Текст книги "Каменные колокола"
Автор книги: Владимир Арутюнян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)
За поручиком следовала группа вооруженного патруля. Они остановились перед заброшенной лачугой, на дверях которой ржавел большой замок. Из щелей глинобитной лачуги выбивалась крапива и бурьян. По приказу поручика замок сбили и толкнули дверь. Спустя несколько минут патрульная группа привела в порядок заброшенную лачугу. Сюда перетащили койку и постель поручика, стол, несколько стульев. Одна комнатушка была предназначена для ночевки, другая должна была служить кабинетом. Патрульная группа устроилась на сеновале за стеной. Поручик назначил часового, а сам отправился в штаб.
Япон допрашивал начальника гарнизонного разведотдела. Поручик подождал, пока того со связанными руками не препроводили под конвоем в тюрьму, одернул на себе мундир и взял под козырек:
– Господин уездный комиссар...
– Медлишь, поручик, – перебил его Япон, все еще не утихомирившись. – Если до полудня не выяснишь, кто был связан...
Не успел Япон досказать, как поручик торжественно доложил:
– Самое важное уже выяснено, ваше превосходительство.
Япон показал рукой на стул. Поручик сел.
– Ну!
– Правительственная телеграмма была получена ночью, а изменники исчезли из гарнизона днем. Стало быть, содержание телеграммы стало им известно раньше, чем вашему превосходительству.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Если это не случайное совпадение, выходит, телеграмму скрывали от вас до тех пор, пока изменники организованно не покинут Кешкенда. Будь телеграмма вручена вашему превосходительству раньше и в Кешкенде введено военное положение, разве не ясно, что улизнуть из гарнизона было бы труднее?
Япон встал, поручик также.
– Ты хочешь сказать, что в Кешкенде действовало большевистское подполье?
– Да, ваше превосходительство. Позвольте арестовать писаря и телеграфиста.
Япон молниеносно сообразил, что если это окажется правдой, то подпольная организация успела проделать в Кешкенде разрушительную работу. Исчезновение всей группы или части ее могло означать лишь одно: переход к открытой политической борьбе. И кто оказались предателями! Лучшие офицеры, штабисты! Достаточно правительству узнать об этом, как он вверх тормашками полетит со своего поста уездного комиссара. Поручик в свою очередь все взвесил. «Комиссара сместят, – раздумывал он, – но кто потребует от меня, чтобы я в уезде навел порядок?» Поручику было безразлично, кто сбежит, кто останется. Он сознавал, что политическая карьера дашнаков обречена. Ничего хорошего не ждал он и от большевиков. Тщательным следствием он решил выявить преступников и отдать на суд Япона. Заслужить его полное доверие и бесчинствовать уже ради собственного кармана. А что им готовит завтрашний день, пускай задумываются те, чей карман оттягивает благородный металл.
Япон пристально смотрел поручику в глаза. Хотя и ни слова не было произнесено, но поручик прочел во взгляде Япона: «Осмелишься ли ты, поручик Тачат, отправить без моего ведома какое-либо донесение в Ереван?» Поручик щелкнул каблуками, что означало: «Помимо своих прямых служебных обязанностей, я ни о чем таком и не помышлял, ваше превосходительство».
Япон потряс колокольчиком. Вошел адъютант, затем писарь. Япон приказал писарю отойти к стене, а адъютанту – обезоружить писаря. Когда поручик и адъютант вышли из кабинета, Япон вытащил из кобуры свой маузер и, не сводя глаз с писаря, положил его на стол.
С того дня поручик Тачат стал самым доверенным лицом Япона. В любое время дня ему дано было право являться к комиссару как в дом, так и в штаб.
– Ваше превосходительство, если предатели оставили в Кешкенде своего человека, у них, безусловно, должен быть связной. Им может оказаться женщина, мужчина, ребенок, богач, бедняк. Позвольте мне действовать свободно.
– Действуй, – разрешил Япон.
За считанные дни Тачату удалось выяснить, кто последним видел беглецов Сагата, Левона и Вароса. Ему донесли, что накануне их побега в конюшню заходил Сето, а позже его видели на том берегу Арпы.
– Хоть из-под земли, но найти и доставить сюда Сето, – приказал поручик.
Сето явился. Он был бледен и грустен. На его хламиде был нашит какой-то нелепый карман. «Только у бедняка может быть такой бездонный карман», – подумалось поручику. Он лично обыскал его, нащупал и вынул из кармана серебряную монету, бросил ее на стол.
– Сето, тебя когда-нибудь проводили сквозь строй?
– Да, ваше благородие.
– Мы вынуждены снова повторить экзекуцию.
– Я не выдержу, господин поручик...
Сето не поинтересовался, за какие грехи собираются подвергнуть его жестокому наказанию. Он считал, что, раз бьют, значит, так надо. Солдаты избаловались, бегут из гарнизона. Нужно ведь для острастки кого-то наказать? Вот и накажут его.
– Сето, уездный комиссар лично видел тебя возле конюшни, где ты разговаривал с Варосом, – начал Тачат. – А уездному комиссару нетрудно было догадаться, о чем вы говорили...
О бегстве Вароса Сето уже было известно. Но он по-своему объяснил себе его побег: «Варос убежал, чтобы засеять свой надел...» И жалел Вароса, уверенный, что семенное зерно так и останется незасеянным.
– Ваше благородие, Варос попросил меня передать Сагату и Левону две голубые бусины.
Тачат оживился. Он не представлял себе, что даже такой идиот, как Сето, в первую же минуту допроса может сообщить столь важные сведения.
– А дальше, дальше? – подбодрил он Сето. – Это нам известно. Ты скажи, где нашел Левона и Сагата и о чем вы говорили? Чем они отблагодарили тебя? В какую сторону побежали?..
Сето выложил все как есть, только вот куда сбежали, этого он не знал. Поручик то угрожал ему, то улещивал, хотя и в душе был уверен, что вряд ли такой хитрюга, как Варос, мог бы этому болвану доверить большее. Он решил поменять характер допроса.
– Сето, где живут родные Вароса?
– Родных у него нет, ваше благородие.
– Жена, дети?
– Никого.
– С кем он был связан? Кто чаще всего наведывался к нему? В конце концов, любил ли он кого-нибудь?
– Да, ваше благородие, он хотел жениться на вдове Арташа.
Это также было интересным сведением, которое привлекло внимание поручика.
До самого рассвета он допрашивал Сето. Мучил до самого рассвета, но так ничего и не добился. Устав от допроса, он сунул маузер в кобуру и вызвал стражника:
– Увести в тюрьму...
Конвоиры вывели Сето. Поручик подошел к койке и как был, в мундире и сапогах, рухнул на нее.
Забрезжило утро. Тени незаметно угасали. Тишина была нарушена окриком Сого:
– Рассвело, а вы еще дрыхнете! Зима на носу... опять будете печься о хлебе... дармоеды! Вставайте!..
По утрам в Кешкенде первым просыпался Сого и будил батраков.
Сето под конвоем вели в карцер. Увидев Сого, он вдруг сорвался с места и, не обращая внимания на окрики конвоиров, кинулся к нему:
– Христом-богом молю, ага, спаси меня!
Конвоиры, запыхавшись, подбежали, встали в двух шагах от Сого.
– Что случилось, Сето? Кто это такие?
– Меня в тюрьму ведут, ага.
– Ты совершил кражу?
– Нет, нет, ага-джан! Монету ты сам мне подарил.
– Ты потерял ее?
– Нет, ага-джан! Варос обещал мне продать волоху на трехи, если я две бусины от сглаза передам Сагату и Левону. Я отнес и отдал. Из-за этого меня хотят провести через строй, ага-джан. Спаси меня, я до конца своей жизни буду батрачить на тебя...
Сого повернулся к конвою:
– Кто его допрашивал?
– Поручик Тачат.
Все сгрудились поодаль и слушали.
– Займитесь делом, прочь отсюда! – накричал Сого на них. – А вы ведите меня к поручику, – обратился он к конвою.
Поручик разлепил глаза, огляделся. В центре комнаты стоял Сого.
– Доброе утро. Вставай, поговорить надо.
Поручик встал с койки, неспешно одернул мундир, не обращая внимания на присутствие Сого, перекинул полотенце через плечо, собираясь выйти из комнаты, как Сого заслонил дверь:
– Господин поручик, ты должен бы знать меня, я – Сого. За что ты хочешь бросить моего слугу Сето в тюрьму?
– Сето?.. Какого еще Сето?.. Ах, да, того самого Сето!.. На что тебе этот трус и бездельник?
– Он трус среди вас. В горах ему равных нет.
– Если отпущу твоего молодца, что мне за это будет?
– Оказывается, ты умный человек. – Сого вынул из кармана и бросил на стол несколько золотых монет. – Бери.
Поручик прекрасно знал, что торговаться с Сого бессмысленно: цену товара тот называет сам. Поручик небрежно сгреб деньги со стола, прихватив заодно и серебряную монету Сето.
Вышел Сого во двор и наорал на стоящего понурив голову Сето:
– Айда домой! Сукин сын...
Следующей допрашивали вдову Арташа Арпик. Конвоир прошел вперед, толкнул дверь и пропустил ее. Побледнев, вдова еще с порога увидела поручика, и мороз пробрал ее.
– Входи, сестрица, входи, – любезно пригласил поручик. – Садись, душа моя, садись. – Вдова молча села. – Нашла кого облюбовать в мужья – негодяя Вароса! А он взял да бросил тебя, сбежал.
Вдова пожала плечами.
– Ну, выкладывай, что он тебе напоследок наговорил? Куда драпанул?
Вдова снова пожала плечами:
– Не знаю.
Тачат встал, зашагал по комнате, со всех сторон оглядел вдову и снова сел.
– Сколько у тебя детей?
– Один, ваше благородие. Я отправила его в другую деревню, к моим родителям.
– Правильно сделала. – Тачат велел конвоиру увести вдову в карцер. – Пусть посидит, авось ума наберется, тогда и побеседуем. Не давать ни воды, ни хлеба...
Мало кто знал, что Япон стремится к посту военного предводителя. Оттуда до поста президента было бы рукой подать. В правительстве сидели люди, которые поддерживали Япона и всячески поощряли действия кешкендского гарнизона. Но случилось непоправимое: гарнизон разваливался, и организаторские способности Япона могли быть взяты под сомнение. Нужно было любой ценой утаить свершившееся и новой мобилизацией пополнить гарнизон. Обыски и аресты можно было отнести за счет усердного исполнения предписаний правительственной телеграммы.
Допрашивал писаря и телеграфиста уездный комиссар лично. Оба долгое время молчали. Первым не выдержал пыток худой, болезненный писарь: после очередных жестоких побоев он потерял сознание, и в чувство привести его так и не удалось. Телеграфиста публично расстреляли перед строем. Перед расстрелом Япон произнес пространную речь о большевистской опасности и необходимости подъема боевого духа воинов. При этом он ни словом не обмолвился о массовом побеге из боевого гарнизона большой группы военнослужащих.
Тачату и без слов стало ясно, что дело о беглецах нужно закрыть как можно скорее. Поручик был расстроен – ведь это был прямой удар по его карману! Он учинил внезапные обыски, бросил в застенок около тридцати мужчин и женщин, принудив их откупиться и обрести свободу звонкой монетой. Между дел он совсем позабыл про вдову Арташа, спохватившись лишь через несколько дней.
Был поздний час. Дневальный зажег свечу, сунул в шандал и вышел: поручик приказал ему привести вдову.
Арпик была кожа да кости. Приказам Тачата подчинялась машинально. Она бросила лихорадочный взгляд на ведро с водой, стоявшее в углу комнаты, и кружку, блестевшую под свечой на деревянной крышке ведра.
Тачат и сам понимал, что бессмысленно с этой несчастной спрашивать за чужое преступление. Если даже Варос и поделился с ней кое-какими секретами, сейчас они и гроша ломаного не стоили. Близится час, когда Япон прикажет: «Хватит, Тачат, брось заниматься смутьянами, которых уже не воротишь, вернись в свою пехотную роту и займись учениями». И тогда у него вряд ли выпадет возможность посидеть с такой красавицей и чувствовать себя хозяином положения. Он велел дневальному никого не впускать, изнутри запер дверь и бросил ключ в карман.
– Ну, давай поговорим...
– Братец Тачат, вот тебе крест, я ничего не знаю. Отпусти ты меня. Я за тебя две свечки поставлю, ей-богу.
Тачат подошел, положил руку ей на плечо.
– Братец Тачат, клянусь, я ничего не знаю.
Тачат улыбнулся:
– Встань, выпей воды.
Вдова подошла к ведру, выпила две кружки воды.
Жажды не утолила, но постеснялась выпить еще. Тачат в ее сторону не смотрел.
– Спасибо тебе, братец Тачат.
– Подойди ко мне.
Вдова заколебалась. Тачат сам подошел к ней. Помертвевшая душой Арпик все поняла сразу...
Среди ночи поручик проснулся. Арпик сидела у стола и беззвучно рыдала. Он вздрогнул, заметив свой маузер перед ней на столе. Метнулся к столу, взяв оружие, сунул под подушку и стал одеваться. Потом обратился к вдове:
– Встань.
Женщина подчинилась.
– Ступай домой...
Он, открыв дверь, подозвал часового:
– Проводи домой и возвращайся...
Япон установил, сколько бежало из гарнизона, но вида не подавал, что это ему известно. Поручику он приказал держать язык за зубами. Беглецов надо было найти во что бы то ни стало, пока они не успели улизнуть из уезда. Среди солдат следовало провести чистку, подозрительных ликвидировать и замести следы в чащобах и ущельях.
В штаб был назначен новый писарь, а из Еревана вытребован телеграфист. Всем сельским комиссарам был разослан следующий приказ:
«...в уезде объявилась большевистская банда. К ней примкнули несколько солдат и офицеров гарнизона. Приказываю всеми способами выявить их и доложить об этом в штаб...»
При гарнизоне был создан верховой карательный отряд. Отряд был снабжен винтовками, лошадьми и значительным количеством продовольствия. Командиром карателей был назначен один из верных телохранителей Япона.
Япон из штаба вернулся домой поздно вечером. Магда ждала его. Магда опять принялась за свое: мол, Кешкенд – опасное место, а солдаты – дряхлые мулы – и умолкла лишь тогда, когда Япон заорал:
– Хватит!.. Не вмешивайся в мои дела...
Магда, обиженная, скрылась в спальне. Спустя немного времени Япон потушил свечу и последовал за женой. Но ему не суждено было спокойно заснуть. Дневальный доложил, что просит приема Джейн. Магда торопливо накинула халат и вышла в коридор. Американка выглядела очень испуганной.
– Что с вами, Джейн?.. Входите, ради бога...
Магда провела ее в гостиную. Джейн попросила воды, выпила. Япон уже успел одеться и вышел к ним. Джейн сразу же обратилась к нему:
– Господин комиссар, я не позволю, чтобы ваши солдаты врывались в дом, стаскивали бы с постели женщин и шарили под кроватью в поисках каких-то беглецов. Если вы немедленно не примете меры, я буду вынуждена уехать из уезда.
Япон оторопел.
– Узнай-ка, кто ее обидел, – сказал он жене. – Скажи, что, кто бы ни оказался этот негодяй, он будет строго наказан.
Джейн сказала, что после отъезда Овика она перебралась к Шушан. Там ей было хорошо. Сегодня вечером вдруг в дом ворвался Мурад со своими молодчиками. Пса во дворе он пристрелил. Не обращая внимания на присутствие иностранки, он вломился в спальню и перевернул все вверх дном. Его подручные сейчас ворошат дом, а сам Мурад допрашивает Шушан.
Джейн успела еще заметить, что побег Овика, Сагата и Левона ее так же испугал, как и поведение Мурада. Ей вообразилось, что она попала в логово большевиков.
– Пока Мурад искал в домике Овика, я не вмешивалась, – продолжала Джейн. – Но хамское обращение сына Сого с женщиной возмутило меня до глубины души. Я прошу вашего вмешательства, господин комиссар.
– Опять этот негодяй, – сказала Магда. – Понятно, что он ищет в том доме.
– Спроси Джейн, – перебил ее Япон, – почему она перебралась к Шушан? Этот ее недальновидный шаг будет отмечен американским представительством.
Магда перевела слова мужа и добавила от себя:
– Если не хотите жить одна, можете на время поселиться у нас, мы вам выделим комнату.
– Благодарю, – взволнованно ответила Джейн. – Вы очень добры. Но позвольте заметить, что в эту минуту я прошу у вас не политического убежища, а покровительства несчастной девушке.
– Она права, – сказала Магда. – Той бедняжке нужно помочь.
– Мерзавцы! – неизвестно кого имея в виду, рявкнул Япон и встал.
Джейн собралась уйти.
– А вы куда? – забеспокоилась Магда. – Ради бога, оставайтесь у нас.
– Я бы охотно это сделала, – ответила американка, – но как мне оставить девушку одну? Я ведь миссионерка и дала обет: всегда приходить на помощь человеку, попавшему в беду, независимо от его политических убеждений. А Сюзан не состоит ни в одной политической партии. Это наивная девушка, которая имела несчастье родиться в семье большевика и любить приятного ей человека.
Выслушав ее, Япон строго ответил:
– Магда, скажи ей, что я не прошу ее оставаться, я требую, чтобы она впредь не входила в тот подозрительный дом. Сегодня она останется у нас, а завтра, если не захочет жить с нами, пусть вернется в свою комнату.
Зрелище, которое предстало глазам Япона, превзошло все его ожидания. Солдаты Мурада разворошили все, до чего дотянулись их руки. Бесчинство продолжалось. В спальне Мурад допрашивал Шушан. Девушка была в ночной сорочке. Мурад не позволил ей даже одеться. Выяснив, что накануне бегства Овик побывал в доме инженера, Мурад пришел в бессильную ярость. Он готов был уничтожить, растоптать Шушан.
– Говори, куда делся этот большевистский холуй? Признавайся, или я тебя сейчас...
Шушан со слезами на глазах умоляла поверить, что ей ничего не известно, просила не сквернословить. Мурад, казалось, не слышал. Ему хотелось терзать девушку, и он ее терзал.
– Что здесь происходит? – загремел голос Япона, едва он вошел.
Мурад быстро вскочил с места, встал навытяжку:
– Ваше превосходительство...
– Молчать! – перебил его Япон. – Прекратить обыск.
Уж кому-кому, а Япону было известно, до чего бессмысленно искать Овика под кроватью Шушан. Он велел Мураду выйти и представить докладную о том, по какому праву он осмелился сделать обыск без комиссарской санкции. Один-единственный визит Сого в штаб все бы расставил по местам, и потому Мурад знал цену такой докладной. Он был раздосадован лишь тем, что его лишили радости мучить свою жертву. Выругав про себя Япона, он ушел. Япон откозырял Шушан и тоже хотел было выйти, как Шушан спросила:
– Ваше превосходительство, вы ничего не хотите сказать мне. Чем все это кончится?
– Одевайтесь, – резко сказал Япон. – Я не привык разговаривать с раздетыми женщинами.
Шушан встала, быстро нашла халат, надела его.
– В подобных ситуациях могло случиться хуже, – сказал Япон. – Лично вы, барышня, хотели воспользоваться покровительством Джейн, но это может плохо кончиться для американки.
– Это правда, господин комиссар. Но в чем моя вина?
– Ваша связь с Овиком.
– Ваше превосходительство, дня три тому назад вы были связаны с Овиком служебными отношениями и доверяли ему. Неужели моя любовь к этому честнейшему человеку может считаться преступлением? Мне кажется, что любовь, как и достоинство и гордость, не должна считаться опасным политическим явлением. С вашей женой и дочерью никогда Овик не стал бы обращаться так, как ваши люди – со мной.
Япон слушал ее и внимательно рассматривал. Перед ним стояла девушка редкой красоты.
– Барышня, я не скрываю, мне жалко вас, – ответил он. – Поступок вашего отца и побег Овика принуждают меня держать вас под надзором, но уверяю вас, никто не посмеет посягнуть на вашу честь. Прощайте...
До сих пор Япону легко удавалось разгадывать намерения противника. За эту способность Япона считали неуязвимым. Но по какой причине большевистская группировка так внезапно покинула Кешкенд, не могли бы объяснить ни Япон, ни ведущий расследование поручик.
Соображения Япона о том, что группировка перейдет к открытой политической борьбе, не удивили бы никого, оно и так было ясно. Эта борьба имела бы важное тактическое значение в подготовке всеобщего восстания в Армении. А то, что группировка скрылась согласно тайной инструкции Армревкома, было Япону невдомек.
Дашнакская партия сосредоточила значительные силы в уездах севанского бассейна. Они всячески силились задушить на местах вспышки недовольства, любой ценой помешать большевикам поддерживать связи с частями Одиннадцатой русской армии, расквартированной в Казахе и Агстефе. Армревком принял решение еще раз попытаться поднять на ноги революционные силы Гокчи, Нор-Баязета, Дилижана и Каравансарая. Помешать мог гарнизон Кешкенда. Необходимо было любой ценой воспрепятствовать переходу гарнизона к Гокче.
Большевистская подпольная группировка скрылась из Кешкенда в двух направлениях. Конный отряд в составе тридцати человек, возглавляемый Левоном, стремительно проскакал по горным тропам около пятидесяти километров и остановился в назначенном пункте. Пехотинцы, с ними Овик и Сагат, добрались до места лишь вечером следующего дня. Отряды соединились на лесистом плато.
Овика первым встретил Варос. С ног до головы конюх был во всем новом. На голове его красовалась широкополая шляпа, которая, как зонтом, укрывала его. На радостях он болтал без умолку:
– Я знал, что вы быстрее птиц прилетите. У меня все в порядке. Когда начнут делить землю, пожалуйста, я служил большевикам. И черного коня Мурада сам увел. Черт с ним, с конем, продам, как только кончится война. Вот только трубку жаль, потерял.
Овик представил, до чего тот должен быть огорчен потерей трубки. Он пообещал ему после победы подарить отличную трубку. К ним подошли Сагат и Левон, и разговор был прерван. Друзья уселись под деревом. Солдаты приводили в порядок свою одежду, чистили оружие. Кашевар разводил огонь, готовил ужин. Местность эта была далеко от населенных пунктов, крестьяне тут редко показывались, забредали изредка за хворостом в редкий перелесок на склоне. И все же дозорные были расставлены. Отряды разбили бивак на плато. Ни разу раньше Овик не видел своих товарищей такими веселыми.
После непродолжительного отдыха он приказал всем собраться. Уселись кругом, кому как было удобно. Овик, Сагат и Левон остались в центре круга.
– Товарищи...
Это был голос Овика. В Кешкендском уезде это слово произносилось громко и свободно впервые. Солдаты захлопали. Овик поднял руку. Воцарилось молчание.
– Товарищи, в эту минуту в Вайоц дзоре зарождается новая власть – власть Советов. Мы – основоположники этой власти и ее боевой отряд.
Солдаты радостно потрясали винтовками, подбрасывали вверх шапки. Овик снова попросил тишины.
– Товарищи, позвольте зачитать приказ Армревкома.
Овик вынул из кармана довольно-таки смятую бумажку, которая свободно могла бы уместиться в форменную пуговицу гимнастерки, осторожно разгладил ее и зачитал приказ, написанный крошечными буквами:
– «Подпольному большевистскому комитету Кешкенда.
По всей Армении готовится всеобщее восстание. Без промедления скрыться из гарнизона, поднять народ и не допустить перехода кешкендских гарнизонных подразделений к Гокче. Командиром боевого отряда назначается Овик Тиранян, комиссаром – Сагател Сагателян...»
Слово попросил Сагат.
– Товарищи, нас мало, – сказал он. – Оружия и продовольствия не хватает, но мы – солдаты революции! Только вера в победу и революционная дисциплина могут гарантировать успех. Впереди нас ждут кровопролитные бон. Любой ценой, ценой собственной крови и жизни мы должны выполнить приказ Армревкома...
Решено было разделиться на три группы. Первая группа под предводительством Левона должна была походом пройти по всем восточным селениям Вайоц дзора, поднять народ против местных властей и создать впечатление большого действующего боевого отряда. Им выделили лучших скакунов. Вторая, численностью около тридцати человек, возглавляемая Сагатом, получила задание штурмовать все пограничные дозорные пункты, завербовать желающих и отправить в Кешкенд ложное донесение о передвижении отряда. Третья группа, под командованием Овика, должна была ликвидировать дашнакские силы в Мартиросе и Султанбеке и обеспечить тыл боевого отряда.
На рассвете плато опустело. Никто не смог бы сказать, в каком направлении и с какой скоростью скрылись боевые группы.
Мартирос, как и большинство сел Вайоц дзора, был расположен на возвышенности и по числу курящихся дымов превосходил все окрестные деревни. С востока село окаймляли нагие высокие скалы, а с запада – редкая цепь гор, которые, то громоздясь друг на друга, то разбиваясь ущельями, примыкали к Варденисскому хребту. Весь край был удивительно расцвечен, удивительно красив. По дну ущелья Аствацацн, прямо под великолепным храмом, высеченным в скале, бежал прозрачный ручей мимо Мартироса, скатывался в Пашалу, Арена дзор, спеша смешать свой говорок с рокотом Арпы. Склоны украшали многочисленные родники, опоясанные буйной зеленью.
В этих краях вознаграждался труд и земледельца и скотовода. Но щедростью природы крестьяне пользовались с оглядкой, зато вволю хозяйничали в горах бандиты, а в селах – богатые землевладельцы. Несмотря на свой строптивый нрав и уходящую в глубь веков склонность к анархии, жители Мартироса были людьми незлопамятными и справедливыми, как и их природа.
По соседству с Мартиросом находится село Пашалу. В решающие моменты все жители его приходили на помощь мартиросцам. Интересы у крестьян были общие, и обе деревни тяготели к большевикам.
В Мартиросе стояло одно из караульных подразделений кешкендского гарнизона. Это был карательный отряд из двадцати пяти человек для быстрого подавления возникших на местах бунтов. Командиром отряда был один из бывших телохранителей Япона, лютый человек по фамилии Вохнушян.
В сумерках красный отряд объехал село и укрылся в ущелье Аствацацн. После получасового отдыха Овик уединился с десятниками. Они обсуждали варианты нападения, когда к ним подошел Варос.
– В Мартирос пока не входите. Я отправлюсь туда и вернусь, подождите меня. Мой племянник служит у Вохнушяна. Попробую уговорить его помочь нам.
Варос поделился с ними своей задумкой. Один из десятников сразу же одобрил предложение Вароса.
– Я возьму еще кого-нибудь, и проводим его...
Овик ответил не сразу.
– Есть ли у вас в Мартиросе другие знакомые?
– Тысяцкий, – ответил Варос.
– Что он за человек?
– В восемнадцатом отказался служить Япону... И еще одного знаю – Левона. Тот камнем сломал ребро помощнику Япона, прогнал из села.
Провожали Вароса трое солдат, хорошо знакомых с местностью...
Было уже за полночь, когда двое подошли к краю обрыва. Один из них свистнул. Снизу раздался ответный свист. По склону стал подниматься отряд Овика. В кромешной тьме люди были похожи на блуждающих призраков. Они быстро вошли в деревню и по пустынным улицам направились к казарме. Здание было оцеплено.
В казарму вошел Овик в сопровождении восьми солдат. Освещали себе дорогу «летучими мышами». Каратели спали.
– Подъем! – крикнул Овик.
Его крик подхватили остальные восемь бойцов. Послышались щелчки затворов. Над головами спящих точно раздался пушечный залп. Солдаты вскочили со своих убогих постелей. Подштанники на них были рваные, латаные. Тюфяками им служили мешки, набитые соломой, а вместо одеял укрывались своими потрепанными шинелями. Увидев вооруженных людей и не признав в них еще ни своих, ни врагов, они обалдело таращились на пришельцев. Им и в голову не пришло кинуться к своим винтовкам, – впрочем, зря, потому что затворов на них не обнаружили бы.
Казарма была просторной. На широкой тахте у стены лежал какой-то худощавый человек лет сорока с коротко подстриженной бородкой. Это был сам Вохнушян. По приказанию Япона он ночевал в казарме, чтобы лишить солдат возможности даже в ночное время обмениваться мыслями. Вохнушян вскочил, свесил с тахты ноги и уставился на пришельцев.
– Не смотрите на нас как на врагов, – заговорил Овик. – Ради бога. Просто сегодня в ночной тьме взошло солнце. Солдат не имеет права так долго спать. Вооруженное восстание!..
Вохнушян с удивительным проворством надел штаны. Овик заметил, как серебристо блеснул в его руке револьвер, и тут же Варос бросился к Вохнушяну. Со словами: «А ты, оказывается, смельчак» – он отнял оружие и фыркнул.
– Бандиты! – закричал Вохнушян. – Эй, солдаты, что вы носом клюете, к оружию, живо! Это предатели! Они продали нашу независимость... К оружию!..
Никто не тронулся с места. Все уже заметили, что затворов на винтовках нет, да и большинство из них не желали кровопролития.
Овик сделал несколько шагов к Вохнушяну и сказал с нескрываемой ненавистью:
– Ты бы выстрелил, я не сомневаюсь. Для тебя убить человека – пустяк. – Он повернулся к солдатам. Некая внутренняя сила преобразила его. Глаза метали искры, в них были несгибаемая воля и твердость. – Я вас спрашиваю, кто станет утверждать, что мы обрели рай, а кишащие вокруг нас интервенты – наши ангелы-хранители? Месяц назад в Киликии, как солнца, ждали французов, а посыпался град. В восемнадцатом Англия одной рукой вручала дашнакской партии мандат независимости, а другой – продавала Зангезур мусаватистам. На кого вы уповаете? Великие государства порой ошибаются, но при этом теряют лишь клочок земли. Но мы... Еще один легкомысленный шаг, и все мы полетим вверх тормашками.
Овик прошелся между нарами. На Вохнушяна жалко было смотреть. Он со страхом ждал, когда Овик подойдет к нему. Но Овик не обращал на него внимания. Он нагнулся, ухватился за уголок чьего-то тюфяка и потряс им. С тюфяка поднялась пыль.
– Вот какой жизни желают они вам, – сказал он и отшвырнул тюфяк. – На протяжении веков мы вымаливали жалкое подаяние у европейских государств, а турецких султанов они всячески ублажали. Почему? Султаны – божьи избранники? Нет. Потому что они варвары. Ничего не сумев создать за всю свою историю, они лишь сжигали, уничтожали лучшие достижения цивилизации. Потому что Турция нужна была европейским государствам как оплот против России. А что мы имеем среди своих? Чем Сого лучше аскера? Он нас медленно умерщвляет, обращая наш труд в золото. Мы обрели свою потерянную родину и принесли ее вам. Принесли несгибаемую силу русской революции. Мы пришли с миром и справедливостью. Тот, кто хочет быть с нами, кто клянется высоко держать знамя революции, пусть скажет: «Да здравствует революция!», возьмет винтовку и станет вправо. Те, кто не уверен в своем выборе, пусть без оружия отойдут влево. Мы гарантируем им жизнь. Кто первый?..
– Я, – вскочил с места худой, долговязый парень. – Мой отец погиб в Баку, в восемнадцатом году. Да здравствует революция!
Он взял винтовку, встал вправо. За ним последовали еще двое. Затем казарма наполнилась радостными возгласами:
– Да здравствует революция!..
На нарах продолжал сидеть один Вохнушян. Он с ужасом следил за происходящим и вдруг кинулся Овику в ноги:
– Христом-богом прошу, не убивайте... Простите...
Овик обратился к одному из десятников:
– Уведите. Меру наказания решит ревком.
Варос вытряхнул содержимое большого вещмешка, из него выпали с лязгом на пол винтовочные затворы.
– Ну, давайте разбирайте...
Группы в два-три человека патрулировали деревенские улицы. Овик ушел в сопровождении нескольких солдат. Первая победа воодушевила его. Он легко и твердо ступал по земле. Из-за каждого угла ему грозила смерть, но в лицо ей он смотрел с чувством исполняемого долга.
