Текст книги "Каменные колокола"

Автор книги: Владимир Арутюнян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

– Да я того, кто этого ублюдка человеком назовет... – Сого ударил еще раз и повернулся к собравшимся: – Что, больно? А мне не больно?.. Пяльтесь. Что – дать вам землю? Хлеба? Семян?.. Нечестивые собаки...

Все молчали. Волы, вытянув головы из-под ярма, обнюхивали землю. Варос валялся на земле. «Что со мной, где я?» Он потерял память и ничего не мог сообразить. Вокруг себя, как в тумане, он видел лишь смутные фигуры. Голосов он не различал, все заглушалось шумом в голове. Крестьянам было жаль его, но из страха перед Сого никто не смел подойти помочь. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если б не крикнули сверху:

– Эге-гей!..

Все обернулись. Даже Сого присмирел.

– Кого нелегкая песет? Что ни день, приползает какой-нибудь холоп, сует пос в деревенские дела, – сквозь зубы процедил он.

Пришельцев было двое. Лицо одного из них было обезображено косо срубленной челюстью, у второго был грозный взгляд и лихие усы. Грудь обоих крест-накрест была перехвачена патронташами. Из-за голенищ торчали рукоятки кинжалов с широким клинком.

– Сагат и Левон, – сказал кто-то из солдат.

Офицеры спускались по крутому склону. Сагат, сделав несколько шагов, останавливался, расставлял ноги и, вытянув руку, оборачивался к Левону, чтобы подсобить. Тот, однако, руку отводил и, ловко перепрыгивая с камня на камень, сбегал со склона. Они подошли к собравшимся, на ходу одергивая одежду.

– Что уставились разинув рты? – осерчал на крестьян Сого. – Бездельники!

– Здравствуйте, добрые люди, – проговорил человек с увечной челюстью, не обратив внимания на окрик Сого.

– Здравствуй, – в один голос отозвались крестьяне.

– Левон, смотри, на ком земля держится. Стоит им чуточку шевельнуться, как горы рухнут в пропасти. – Вдруг он заметил окровавленного, растянувшегося рядом с волом Вароса. – Божий человек, кто тебя так отделал? – Он помог Варосу встать на ноги. – За какие грехи?

Сого, прищурив один глаз, со злобой посмотрел на Сагата, потом на крестьян и заорал:

– А ну прочь отсюда!..

Сагат обернулся к Сого:

– Что-то заспешил ты, Сого...

– Из края в край меня все встречные-поперечные, грешники и праведные величают «Сого-ага».

– Сого-ага, этого человека ты избил?

– Я. И не его одного. Я колошматил даже чиновника из города. И разбойника, спустившегося с гор, тоже доводилось. С чем пожаловал, а? Говори и проваливай. – Он напустился на Вароса: – Змеиное отродье, ты еще не сдох?

– Этот олух расшиб ногу белому волу, – встряв в разговор, подольстился кто-то к Сого.

– Жаль, что только волу...

Сагат насмешливо покачал головой. Сого снова вскипел от ярости и назло пришельцам снова обрушился на Вароса.

Сагат в мгновение ока вытащил маузер и вырос перед Сого:

– Слушай, свинья, я сейчас десять пуль всажу в твое брюхо.

Неожиданно резким движением Сого вытащил кинжал. Казалось, никакой силе на свете не удержать его, но в мгновение ока Левон перехватил его запястье.

– Многовато будет, Сого. Тебе от мира не причитается такой доли. – Они в упор посмотрели друг на друга. – Разве не знаешь, что человек из стали скроен, сломается твой кинжал.

Никто не успел заметить, как кинжал перешел из руки Сого к Левону. Левон сделал шаг в сторону, выдернул из телеги клок сена, обернул им клинок, потом согнул обеими руками и ударил плашмя по своему колену. Клинок с треском разломался пополам. Он швырнул одну половинку в ущелье, другую закинул на гору.

Терпению Сого приходил конец. Равнодушие крестьян доводило его до бешенства. Он всегда воображал, что при одном его имени крестьяне, где бы они ни находились, тут же превращаются в смиренных баранов. И сейчас был одержим лишь одним желанием: избить всех, растоптать. Но перед ним стояли Сагат и Левон, самые храбрые офицеры гарнизона. Каждый из них мог бы выйти один против толпы. А когда они вместе, их остерегался даже Япон.

Сого повернулся к стоявшему возле него батраку, двинул кулаком по голове, стянул шапку и ею же ударил его по лицу.

– Чего рот разинул? Поживее зарежьте вола, тащите в телегу и мигом в деревню. – Он повернулся к другому: – Беги во весь дух в село, скажи ханум, что сегодня гости у нас. Сого будет пировать с теми, кто разломал его кинжал. А ну-ка живо!

Крестьянин побежал в сторону деревни. Сого уже кричал на остальных:

– Что таращитесь? Людей не видали, что ли? Кто бы тут ни проходил, все равно на меня работать вам. Прочь «отсюда! – Теперь он обращался к офицерам: – Пожалуйте ко мне, господа. Хлебом-солью поделюсь, забудем, что было. Дома у меня есть еще один кинжал. За себя я постоять сумею, и мы сговоримся.

– Твоим хлебом можно подавиться, – сухо бросил Сагат. – Я офицер, а ты посмел поднять руку на воина. Для этого в армии существует военный трибунал.

Он приказал двум солдатам отвести Вароса в село и кивнул Левону:

– Пошли...

Они спустились к ущелью, и крестьяне смотрели им вслед, пока те не скрылись из виду.

Вдали с пахоты поднимался тонкий пар. Плодоносить готовилась земля.

Два солдата, поддерживая Вароса под руки, вели его через село. Он глухо всхлипывал:

– Что я плохого сделал? Хотел камень убрать с дороги, чтоб телега прошла. Ведь этот камень мог ушибить меня, и никто бы не сказал, что виноват Сого. Еще меня бы обвинили, будто нарочно ногу повредил, чтобы увильнуть от воинской службы. И не моргнув расстреляли.

Солдаты утешали Вароса:

– Ладно, ладно, будь мужчиной... Ты что, совсем боли не переносишь?

– Переношу, я толстокожий. Сколько бы меня ни били, я все выдерживаю. А если и сдохну, невелика потеря, завернут в тряпье и сбросят в первую же попавшуюся яму. Я такое видел не раз...

По дороге им встретилась вдова. Заметив окровавленное лицо и одежду Вароса, она прошептала:

– Да ослепнут глаза того, кто ударил... да отсохнут руки...

– Так ведь и я мог ударить, – громко, чтобы слышала Арпик, сказал он. – У меня тоже тяжелая рука. Я за себя не отвечаю.

Солдаты довели его до конюшни и, убедившись, что ему не будет худо, заторопились уйти, порядком утомившись его нытьем.

К стене конюшни была прибита листовка:

«Крестьяне, я, четыре года не получая налога, содержал солдат. Стоящие в Нахичевани и Шаруре османские части в любую минуту могут открыть фронт. Солдат не может голодным воевать. Выделите из ваших запасов долю гарнизону. Пусть бедняк не открещивается, пусть богач не бахвалится своими припасами. Турки всех будут крестить в одной купели.

Кешкендский уездный комиссар

Временного дашнакского правительства – Япон».

Люди подходили, читали, отходили, считая при этом своим долгом справиться о здоровье Вароса. Ему в конце концов расспросы надоели, и он сорвал листовку, отнес и прицепил к церковной стене. Из церкви как раз в это время выходил Сето. Увидев Вароса, он подошел к нему. Сето был грустен и бледен.

– Варос...

– Что?

Сето потоптался на месте.

– Варос...

– Ну говори же!..

Они прошли к конюшне, уселись на большой камень. Варос достал трубку, стал набивать табаком. Сето одолевали горькие думы. Варос поднес трубку к глазам Сето:

– За эту трубку мой дед двух баранов отдал. Хороша?

– Да, – машинально ответил Сето и добавил: – При хорошем ты деле. Подай коня, уведи... И паек, должно быть, неплохой.

– Дают раз в день. Хочешь – сразу лопай, хочешь – припаси. У кого как, это смотря по аппетиту. Я уминаю зараз.

– Где ночуешь?

– На сене, ваше благородие. Хочешь – устраивайся под яслями, хочешь – в яслях.

– Варос...

– Заладил... да говори же, всю душу вымотал!

– Я письмо получил. Ты умеешь читать?

– Умею.

– Если дам прочитать, сумеешь язык за зубами держать?

Дрожащими руками Сето вытащил письмо из кармана и тут же пугливо оглянулся. Никого поблизости не было. Варос взял конверт, тоже посмотрел по сторонам, надорвал, вытащил письмо и начал читать по складам:

– «Жителю деревни Кешкенд, ныне военнослужащему Сето Меликяну. В счет твоего долга, взятого в апреле 1918 года от гражданина Сого Согояна, конфискуется принадлежащий тебе земельный участок и передается Сого Согояну. Об этом ты был предупрежден еще год назад, в апреле 1919 года, в устном порядке. Просроченный долг ты не закрыл, заявив, что находишься на воинской службе и вот уже второй год как не получаешь жалованья...»

Под этим бесцеремонным текстом красовались колонкой подписи именитых односельчан и свидетелей.

Во время чтения Варос часто переводил дыхание и поглядывал на Сето. Он заметил, как быстро меняется выражение его лица. Когда чтение подходило к концу, Сето неожиданно хохотнул. От этого хохотка Вароса пробрала дрожь.

– Хорошая была земля?

– Очень. Бросишь в нее косточку, она через год деревом прорастет. Эх, Сого, Сого! Разве его козы мало травили мой огород? Я их даже не гнал, чтобы Сого, упаси бог, не обиделся бы.

Расчувствовался Варос. Он искал слова и по-своему утешил Сето.

– Сето, на что тебе этот надел? Все равно ты в солдатах служишь. Никто из нас не знает, где сложит голову. Зачем ты влез в долги? А?..

– В восемнадцатом прослышал я, что скоро будет мир. Тут и подумал, зачем меня держать в армии, кому я нужен. Решил поскорее засеять землю, собрать урожай. Попросил командира отпустить меня дня на два, а он не разрешил. Я взял и сбежал. Выпросил у Сого в долг два мешка семенного зерна. Но не успел засеять, явились, схватили меня, а потом и сквозь строй провели. Семена остались на земле, высохли незасеянные.

Сето умолк. Варосу показалось, что тот мысленно видит свой надел и семенное зерно, рассыпанное по земле. Он положил руку ему на плечо:

– Возьми трубку, затянись.

Сето покачал головой:

– Варос, ты счастливый человек.

– Я?

– Да...

Варос грустно улыбнулся, помолчав немного, сказал:

– Сето, слышал басню про моллу и ленивого осла?

– Нет.

– Ну так послушай. Привязал молла к веревке морковку, сел на осла, а морковку свесил к его морде. Идет осел, идет и никак не может нагнать морковку... Та морковка – мое счастье. Скольких я на своем горбу перетащил! И все равно мое место оказывалось в стойле.

Он замолчал, повел глазами по окрестным горам, глянул на хворую клячу, которая вышла из конюшни и теперь стояла возле него, хвостом отгоняя мух.

– Ты не думай, что от роду я был ослом, – после недолгой паузы продолжал Варос. – Первым сделал из меня ишака мой отец: женил, когда мне и восемнадцати не стукнуло. Он стал хозяином двух быков, а я – жены-уродины. Она была холодна как лягушка и хитра как лиса. Обратись она в землю, на ней ничего бы не росло. Я взял и удрал в Баку.

– Варос...

– Что?

– Ты правильно прочитал письмо?

– Да.

Сето вздохнул.

– Баку – большой город?

– Очень большой...

– Что ты там делал?

– Был вьючным ослом на нефтепромыслах, пока не убедился, что проку мне в том мало. Потом лет десять скитался по России и в конце концов осел в Кешкенде. Моя красавица сбежала в отчий дом. Быков ее родители увели обратно. Купил я в деревне небольшой надел, построил дом себе, хотел жениться, да тут война, меня забрали в солдаты. Не знаю даже, кто теперь пашет мою землю, кто засеивает... Терпи, Сето, терпи...

Муж Арпик, Арташ, несколько лет подряд фигурировал в списках подозрительных. Наконец выяснилось, что он был участником гражданских бунтов в Сисиане. В подобных случаях не в правилах Япона было затевать суд. Он пускал в ход свой излюбленный метод борьбы с врагами: террор. В память об Арташе остались несколько фотоснимков да пятилетний мальчонка, который утром уходил к соседям, а вечером возвращался. Арпик обнимала его и не расставалась до следующего утра.

После того как Сого вышвырнул ее из своего дома, вдова вернулась к себе, достала мужнины фотографии и долго оплакивала его. Она чувствовала себя вконец отверженной и осиротевшей. На следующий день в поисках работы она обошла все более или менее зажиточные дома Кешкенда. В одном месте ей отказали, в другом пообещали дать знать, как только будет нужда. Вдова нарвала в поле зелени и вернулась домой.

Дверь вдруг распахнулась, на пороге стоял Мурад. Не в его правилах было стучаться. В Арпик закралось дурное предчувствие, но она поспешила утаить от Мурада свое смятение. Она встала ему навстречу с вымученной улыбкой на лице.

– Ты к Шушан?

Арпик, как утопающий за соломинку, ухватилась за имя своей красивой соседки, простодушно пытаясь отвлечь Мурада от дурных помыслов, если они у него были.

– Я к тебе пришел, – сказал Мурад и потянулся к ней.

– Как пришел, так и уйдешь. В доме моего мужа ты не посмеешь и словом обидеть меня. Собрался к Шушан, ну и иди к ней.

Ей хотелось как можно скорее выпроводить Мурада.

Имя Шушан заставило Мурада задуматься. Не сказав ни слова, он вышел.

В центре Кешкенда стоял обнесенный оградой дом с жестяной крышей. У ограды протекал маленький ручей, и его журчание затихало в свежих грядках за домом. Во дворе бегал на привязи черный пес. Когда Мурад вошел во двор, Черныш злобно залаял. Мурад вытащил маузер и, грозя им псу, приблизился к двери. И тут дверь распахнулась и вышла Шушан, восемнадцатилетняя черноглазая девушка со смоляными косами по плечам. Мурад был потрясен ее красотой, сунул маузер в кобуру и улыбнулся.

– Ну и злющий у вас пес, – сказал он.

– Вам кого? – растерялась Шушан.

– Тебя, красотка. Узнал, что ты приехала из Еревана... Я – Мурад, сын Сого.

– Знаю, вспомнила.

– Мне нужно поговорить с тобой, войдем в дом.

О помыслах Мурада догадаться было нетрудно. Шушан быстро вошла в дом и изнутри заперла дверь. А тут еще пес разлаялся, заглушая все звуки. Мурад пригрозил псу и постучал в дверь.

– Шушан... Шушан, открой дверь, я тебе ничего плохого не сделаю...

Как ни улещивал ее Мурад, как ни божился, что ни сулил, молчание было ему ответом. Он резко повернулся, едва не сорвал злость на псе, но раздумал и вышел со двора. Арпик стояла возле своей убогой хибары.

– Она захлопнула перед моим носом дверь, – обиженным тоном сказал Мурад и ударил по своему колену. – Эх!..

– Ничего, – утешила его Арпик. – День, два, три – а там и сама откроет, чтобы упасть тебе в ноги.

– Ангелом стала, ей-богу... Иди, я тебе что-то скажу...

Арпик подвоха не учуяла. Они вдвоем вошли в дом. Мурад, закрыв дверь, повернул ключ.

Арпик рванулась было к двери, но Мурад оттолкнул ее.

– Вечером пришлю тебе два пуда пшеницы.

– Нет... нет... уходи... мне не нужно...

Арпик плакала, умоляла, чтобы Мурад не бесчестил ее в доме мужа. Но Мурад не слушал ее. Он торопливо рвал на ней платье. Арпик жалобно плакала, но не сопротивлялась...

–

После тщетных поисков заработков в Кешкенде Арпик, голодная, отчаявшаяся, вернулась домой. Малыш сидел во дворе, на каменной плите, поджидая мать.

– Ах, детка моя, – вздохнула Арпик и, обняв сына за плечи, повела его в дом.

Не переставая проклинать людей и мир, она постелила мальчику и уложила его. Подошла к двери, чтобы запереть, и увидела за нею какой-то мешок. С удивлением нагнулась, пощупала. Мешок наполовину был набит пшеницей.

– Кто принес? – спросила она сына.

– Какой-то дядя. Сказал, что Мурад прислал.

«Мурад?» Она всем телом вздрогнула, точно тот снова объявился в ее лачуге.

«Иди, что-то скажу тебе»... «Уходи... не хватало, чтобы в доме моего мужа ты сказал бы мне что-то дурное»... «Вечером пришлю тебе пуда два пшеницы»...

Пшеницу он прислал. Потом придет опять, когда вздумается.

К мешку Арпик не притронулась, точно оттуда могла выползти змея и скользнуть к ребенку, к фотографии мужа, к ней самой. Она отошла, села возле своего сыночка. В душу закралось тяжелое чувство страха и не покидало ее. Чем темнее становилось в лачуге, тем сильнее делался страх. Затем страх сдавил ее до дремы. Ей привиделось, будто она находится в церкви, там же были и уездный комиссар Япон, Тер-Хорен, Мурад и еще какие-то люди. Япон орал на солдат:

– Мерзавцы, я вас кормлю, а вам лень рукой шевельнуть! Завтра опять турок нападет на нас. Учитесь воевать?..

Тело его на глазах то раздувалось, то спадало. Пронзительным. взглядом он впивался в лица людей.

– Мерзавцы, я вас кормлю...

Солдаты, которые до того стояли по стойке «смирно», вдруг закричали:

– Наши жены голые, им нечем прикрыться...

– Ха-ха-ха! – Гулкая тишина взорвалась раскатами смеха Мурада, и под эти раскаты церковь стала наполняться мертвецами. Шли они раненые, гневные, призрачные. У всех было лицо Арташа. Со стыдливостью нагих женщин они униженно стучали в церковные окна и двери и вопили:

– Сжальтесь над мертвецами, сжальтесь!..

Арпик забилась в темный угол, чтобы ничьи глаза не нашли ее, но Арташ заметил. Он схватил ее за руку. Рука его была холодной. Окаменела Арпик от страха.

– Пошли отсюда...

– Нет!.. Пусти... пусти...

Полдень был в разгаре, когда Овика вызвали в штаб. Перед входом стоял запряженный тройкой экипаж. Овик решил, что наверняка пожаловали важные гости. Он вошел в штаб. В кабинете уездного комиссара сидели две женщины. Одна из них, лет пятидесяти, была без шляпы, с аккуратно зачесанными и собранными на затылке в узел волосами. На плечах ее была кружевная пелерина. На полу, возле ног, стоял похожий на портфель маленький саквояж. Вторая была молоденькой, лет двадцати – двадцати двух от силы. Синеглазая, с приятными чертами лица, также хорошо одетая. Обе скользнули взглядом по лицу Овика.

– Давай-ка выясняй, с чем они пожаловали, – сказал Япон. – Это американки.

Овик представился по-английски. Услышав родную речь, женщины оживились.

– Доложите комиссару, – сказала пожилая американка, – что хотя мы говорим на разных языках, живем на разных континентах, но объединены той же верой. Если мировая война помешала проявить милосердие к западноармянским детям, то после событий последних двух лет мы не можем оставаться в стороне, не кричать, не плакать. Меня и мою коллегу мисс Джейн, – она показала глазами на молоденькую девушку, – привел к вам христианский долг разделить с вами ваше горе. Мы будем счастливы, если армянские сироты полюбят нас и мы сможем в какой-то степени заменить им матерей.

Дама вынула платок, вытерла увлажнившиеся глаза, затем обмахнулась им, сказав, чтобы ее слова перевели. Япон слушал и кивал в знак одобрения.

– Мы не можем сидеть и ждать, когда умрут крещенные священным миром армянские сироты. О, не приведи бог! Мы приехали именем Иисуса Христа и по велению своей совести. – Дама перекрестилась. – В Ереване и Алекполе мы уже открыли сиротские приюты. Намереваемся открыть приют и в Кешкенде. О, с какой радостью мы пожертвуем наши последние сбережения сиротам!

Когда и эти слова были переведены, Япон, растроганный, обратился к переводчику:

– Скажи им: вы – ангелы! Скажи, что правительство и лично я признательны благочестивым сестрам из миссионерского общества. Спроси, когда они приступят к делу и что требуется от меня?

Когда Япон выговорился, пожилая американка перевела взгляд на переводчика.

– Мы сами всем распорядимся! – выслушав Овика, воскликнула миссионерка. – Только прошу гарантировать нам политическую безопасность.

Овик перевел.

– Скажи, пусть не беспокоятся, – ответил Япон, – мы не собираемся их вербовать в дашнакскую партию.

Услышав это, американки искренне засмеялись.

– Объясните ему, что мы почувствуем себя в безопасности, если в уезде будет изничтожена большевистская угроза.

– Пока здесь Япон – большевикам нечего делать в Кешкенде.

Дама подняла с пола саквояж, положила его на колени, раскрыла, вынула оттуда несколько пачек кредиток и положила на стол.

– На первых порах можно на эту сумму закупить муку и привести детей в божеский вид. Честно говоря, я и моя коллега мисс Джейн при всем нашем желании не в состоянии на наши средства прокормить всех уездных сирот. Все было бы иначе, будь они в Америке. Мы можем со всеми предосторожностями переправить часть детей в Америку. Представляю, как бы это утешило бедных родителей, узнай они, в какой роскоши должны расти их дети! Благодарности мы не ждем. Не это нам нужно. Мы – ваши сестры во Христе. – Она снова вытерла глаза. – Доложите господину комиссару, что мы сегодня же готовы встретиться с детьми, составить списки и в течение нескольких дней отправить их в Батум. На всем пути этих счастливых детей будет охранять государственный флаг Соединенных Штатов.

Япон натянул козырек фуражки до кончика носа. Американки ждали ответа.

– Скажи: наших сирот мы уж сами как-нибудь выходим.

Овик перевел его слова.

– Нам очень прискорбно, – ответила дама, – что господин комиссар не только не ценит нашу самоотверженность – мою и мисс Джейн, но и не щадит несчастных сирот. Слава богу, мы можем, исполняя наш богоугодный долг, обойтись и без вас.

– Что?! – зарычал Япон. – Выходит, они заручились согласием правительства? Это всё проделки Смита. Нашли Верховного комиссара для Армении!.. Гады!.. Скажи, что против приюта я не возражаю, могу им и спасибо сказать. Пусть завтра же приступают. Но о вывозе детей чтоб не слышал.

– Пожалуйста, – согласилась дама. – В таком случае мне здесь больше делать нечего. В Кешкенде откроет приют мисс Джейн на свои средства.

И, засунув пачки кредиток обратно в саквояж, она встала.

– Мул! – выйдя за дверь, бросила дама по-французски в адрес Япона.

Понятное дело, Овик, по известным соображениям, не перевел Япону ее последнюю реплику, тем более что в ту же минуту Джейн протянула ему руку и сказала ласковым голосом:

– Вы очень милы.

Япон и Овик проводили дам до экипажа. Какой-то молоденький офицер подсадил женщин, а сам устроился рядом с кучером. Зазвенели бубенцы. Мисс Джейн махнула платочком.

Япон обернулся к переводчику:

– Приходи ко мне обедать. Госпожа Магда хочет о чем-то посоветоваться с тобой. Мы обедаем в пять.

Япон жил в двухэтажном доме, верхний этаж которого состоял из четырех комнат. Гостиная была обставлена с роскошью: чудесный дубовый буфет с дорогой посудой, фортепиано, стол с изысканной шелковой скатертью, мягкие кресла, накрытые белыми полотняными чехлами. На веранду открывалась двустворчатая дверь. Из гостиной вел отдельный вход в спальню, завешенный бахромчатой гардиной. За гардиной любопытному взору предстали бы пара никелированных кроватей на пружинах, роскошное трюмо с зеркалом в человеческий рост в нарядной резной раме, туалетный столик, на котором стояли многочисленные флаконы с духами. Рядом со спальней была маленькая комната, в которой вместе с няней ночевала единственная дочка Япона девятилетняя Сатеник. На том же этаже находился и кабинет Япона. Внизу обитали денщик, повар и двое слуг.

Овик не смел и мечтать о таком приеме, которого удостоился в доме уездного комиссара. Сначала часовой доложил о приходе переводчика. Денщик сразу же побежал наверх. Служанка, выслушав его, доложила госпоже и, получив от нее распоряжение, вежливо пригласила в гостиную. Спустя немного времени вошла и хозяйка в домашней одежде, красиво причесанная, с книгой в руках.

– Я о вас уже кое-что знаю, мне Япон рассказывал, – любезно протянув руку гостю, сказала госпожа Магда. – Честно говоря, я вас именно таким и представляла.

– Благодарю за радушный прием, – поклонившись, ответил Овик.

– Садитесь, пожалуйста. – Госпожа Магда пригласила его к столу. Они сели лицом к лицу. – Если бы вы знали, что я читаю! – Она показала книгу. – «Эжени Гранде»! Япон сказал, что взял ее у вас. Комиссару нравится ваша честность и прямота. Вам известно, что он терпеть не может подхалимов. Сам он нравом несколько крут, но любит, чтобы говорили правду в лицо. Вы не представляете, до чего была велика моя радость, когда узнала, что вы владеете английским. – И госпожа Магда, повернувшись в сторону кабинета, громко позвала: – Япон! – Тут же раздалось комиссарское: «А?» – Гость пришел, чем ты там занят?

Магда говорила красиво, на литературном армянском. Бросалась в глаза ее благовоспитанность. Поговаривали, что она дочь богатого промышленника и что Япон, женившись на ней, стал обладателем крупного состояния. Другие же утверждали, будто Япон, занимаясь террором, не гнушался грабить своих жертв. Позднее он объявил жену дочерью миллионера, чтобы ни перед кем не оправдываться в происхождении своего богатства. Как бы то ни было, Япон свое богатство не очень выпячивал и жил достаточно скромно. Прислуга кормилась за счет гарнизона, и при случае госпожа Магда оделяла их своими кухонными припасами.

В гостиной появился Япон, Овик непроизвольно встал с места.

– Садись, садись, – сказал Япон и, усевшись на стул, закинул ногу на ногу.

Он совершенно не был похож на того грозного комиссара, которого Овик привык видеть в штабе. Лицо Япона было мирным, даже добродушным, хотя в глубине глаз Овик подметил тот блеск, который в мгновение ока мог вспыхнуть в бушующее пламя.

– Как вы думаете, – поинтересовалась Магда, – не легче ли выучить английский? Мне кажется, что во французском нюансов больше.

– Как сказать. Во всех языках есть свои тонкости, – ответил Овик. – Главное в освоении языка – упорство. Как говорится, не так страшен черт, как его малюют.

– Моя Сатеник усидчивая девочка, не так ли? – обратилась Магда к мужу. Тот подтвердил согласным кивком. – Думаю, если она увлечется занятиями, забудет и про еду. Но какой язык важнее: английский или французский? Мне кажется, в настоящее время следует отдать предпочтение английскому. Кто знает, что произойдет завтра, тем более что киликийскими событиями Франция дискредитировала себя.

Япон предостерегающе посмотрел на жену. Магда, не придав значения его взгляду или же не поняв его смысла, продолжала:

– Это очень важно выяснить. Как знать, может, завтра судьба нас забросит в Америку или Англию. Разве мало кто уехал? В сложившейся ситуации я отдаю предпочтение английскому. Не желаете ли познакомиться со своей будущей питомицей? Сатеник!..

В гостиную вошла няня.

– Где моя дочурка? Приведите ее.

Спустя немного представили Сатеник. Девочка была в красном платьице, с красным бантом в волосах, в красных башмачках, в белых чулочках, с куклой в руках. Она улыбалась так мило, как могут улыбаться лишь дети.

– Сатеник, познакомься с дядей. Он будет учить тебя английскому.

Девочка сделала книксен, потом уже подошла и протянула ручку. Овик с удовольствием пожал ее ладошку.

– Сатеник...

– А меня зовут Ованес, или просто Овик.

Госпожа Магда поспешила поправить:

– Ты должна называть его «господин Ованес».

– Хорошо, мамочка, – согласилась малышка.

Госпожа Магда, воодушевленная возникшим настроением, решительно заявила:

– Вы можете завтра же начать занятия.

Соглашение состоялось. Затем переводчика ждало щедрое угощение.

Плоскогорье просторной террасой вторгалось в деревню. С трех сторон терраса была обстроена домами и являла собой каменистую площадь. Некогда здесь происходили торжища, на которые съезжались крестьяне из окрестных сел со своими коровами, баранами, лошадьми и прочей живностью. Тут же стригли овец, холостили баранов. Где бы ни справляли свадьбу, празднество выплескивалось на эту площадь; гремели доул и зурна[9]9
  Доул и зурна – восточные музыкальные инструменты, ударный и духовой.


[Закрыть], сзывая всех от мала до велика. Иные со своих плоских крыш и дворов наблюдали праздничное зрелище. Здесь объезжали лошадей. Но увечили село: лошадей «забрили в солдаты», баранов давно съели, площадь стала гарнизонным плацем. Солдаты охапками натащили лоз из вересковой рощи, воткнули в землю в два ряда, и кавалеристы, проскакивая между ними, срубали лозы справа и слева. Рота проводила учения. Капитан Мурад верхом на своем черном скакуне – на плечах бурка, на голове папаха набекрень – гарцевал перед строем.

– Важно, значит, нанести точный удар. Саблю держите под углом, чтобы не сломать клинок.

Хотя вот уже два года служил Мурад в кавалерии, но всегда под тем или иным предлогом отлынивал от боевых действий. Сого поспешил определить своего сына в военные, и сразу в офицеры. Он своевременно понял, что военным чинам в гражданской жизни проще сделать карьеру, чем интеллигентам с университетскими дипломами Москвы и Берлина. Япон назначил Мурада командиром кавалерийской роты в расчете на то, что тот из отцовских амбаров будет оделять роту.

– Опускать саблю нужно так, чтобы не снести ухо собственной лошади.

Селяне окружили площадь. Для бывших не у дел стариков это было целым представлением. Они аккуратно расселись по камням и обсуждали достоинства и недостатки той или иной лошади. На плоских кровлях окрестных домов устроились молодые женщины и девушки. Их внимание еще больше вдохновляло Мурада.

– Стало быть, самое важное вам уже известно. Теперь смотрите, как рублю я. Выдергивая саблю, кричите «ур-ра!», чтобы взбодрить лошадь.

Мурад обвел глазами всех собравшихся, ослабил повод и пришпорил коня. Конь словно бы опал с боков, вытянулся и понесся. Мурад, держа повод в левой руке, правой поигрывая саблей, ринулся на лозы. Под дружное ротное «ура» лозы упали срубленные. Мурад молодцевато повернул назад.

– Видали?

Кавалеристы были люди разного возраста. Среди них даже пожилые крестьяне, которым впервые в жизни довелось держать в руке саблю, а где-то ржавели их сохи и плуги. Обряжены были кавалеристы весьма прихотливо – от пехотинских мундиров царской армии до грубых домотканых шерстяных портков. Вместо фуражек кое-кто обвязал голову белыми платками, как при полевых работах.

Лошади были разных мастей, разных габаритов, с седлами-подушками. Часть лошадей приобрели с конного завода Мано, который находился в пятнадцати верстах от Кешкенда. Других забрали в порядке мобилизации у крестьян, прихватив заодно и седла и самих хозяев. Все это, вместе взятое, являло собой весьма потешное, фарсовое зрелище, недостойное такого древнего народа, чья конница исстари славилась на всем Востоке, народа, который воздвиг великолепные сооружения и храмы, а теперь, обессиленный, изгонял свою усталость в глинобитных лачугах с узкими дверцами.

Учения кончились. В тот день лишились по уху две лошади. Мурад сдал роту старшине, коня – денщику и пешком поднялся к штабу, ворча на крестьян:

– Что собрались как на свадьбу?.. Делать вам больше нечего?

Навстречу шли Сагат и Левон. После происшествия в поле Мурад впервые сталкивался с ними лицом к лицу. Хотя он про себя решил держаться подальше от этих отчаянных офицеров и рассчитаться при первом удобном случае, но, столкнувшись с ними, не удержался, резко повернулся к ним:

– Послушайте, почему вы не отдаете честь?

Сагат и Левон остановились.

– Господин Мурад, – спокойно сказал Сагат, – когда ты и понятия не имел, что такое погоны, я уже был капитаном.

– Звания русской армии здесь не в счет, понятно?

– Воинское звание везде почетно, если, конечно, удостоились его не воруя кошек.

– Ого! – воскликнул Мурад. – Ты в чей огород кидаешь камень, криворылая собака?

Он угрожающе шагнул к ним.

Сагат покраснел:

– Когда речь заходит о защите родины, лучше, если перекосят тебе рот в бою, чем на деньги отца окопаться в мышиной дыре. Ты оскорбил меня на улице, на улице и получай, сопляк!..