка, и полуграмма не будет.

Взвесил.

– Почти полграмма. Это что за цепочка?

– Еще девушкой получила в подарок.

Сказав неправду, она покраснела. А продавец подумал, что она это получила от какого-нибудь парня, и улыбнулся.

– Значит, сахару дать?

– Ага.

Продавец обманул в весе золота, обманул в цене и сахар недовесил. Золото опустил в карман: «А это нам». Протянул сахар Хачануш.

– Сестричка, если у тебя еще есть кусочек, принеси. Об этом будем знать лишь ты да я.

– Откуда у меня может быть золото?

Взяла пакет и пошла домой. Она хотела спрятать сахар и сказать старухе, что принесла всего два-три кусочка от соседей, а остальное представить потом как подарок матери, но не успела. Муж беспокойно ходил около дома. Они встретились у дверей. Он вырвал пакет.

– Где была?

– В магазине.

– Что принесла?

– Сахар.

– Иди в дом.

Прошли в спальню. Еще засветло Хачануш постелила постели, чтобы не зажигать вечером лучину и не коптить стены. Теперь, испугавшись темноты, зажгла светильник, в котором осталось несколько капель керосина.

Сероп сделал несколько затяжек, отбросил папиросу и подошел к жене:

– На что же ты купила сахар?

Хачануш ждала этого вопроса, но ответа не находила.

Придумала наивную ложь:

– На деньги.

– На деньги сахар не продают.

– Попросила для старухи, продавец не отказал.

Пощечина.

– Я заплатила двойную цену.

– Лжешь! Я предлагал пятидесятку – он не дал. Говори, что у тебя было с этим прилизанным, приехавшим из города? Шлюха!..

Пощечина, пощечина, пощечина...

– Обоих зарежу!

Он сделал бы это: глаза у него налились кровью.

– Грех на душу берешь.

– Весь Кешкенд с голоду сдохнет – он кусочка сахара не отдаст. Как же это тебе дал?

Вдруг Сероп начал бить себя по голове, застонал, заплакал. От этого плача он еще больше распалился. В нем проснулась тупая, слепая, страшная злоба. Он снова набросился на жену:

– Скажешь или нет?

– Поверь, я честная женщина... Сахар на деньги купила...

– Врешь, бесстыжая!

Он разорвал у нее на груди платье. Порвалась и рубашка. Схватил за волосы, бросил на пол. Хачануш закричала. Этот крик не тронул Серопа. Он поволок жену к столбу, привязал, отстегнул кожаный пояс и начал бить, бить. Хачануш обессилела. Она уже не могла говорить. Сероп вытащил нож и приставил к ее груди:

– Говори, а то зарежу!..

Хачануш в ужасе закрыла глаза. Она почувствовала прикосновение стали. Только мгновение отделяло ее от смерти. Умереть – но во имя чего? Кто для нее этот человек, живущий лишь мечтами о России? Он лежал рядом с ней, а думал о России. Что она получила от него, чтобы бояться разлуки с ним?

– Скажи, на что купила?

Она спокойно и смело посмотрела мужу в глаза. Казалось, впившиеся в тело тоненькие веревки уже не причиняли ей боли.

– На золото.

Сероп посмотрел на руку жены. Кольцо было на пальце.

– Откуда у тебя золото?

– От дьявола. Чтоб оно пропало, это золото, и ты, и твоя мать!.. Извели вы меня. Это я украла золото Пилоса... Оно в амбаре, поди возьми и подавись!

Забыв о жене, Сероп побежал к амбару, одним ударом сбил замок, открыл дверь, разворошил зерно, нашел сверток. Подбежал к лампе. Развязав узел, увидел золото и забыл обо всем на свете. Он даже не заметил, что жена, лишившись чувств, поникла на веревках. Он опять завернул сокровища, повернулся к жене. Только теперь до его сознания дошло случившееся.

– Хачануш!..

Он перерезал веревки и уложил жену в постель. Хачануш пришла в себя. Она долго смотрела на Серопа застывшими глазами.

– Сбываются проклятия Назлу... Поделом мне...

– Хачануш!

– Отойди от меня! Уйди! Уйди!..

Сероп заплакал, держа в руках сверток с золотом. Это были притворные слезы, имевшие целью вымолить прощение и присвоить золото.

– Уходи! Возьми золото, а с ним и мое проклятие! Не подходи ко мне!..

Старуха с опозданием услышала шум. Встала, вошла в спальню сына. Картина, которую она увидела, ужаснула ее.

– Сын, что ты наделал?

– Ничего, – простонала Хачануш, – случилось то, что должно было случиться.

День, как колесо, катится, катится. Оседлав эти дни, мы со смехом и плачем катимся с ними. Где-то мы сели, а где-то должны сойти. Дни шли до нас, будут идти и после нас.

Весенний день напоен солнцем, летний день – ароматами, осенний день приносит нам плоды, а зимний – снегу по колено. То холодно, то жарко. Жизнь – это сказка и скука. Вчерашний день – сон, завтрашний – туман. А мгновение подсказывает: жить, жить, жить...

Назлу с утра до вечера работала за себя и за Пилоса. Она копала фундамент для дома, таскала с гор камни для этого фундамента, чтобы не трогать уже обтесанные камни из Моза.

«Пока еще осень, надо заложить фундамент, чтобы люди не говорили: «Что за работник Пилос?» Надо, чтобы яма для фундамента не увидела снега».

По ночам она мысленно входила в камеру Пилоса, приводила его домой, смеялась и плакала вместе с ним. В день проливала столько слез, посылала столько проклятий, что их хватило бы на три дня. Она проклинала и владельца клада, и того, кто украл его.

Говорили, что секретарь укома добрый человек. Назлу взяла Вираба за руку и пошла к нему. Вираба взяла, чтобы пробудить в нем жалость. Сказала с мольбой:

– Родимый, то, что было в бадье, украли. Если вы думаете, что там было золото, найдите вора и отберите у него...

Секретарь пообещал помочь. Назлу благословила его и ушла. На следующий день пришла опять.

– Следствие еще продолжается, так что вмешиваться я пока не имею права.

Назлу вышла на улицу и закричала:

– Небо, сделай так, чтобы укравший подавился этим золотом, пусть оно в кровь превратится, смешается с хлебом!

Невестка Шахбаза услышала, вошла в дом и закрыла дверь. Свекровь Хачануш подошла к постели невестки:

– Ахчи, тебе опять плохо?

– Нет.

– Не закрывай глаза, а то сердце мое разрывается. Слышала Назлу?

– Нет.

– Проклинает того, кто украл золото. Говорит: пусть в кровь превратится, смешается с хлебом. Если наверху есть бог, то проклятие сбудется. Разрушилась у бедной семья. Ахчи... Потеряла сознание! Горе мне! Воды!..

Допрос в Ереване также не дал никаких результатов. Пилоса вместе с папкой инспектора Саркиса вернули в Кешкенд.

Начальник милиции долго думал о Пилосе:

«Есть бадья, есть золотые монеты, но, может быть, правда, что Пилос потерял золото? На какие же деньги он строит дом? Почему в начале лета бросил стадо в Абане, вернулся в Кешкенд и сразу же купил скотину? Если даже украдено, то, очевидно, не все золото. Должно быть, оно по частям спрятано в разных местах. Жена должна знать, куда делось золото, потому что без ее согласия он не оставил бы стадо и не занялся бы постройкой дома».

Он решил дать возможность супругам встретиться. Может, как-то обмолвятся о золоте. «Даже если только глазами говорить будут, и то поймаю».

Послал человека.

– Назлу, приходи повидаться с Пилосом. Если хочешь, возьми с собой немного еды. Он, наверное, стосковался по твоему хлебу.

Назлу обрадовалась. Разожгла тонир, испекла гату.

– С какой радости, Назлу? – спрашивали ее соседи.

Она отвечала:

– Это для Пилоса. Я должна пойти к нему на свидание.

Слово «свидание» ей нравилось. Она повторяла его и в уме, и вслух.

Гату завернула в белый головной платок, взяла Вираба за руку и пошла.

Начальник говорил с ней ласково, а инспектор Саркис даже улыбнулся:

– Заходи, заходи, сестрица Назлу. Я же говорил, что начальник хороший человек.

Он ни разу не говорил этого, но Назлу подтвердила и благословила родителей начальника.

Их отвели в маленькую комнатку. Несколько минут прошло в тревожном ожидании.

Привели Пилоса. Он похудел, побледнел. При виде Назлу глаза его наполнились слезами. А при виде Вираба слезы потекли по щекам, закапали на пол. Назлу пыталась его успокоить:

– Чего ты плачешь, что случилось? Тюрьма – для людей. Ну что за мужчина, если он ни разу не был в тюрьме?

Сказала, а у самой защемило сердце.

– Назлу-джан, если бы хоть было за что...

– Чтоб у того, кто привел тебя сюда, дом обвалился! Думаешь, они не знают, что ты чист как ангел?

Спохватившись, она испуганно огляделась. Сидевший у дверей милиционер мирно курил. Назлу раскрыла сверток, достала одну гату, протянула милиционеру:

– Возьми поешь, братец.

Тот не взял. Дала Пилосу. Милиционер встал, положил папиросу на спинку стула, взял гату из рук Пилоса и разломал ее на куски, ища в ней записку. Не найдя, разрешил съесть.

– Назлу-джан, на что мне гата? Я уже ни есть не хочу, ни пить. Сделай что-нибудь, чтоб я вышел отсюда.

– Да, Пилос-джан, все пороги обобью, тебя из этого ада вытащу.

Свидание закончилось. Назлу пошла домой. Соседи и знакомые собрались, чтобы узнать новости о Пилосе. Каждый старался что-то посоветовать.

– Почему ты сидишь в Кешкенде? Езжай в Ереван.

– Дороги не знаю.

– Спрашивая, до Индии можно дойти.

На следующий день Назлу сказала Вирабу:

– Я отведу тебя в Аяр, побудь у деда, а сама по отцовским делам поеду в Ереван и скоро вернусь.

Одела сына в новое платье. Когда снимала старое, из кармана штанов выпала почерневшая монета. Назлу с проклятием подняла ее. «Пойду положу на стол начальнику. Разве из-за этого людей сажают? Я не сообразила – надо было насобирать по улицам, отнести и сказать: вот забирайте ваше золото... пропади вы пропадом!»

Вираба отвела в Аяр к своим родителям.

– Пусть Вираб у вас побудет, а я поеду в Ереван.

Пошла к куму Согомону, взяв с собой несколько яиц.

– Дорогой кум, когда в Ереван собираешься? Возьми меня с собой.

Кум увидел яйца, подозвал жену:

– Ахчи, возьми это. – Повернулся к Назлу: – В Ереван не могу, но вот завтра я еду в Шарур, чтобы привезти для торгсина соль и керосин. Довезу тебя до Шарура, а оттуда поедешь на поезде.

– Но как же это?

– Не твое дело, на следующий день будешь в Ереване.

По дороге домой она встретила невестку Шахбаза. Та пригласила Назлу в дом. Назлу вошла. Невестка Шахбаза вытащила из глубокого кармана платья деньги:

– Возьми на дорогу. До сих пор мы от Пилоса не слыхали ни одного дурного слова. Вот и хотим сделать для вас маленькое доброе дело.

Назлу поблагодарила и попросила:

– Я оставлю тебе ключ, ты до моего приезда присмотри за домом и за теленком.

– Давай ключ. И за домом присмотрю, и за теленком, и за курами.

Вечером пришли соседи. Одни принесли яйца, другие масло и сыр.

– Назлу, для освобождения Пилоса ничего не жалей.

Назлу растрогалась:

– Я знала, что соседи уважают Пилоса.

Она просеяла муку, испекла гату, завязала узелок, сняла с полки пустой кувшин, чтобы налить туда масла и взять с собой.

«Сделаешь добро – добро и получишь». Масло налила в кувшин, завернула в тряпку, завязала бечевкой. В ведро постлала солому и уложила туда яйца. Увязала вещи и осталась довольна собой. Подошла к тониру, на нее дохнуло теплом, и ей захотелось искупаться.

«Весь день в грязи возилась. В чужом доме буду спать, надо бы помыться».

Поставила котел на тонир, сходила несколько раз к роднику, пока котел не наполнился водой. Выходя, закрывала дверь на засов. В последний раз пришла и увидела, что дверь открыта. «Забыла». Заперла дверь изнутри, зажгла лучину. Размешала в тонире угли, чтобы вода быстрее разогрелась. Поставила корыто рядом с тониром, туда же поставила котлы с горячей и холодной водой.

Сняла платье, ступила в корыто...

Невестка Шахбаза пришла проведать Хачануш. Свет восковой свечи, полумрак, пожелтевшая, как воск, Хачануш.

– Глупая, тебе-то что за дело до того, что у старухи нету сахара, пусть бы ее сын думал.

Слезы.

– А где он?

– Не знаю, пусть хоть совсем не возвращается.

Слезы полились сильнее.

– Я принесла настойку, дай посмотрю раны.

Откинула одеяло, обнажила тело. Синяки на белом нежном теле. Большие волдыри, следы металлической пряжки ремня. Серые раны от веревок. Невестка Шахбаза прикоснулась к больной, та вскрикнула:

– Умираю!

– Чтоб он сам умер, изверг!

Она разогрела настойку, смазала раны.

– Хачануш, ты мужу не сказала, что золото мы вдвоем нашли?

– Нет.

– А что сказала?

– Ох, не спрашивай, сил нет говорить.

Невестка Шахбаза успокоила Хачануш, а сама, встревоженная, ушла. «А вдруг у Серопа найдут золото? Начнут допрашивать Хачануш, она все расскажет, что я тогда буду делать? Муж меня выгонит из дому... Горе мне!..»

Хачануш осталась одна. Она хотела задуть свечу, но не смогла подняться и позвала старуху:

– Погаси свет.

– Поешь чего-нибудь, ахчи.

– Не могу, внутри у меня болит.

– Вах, вах, вах!

Старуха погасила свечу.

– Уйди, оставь меня одну.

Старуха ушла. Мрак, тишина.

Назлу, стоя в корыте, стала с наслаждением лить себе на голову воду из большой кружки. Помылась, вытерлась старой простыней, надела прямо на тело платье. Воду в корыте вынесла и вылила, прибрала комнату, заперла дверь изнутри, погасила лучину.

«Рубашку утром надену, пусть чистая останется».

...Хачануш была неспокойна. «Сероп запаздывает. Может, уехал в Россию? Бог с ним, пусть едет куда хочет, лишь бы предупреждал, я же не раба ему».

...Невестке Шахбаза не спалось. Она допытывалась у мужа, что люди говорят о Серопе:

– Этот развратник избил жену...

– Ну, жена тоже хороша. Ее видели выходящей затемно из торгсина.

– Неправда! Хачануш порядочная женщина. А вот он развратник. В России у него есть женщина и ребенок. Он изводит жену, чтобы уехать отсюда.

– Ну и черт с ним, дай мне спать.

– В городе о нем ничего не говорят?

– Не знаю, меня это не интересует. Хватит болтать...

Назлу разнежилась под теплым одеялом. Ей понравилось лежать нагой. Сама себя погладила, ощупала. Ей уже представлялись сладкие видения предстоящего путешествия. Вдруг огромная черная глыба рухнула на тахту.

Она закричала, но крик застрял в горле.

Тяжелое тело навалилось на нее, придавило. Назлу не могла ни говорить, ни сопротивляться...

Далеко за полночь. Сероп не вернулся. Хачануш было плохо. Сердце бешено колотилось.

– Воды...

Рядом кто-то пошевелился. Две ручки коснулись ее, в темноте над ней заблестели чьи-то глазенки, и детский голос спросил:

– Ма?..

Ребенок ночью ушел от бабушки и лег рядом с матерью. Согрелся и заснул. Хачануш, забыв боль и жажду, прижала его к себе.