Текст книги "Каменные колокола"

Автор книги: Владимир Арутюнян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

И хлопнул дверью.

– Сумасшедший!.. Сумасшедший! – раздался ему вслед безнадежный крик старика.

Вечереет. С гор в село спускается отара. Пастух ее понукает. Мисак спрятался за каменной глыбой, потом кубарем скатился к отаре. Увидел ягненка, понюхал его, лизнул и – раз на плечо добычу! Скалы отвесные, ущелье глубокое, по дну ущелья речка бежит, а вдоль речки – тропка. Недалеко от тропки есть пещера. Мисак передал ягненка в пещеру, Сого его принял. Потом и самого Мисака поглотила темная пасть пещеры.

– Мисак, Мурад мой должен этой ночью явиться. Так что давай прибережем ягненка, при нем зарежем.

– Кто тебе сказал, хозяин?

– Архангел Габриэл мне сказал. Говорит: «Мурад придет, и я с ним, чтоб врагов твоих придушить...» Этой ночью, Мисак...

Наступила ночь. На небе показалась щербатая луна, которая вскоре заплыла в облака, и ущелье погрузилось во мрак.

– Мисак, слышишь? Это Мурад!

Голос его донесся до бредущих во тьме фигур.

– Ах, Мурад, Мурад!..

– Отец!..

Людей было десятка три. Голос ударился о голос, дыхание о дыхание, сердце припало к сердцу.

– Господи!..

–

Старик вспомнил солнце. Глядел, глядел, глядел на него. Шаварш оседлал коня, ускакал. Шаварша и солнце старик видел одновременно. Солнце стало клониться к закату, село за церковь, и воображение старика не сумело вернуть Шаварша.

Небо перебирало краски – посинело, затем почернело. Ночь, как вишап[19]19
  Вишап – дракон (арм).


[Закрыть], распахнула пасть и проглотила горы и ущелья. Старику стало одиноко, холодно. Мысленно он возвратил солнце. И Шаварш теперь вновь седлал коня. Но небо опять перебирало краски, остановившись на черной; из мрака сияла звездочка, в окошко светил теперь месяц. Показалось, молния прочертила в небе зигзаг. Нет, не она. И звезда не упала. И месяца никакого нет, а светится щель в сторожке – там лампа горит.

«Сумасшедший... Сумасшедший...»

Как ни пытался он воротить солнце, ничего не выходило. Вспомнил Левона. «Сого ушел в горы – будет кровь литься».

Представил Шаварша в комнате. И как в него целятся из револьвера через окно. И как сам он бросился, закрыл грудью сына.

Представил Шаварша на дороге. Из-за камня ружейный ствол торчит – в Шаварша метятся. Опять бросился, заслонил сына.

Скала стала рушиться. А под ней Шаварш проходил. Кинулся, успел сына назад оттянуть.

Гром загремел, будто конь заржал. Ружье выстрелило. Все будто в самом деле.

– Шаварш!..

Темнота небесная влилась в дом, и дом в ней растворился, исчез. Тьма, тьма, тьма-тьмущая... И вдруг все поглотило забытье.

В полутьме показалась вдруг буденовка – казалось, она сама по себе висит в воздухе. Но старик все же разглядел под буденовкой лицо и длиннополую шинель.

Его окликнули:

– Пап!

Уже рассветало.

– Шаварш? Ты? ..

Сын склонился над отцом, приложил ладонь к его лбу; больной почувствовал, как струя жизни влилась в тело.

...Тик-так... тик-так... Я – ты... Мы – вы...

Так, оказывается, часы все время шли...

К постели подошел коротышка:

– Еще один укол, и все пройдет.

Сделал укол, а старик и не почувствовал.

– Что со мной?

...Я – ты... Мы – вы... Тик-так... тик-так...

– Небольшой обморок. Со всяким может случиться...

Часа через два он пришел в себя окончательно. Шаварш сидел рядом и виновато смотрел на него. Назик готовила завтрак. От керосинки в комнате стало тепло. И тепло отдавало ароматом Назик. Она сменила старику постельное белье, подложила ему под голову еще одну подушку, покормила его и ушла. Отец с сыном остались вдвоем.

...Я – ты... Я – ты... Тик-так...

Шаварш был грустен, молчал.

Старику показалось – его что-то заботит. Сам он был похож на сухой осенний лист – дунет ветерок, сорвет. Но нет, цепляется еще за древо жизни. Хочется ему увидеть своими глазами счастье сына...

– Не смей стрелять в Левона... Выстрелишь – ты мне больше не сын...

Шаварш принялся нервно шагать по комнате.

– Какие вести ты принес?

– Еще один в горы сбежал. Приказано было сдать змеиную кожу и шкурки мышей. Он не сдал. Пригрозили ему лишением права голоса.

– Несправедливо...

– Я и сам против этого налога возражал. Что мы – кошки, чтоб мышей ловить. А если змеи нужны, пусть такую ферму откроют...

– Не смей в Левона стрелять. Ни люди тебе этого ни простят, ни земля...

Черный как трубочист человек со скрипучим ведром принес каменный уголь, поставил ведро возле печки. Подкинул кусок угля в печку, пламя разбушевалось. Ребятишки фыркнули.

В Кешкенде впервые жгли каменный уголь. Ребятишки собрались возле здания исполкома, чтоб стянуть по куску угля и удивить домашних. Шаварш увидал их, рассмеялся:

– Ребята, подходите, дам вам угля!

Они подбежали.

– Не топи мой рабочий кабинет. Раздай ребятне уголь. Пусть увидят, что такое Донбасс. Без каменного угля доменную печь не разжечь. Тут кизяком и дровами не обойдешься.

Не успел он войти в кабинет, секретарша к нему с известием:

– Новая беда! Жена Левона дом поджигает.

– Как так поджигает? Чей дом?

– Свой. Из милиции позвонили, она узнала, что муж ее в банду подался...

– Чертово отродье! Взбесилась!.. И из-за чего?..

Дом Левона стоял над обрывом. Трехкомнатный, одноэтажный, с плоской крышей... Неподалеку от дома находился хлев – всякий, кто вошел бы в него, содрогнулся: как попало валялось семьдесят зарезанных овец. По хлеву сновал туда-сюда некто в тряпье, обнюхивая, как пес, жертвы, словно решая, с какой же наконец начать свой пир. Отец Агван прослышал про то, что Левон овец зарезал, и, схватив нож, бросился в его хлев воровать овечьи селезенки.

Теща Левона, не баба, а ведьма, уселась у порога и, воздев вверх руки, причитала:

– Вай, Левон-джан!.. Рухнул твой дом! Дверь его затворилась!.. Хлев твой опустел!.. Дочь, спали дом, чтоб люди обо всем узнали!..

Отец Агван, равнодушный к ее причитаниям, выбирал овцу пожирнее, вспарывал ей живот и вырезал селезенку. Жена Левона яростно отбрыкивалась от милиционеров, которые пытались отвести ее в милицейский участок. Семилетний мальчишка цеплялся за подол матери и плакал. Чуть поодаль валялась керосинка. Чем громче причитала мать, тем больше и больше свирепела дочь. Пробовала вырваться из рук милиционеров, платье разорвалось, в прорехе белело плечо. А толпа стояла и глазела. Кое-кто сочувствовал бедной женщине. Старуха это понимала и поэтому кричала уже в полный голос:

– Нет у нас больше Левона!.. Нет у нас больше отары!.. Дочь, спали дом, чтоб все узнали, каково нам!..

При появлении Шаварша многие подтянулись. Даже старуха на минуту прекратила голосить. С ненавистью взглянула на председателя исполкома.

– Ты что разоралась? – налетел он на старуху.

– Пропал наш Левон! – нараспев заголосила старуха.

– Посмей еще пикнуть! Вмиг велю тебя в тюрьму отвести! – пригрозил ей Шаварш и обратился к милиционерам: – Так вцепились в женщину, будто сам дьявол перед вами. Дом спалить хочет? Черт с ней, пусть поджигает. Шантажирует советскую власть. – Придвинул к женщине керосинку, кинул коробок спичек: – Ну, поджигай! Пусть зола останется. Детей твоих в приют отдам, а тебя, скандалистку, в тюрьму посажу, чтоб тебе там мозги вправили. Ну, поджигай!.. Хочешь, и сама гори вместе с домом.

– И подожгу! – закричала женщина в ярости. – Но пусть разрушится очаг того, кто мой дом порушил!..

– Расходитесь по домам! Чего рты поразинули – цирк, что ли? – заорал на толпу милиционер, однако никто не двинулся с места.

– Мы для детей школы открываем, а вы овчарни расширяете! – продолжал Шаварш. – А мне наплевать на ваших овец! Дети должны посещать школу, чтобы стать полезными членами общества, промышленность развивать... Она дом поджигает! Шантажирует нас! Вчера бы подожгла, пусть нынче дело уж сделано было бы!

– Пусть! Пусть! Пусть!.. – она ударяла при каждом слове кулак о кулак.

И Шаварша оскорбила ее несдержанность и непочтительность.

Раньше Шаварш готов был простить ее, даже если бы она в отчаянии и впрямь подожгла свой дом.

А теперь в сердце его не было больше места для прощения.

Он с ненавистью посмотрел на женщину, из рук которой не раз принимал стакан с вином. Она попирает честь его друга!

– Ах, вот ты какая! – бросил он ей в лицо ядовито. – Муж твой заблудился, сбился с верного пути. А ты имя свое позоришь! Завтра муж твой, может быть, вернется, и овец новых купите, а уж доброго имени не купишь. – Повернулся к толпе: – Смотрите, что творят! Хлев в морг превратили! Такое Сого сделал – ну, там дело понятное. Кулак – последний оплот капитализма в нашей стране. Они организовывают антикоммунистические выступления, выдают себя за середняков и бедняков. Из-за угла стреляют в наших лучших людей. Подстрекают крестьян к уничтожению скота, распространяя слух, что колхоз все равно отнимет. А крестьяне верят.

Левон поддался на провокацию. Черт с ними, с овцами, – мы его, Левона, потеряли! Вот о чем тужить надо. Мы предложили ему вступить в колхоз, он отказался. Это его дело. Потребовали, чтоб он ребятишек не отрывал от школы, – не послушал. Хотел, видно, вырастить из них таких людей, как Сого. Жене запретил ликбез посещать – мол, бабе грамота ни к чему. А кто ж, как не мать, следить должен, чтоб ребятишки получше да побыстрее читать выучились? Стали ему разъяснять его заблуждения, а он ухмыляется. Я лично ему вдолбить пытался, что он идеи наши предает. Действительно, добро свое он потом нажил, но это же добро мешало ему правильно жить. Я пригрозил ему раскулачиванием, а он подался к Сого в горы. Так вот кое-кто и сбрасывает маску, и хватается за нож. И нож этот он попытается всадить во власть. А господа капиталисты в любую минуту готовы переправить им пушки. – Шаварш повернулся к милиционерам: – Составьте акт, пусть свидетели подпишутся, передадим дело в суд. А детей прикажу в Эривань в приют отправить.

– Господи, умереть мне за тебя! – поспешно крикнула старуха и обняла ноги Шаварша. – Не совершил Левон преступления! Несколько овец зарезал, так ведь свои же овцы-то!.. Не таи зла!

Жена Левона, обескураженная, сгорающая со стыда, опустилась на порог.

– Ну так придите в себя, – сказал Шаварш, – Левон не умер. Не сегодня завтра наши люди его приведут, и, может быть, он повинится.

– Да услышит господь твои слова! – воскликнула старуха, обезумевшая от страха потерять внучат.

– Не надейся, что Левон повинится, – с тихим отчаянием сказала жена Левона.

Шаварш то ли не слышал этого, то ли сделал вид, что не слышит, сунул руки в карманы шинели и зашагал своим упругим шагом.

В ту же минуту воровато смылся и отец Агван с мешком на плече.

Молния вытянулась на миг во всю длину неба, словно пытаясь его измерить. Тучи подали друг другу голос, и ветер, подхватив его на лету, разнес на сотни верст.

И Шаварш что та молния, и у мысли его разбег ветра. В Шаварше жила вера в землю, вера в родину. Земля и родина были для него тем самым безмерным небом. Безграничность веры рождала безграничность ощущения свободы.

Вот гектара два земли, а посреди – развалюха. Снег растаял, оголил землю, показались кочаны капусты, оставшиеся еще с прошлого года. Грядки свидетельствовали о том, что были засеяны овощами.

Шаварш постучал в дверь. На пороге показался взъерошенный человек. Он еле держался на ногах – хоть подпорки подставляй.

– Здравствуй, дядя Хачо.

– Доброе утро. Заходи в дом.

– Нет, я тебе тут скажу все, что хочу сказать. Решили тебе еще два гектара земли дать.

Хачо удивился, перекрестился:

– Когда-то день и ночь о земле молил, никто не давал. А теперь у других урывают, мне дают, чтоб с кулаком меня сравнять.

Шаварш засмеялся:

– Земля – земледельцу, дядя Хачо.

– Эх, где мне сил взять, сынок, чтоб работать?

– А мы тебе людей дадим. Выращивай овощные культуры. В этом году продашь колхозу семена. Ты сам себе хозяин. Одно попробовал вырастить, – не получается, другое выращивай.

– Спасибо, сынок. Сколько хватит ума и сил, все вам отдам, чтоб вашему делу помочь.

Шаварш тоже поблагодарил старика, хотел уйти. Потом вспомнил, что не все сказал:

– Дядя Хачо, за счет исполкома дом твой отремонтируем. Возле дома склад построим, чтоб семена не гнили. Придут мастера – ты им растолкуй, как строить.

Старик понял, что Шаварш закладывает фундамент опытной станции. Обрадовался: «Слава те господи...»

Стены кирпичные, сложены вкривь и вкось, они вроде самого бедняка Ераноса. Комната просторная, да пол ухабистый, глинобитный. Потолок из закопченных бревен. Икона богоматери. Тонир обложен по краям паласами. В тонире пепел, на нем закрытый горшок, а в горшке шорва... шорва... [20]20
  Шорва – армянское национальное блюдо.


[Закрыть]

Вчера, сегодня, завтра...

Возле двери длинная тахта, покрытая узорчатым ковром. Сбоку – обернутые соломой фигуры из необожженной белой глины.

Перед тахтой на полу звериная шкура: охотник хозяин-то.

В темноте расстилают сложенные на тахте постели – в одной пяди одна от другой.

И тусклый вечер при свете керосиновой лампы. И темная безмолвная ночь.

От лика богоматери исходит свет, вырывается в дверною расщелину к небу, а с неба свет проникает в дом: хозяева набожны. В темноте шепот молитвы.

Обшарпанные стены, облупившаяся штукатурка. Со стены доносится некий звук: полушипение-полупопискивание. Может, змея поселилась в доме? Убивать не станут – не к добру. Ежели мышь – это забота кота. А если птаха свила гнездо, пусть живет.

Есть и амбар. Обычный – низкий, длинный, широкий. На стене вырезаны цветы, листья, девушка с косами, двуглавый Арарат. Амбар разделен на три части, одну от другой отделяют дощатые ворота, на каждых воротах по три засова. Есть еще три небольших квадратных оконца, закрывающиеся снизу вверх деревянными ставнями. Из одного оконца мука сыплется, из другого зерно.

В амбаре масло и сыр, подсолнечное масло и картошка, лаваш и мед. Ну а коли не станет всего этого – пустота зазвенит.

Случается, ежели в доме угарно, на крыше амбара спят.

Симон когда-то к своему большому дому пристройку добавил. Это все ради будущих тоненьких рюмочек да фарфоровых тарелок в цветочек. В амбаре их держать не станешь. А с полки кошка скинет. Да много ли причин надобно стеклу, чтоб расколоться? А покупка за собой новую влечет.

Назик аккуратно разместила стекло в ящики. В амбаре скатерть расстелила, на ней швейную машинку поставила. Вокруг тетради и книжки рядком разложила. Упросила окошко в стене прорезать. Сядет на коврик, вяжет кружева себе в приданое, чтоб украсить в мужнином доме скатерти и простыни.

Мать сидит на тахте, прислонившись к подушке, четки перебирает.

Чет, нечет, чет, нечет... «Чет» – Назикино счастье.

А все Назикино приданое-то – небольшой старый сундук, обитый погнувшимися жестяными обручами, да ржавая коробочка с потрепанной книжечкой заговоров. От деда осталась в наследство. Нет-нет да кто-нибудь попросит :

– Достань-ка книжку, Назик, глянь, как боль в животе лечить.

Назик загоняла в хлев коз, приостановилась: Шаварш шел мимо. Нарочно прикрикнула на коз. Шаварш ее заметил. Назик пошла в сторону хлева. Мол, иди сюда, стена нас от улицы заслонит. Шаварш поправил кобуру на боку, сдвинул на затылок буденовку, подошел к ней. Девушка запылала – щеки как маков цвет. Да и само счастье, наверно, такого же цвета.

– А я к вам, Назик,

– Ну вот и пришел.

– Женюсь!

Девушка носком ботинка ковырнула землю.

– Старику своему сказал, что отвечу на треп моих недругов свадебным барабаном. Он обрадовался.

Шаваршу захотелось завершить свое объяснение поцелуем. Он обнял девушку, прижал к груди:

– Я на тебе женюсь, Назик.

Девушка вскрикнула и тут же об этом пожалела – из хлева вышел ее отец, Симон.

– Охальник! – закричал он. – Бесстыжий!

Назик бросилась в дом, дрожащая, бросилась на грудь матери, все ей рассказала, ища у нее защиты от неминуемого отцовского гнева. Рассказала и расплакалась.

Симон зло посмотрел на Шаварша. Ему так хотелось залепить Шаваршу пощечину, да разум удержал его.

– Что ж ты не по-людски ведешь себя? Думаешь, раз я в твоем подчинении, так можно и дочь мою позорить?

Шаварш растерялся:

– Я... я жениться хочу... Ей со мной хорошо будет.

– Тебе лучше пока голову свою поберечь.

– Что?

– Сын Сого, Мурад, из Тавриза добрался до наших гор. Я-то уж знаю, какая это сволочь. Служил у него в свое время. Вот! – Он нагнул голову, задрал рубаху, на плече обнажился глубокий шрам. – Выхватил у меня скребок и как саданет. У такого рука не дрогнет человека убить. Может, его шайка сейчас рыщет, чтоб в тебя пулю всадить. Сперва разряди в них наган, а потом женихайся.

– Черт возьми, ты не за меня душой болеешь! Боишься, что бандиты меня прикончат и дочка твоя вдовой останется!

– А как же – я отец, должен все в расчет брать. Плохое время, а ты опасности не чуешь. Ходишь куда вздумается и когда вздумается.

– Я свое дело знаю, – сухо отрезал Шаварш.

– А я свое, – так же сухо отозвался Симон.

Прибой... Души-волны, ударяясь о горы, колотясь об утесы, разбиваются вдребезги, низвергаясь в ущелье, – русло ищут, чтоб с морем слиться.

От их шума и гомона в ярости горы.

А души – туда-сюда, взад-вперед, взад-вперед.

Бесы, да и только, черти, да и только.

Море кинувшие, заблудшие...

Если встретятся двое, тут же спрашивают – какие вести с гор? Партячейки готовились начать розыски заговорщиков. Пастухи отказывались пасти в горах скот. Нет дня, чтоб не пропадали овцы, коровы. Женщины жили в тревоге за взрослых сыновей и мужей. Средь бела дня группа вооруженных людей заходила в лавку Гидеваза за керосином, мылом, спичками. На дороге требовали у прохожих от имени милиции документы, а потом просто грабили. Грабеж был ими доведен до степени искусства.

Шаварш полагал – достаточно напасть на след бандитов, Чека их за день ликвидирует. Но на деле все оказалось куда сложнее.

В уездкоме собрались на тайное совещание. Из паркомата прибыл чрезвычайный уполномоченный. Он должен был руководить боевой операцией по ликвидации банды.

Было принято решение вооружить уездный актив и установить круглосуточное дежурство во всех населенных пунктах.

Шаваршу пришлось побывать в нескольких селах. И хоть села располагались далеко друг от друга, приняли в расчет то обстоятельство, что он там многих знает. Это было необходимо для быстрой организации обороны.

Был полдень. Водитель предупредил, что дорога кое-где еще завалена снегом. Но Шаварш решил во что бы то ни стало ехать на машине. К нему подошел чрезвычайный уполномоченный:

– Вас будут сопровождать два милиционера. Это необходимо. Не возвращайтесь ночью.

Отец Агван, опершись на палку, злобно смотрел на Шаварша. Их взгляды встретились. Отец Агван отвернулся. Шаварш направился к дому.

– Пап, я уезжаю. Возле тебя будет медсестра.

По щекам старика покатились слезы.

– Ты плачешь?

– Нет, это у меня глаза слезятся...

Беседуют сердце с сердцем, голос с голосом. В каждом сердце – свое слово, в каждом голосе своя печаль.

Беседуют день со днем, век с веком. Каждый день – лишь шажок на пути, каждый век – нить от старого к новому. Столетие – путник, идущий по нескончаемой дороге.

Шаварш отдался наплыву голосов. Ему самому было что сказать. Шагать в ногу с временем от старого к новому, верить веку. И ощущать в душе своей и новизну, и бессмертие вечности...

Машина набрала скорость, какую только позволила ухабистая дорога. На дороге показался отец Агван. Шагал он быстро, постукивая палкой по булыжнику. Когда подъехала машина, он поднял сразу обе руки.

– Чего слоняешься, старый хрен? Сидел бы дома, – пробурчал водитель.

Однако Шаварш велел остановить машину. Отец Агван сел на заднее сиденье и недовольно забормотал:

– Чтоб тебе пусто было! Не мог, что ль, подальше остановиться? Чуть не задавил меня! Нет, не осталось в людях почтительности...

– Вот и делай после этого добро, – нахмурился водитель.

А Шаварш спросил:

– Куда направляешься, отец?

– Да так...

– Наверняка где-нибудь барана режут, он запах учуял.

– Сперва я доеду, а потом уж резать начнут, – ответил отец Агван.

– А баран-то жирный?

Отец Агван взглянул на Шаварша, глаза его на миг загорелись и тут же угасли.

– Да не слишком...

Водитель, недовольный новым пассажиром, поинтересовался:

– Где тебя высаживать, святой отец?

– Я в Салли еду, сынок, – льстиво ответил отец Агван, опасаясь, что его высадят из машины раньше времени.

– А мы в Егегис едем.

– Мне в Кешкенде сказали, что вы в Караглух отправляетесь.

– Туда позже поедем.

– Тогда ссадите меня в Шатине, оттуда пешком доберусь.

Егегис располагался справа от развалин старинного города на берегу одноименной речки, притока Арпы. Речка брала начало от сорока родников. С двух сторон село окружали горы. Справа на вершине горы по сей день сохранились высокие крепостные стены сюникского князя Смбата. Тут вступили в бой остатки армянской конницы, дошедшей из Аварайра до Вайоц дзора и ищущей защиты в горах. В мирное же время крепость привлекала экскурсантов. В годы коллективизации крепость наводила на крестьян ужас. Поговаривали, что там бандитское логово, хотя никто туда не поднимался и бандитов там не видел. Просто уж очень подходящим для укрытия местом она была.

Тени как только не изламывались в горах, какие только формы не принимали. Взлетела птаха с общипанным хвостом – либо мальчишки-озорники ее когда-то поймали, либо побывала она в когтях у дикой кошки.

Пчела подлетела, будто принюхиваясь, к завязи цветка шиповника и потом улетела, выискивая расцветшую фиалку. Пичужка прощебетала в ответ на подобный щебет. Каждое существо искало в мире свое соответствие. Камень скатится, и тот об камень стукнется, будто найдя его. Звезда приблизилась к звезде, росток возле ростка проклюнулся. Вдали от леса умерло дерево. Небо глоток воды морской выпило, воспарилась она вверх, чтобы после дождем опять в море вернуться.

Снова весна. Меж скал пробился родничок. Жаба первая воду на вкус попробовала. Возле скалы цветок распустился, змея первая его понюхала. Когда даст плоды дикая груша, лучшие из них медведь сожрет.

Стоит весна-малышка, попивает себе солнышко. И еще походит она на девчонку в цветастом сарафане, в котором солнечные лучи запутались. Для всего сущего на белом свете зажглось светило.

Шаварш разглядел весну в зазеленевших горах. А слышал безмолвие – горное, прохладное. Близ дороги были полуразвалившиеся дома, и безмолвие казалось окаменевшим шумом, окаменевшими голосами. Сердце у него дрогнуло.

– Мы здесь выстроим новые города, подымутся заводы. Что там ни говорите, а нам еще шагать и шагать. Так ведь, отец Агван?

Отец Агван хорошо знал Шаварша, потому и не вышел в Шатине. Доехали до Егегиса. Выходя, Шаварш велел шоферу подбросить старика до Салли. Шофер недовольно повиновался и повел машину по узкой дороге, вздымая за собой тучи пыли.

Шаварша тут же окружила толпа крестьян. Один парень, с револьвером на боку, всячески старался произвести впечатление делового человека. Подошел к Шаваршу, протянул руку:

– Я секретарь комсомола. Зовут меня Марклен.

– Как то есть Марклен? – удивился Шаварш.

Этим новым именем одарила новорожденных Октябрьская революция. Однако возраст комсомольского вожака заставлял усомниться в том, что его родители осмелились так назвать сына в годы реакции, – ведь это сочетание имен двух вождей пролетариата: Маркса и Ленина.

Секретарь самодовольно улыбнулся:

– Меня звали Гарник, я сам себе имя сменил.

Шаварш попросил собрать в конторе коммунистов и комсомольцев. Собрали.

Когда Шаварш вошел в контору, она была битком набита людьми, многие стояли. Секретарь комсомола подошел к мужчине средних лет и движением руки дал ему понять, чтобы тот встал. Поправил кобуру и уселся напротив Шаварша. Это не ускользнуло от взгляда председателя исполкома.

– Как идут комсомольские дела? – спросил он.

– Хорошо, – оживился секретарь. – Собрания проводим, обсуждаем важные вопросы. Вчера на собрании окончательно выяснили, кого следует объявлять кулаком.

Шаварш сощурился:

– И кого же?

– Тех крестьян, у которых больше двадцати кур.

– А если у кого-нибудь двадцать одна курица и ни одной коровы, что ж, он тоже кулак?

– Конечно. Ведь это развитие частного сектора.

«Развитие частного сектора...» – мысленно повторил Шаварш.

– И сколько вы таких частных секторов выявили?

– Две семьи. Этой ночью мы их раскулачили.

– А как поступили с людьми?

– Решением комсомольского собрания они лишены права голоса. Председатель сельсовета, который связан родственными узами с кулаками, помешал довести дело до конца. На рассвете кулаки сбежали из села. На сегодняшнем комсомольском собрании мы поставим вопрос об исключении из партии председателя сельсовета.

Председатель сельсовета слушал этот разговор. Ему было уже под пятьдесят – с серебром в волосах, худощавый, грустный.

– Да это же самоуправство! – испуганно воскликнул он. – Двадцать первая даже не курица вовсе, а худущий цыпленок!

Секретарь комсомола, взглянув на него, покраснел от злости:

– А когда эти сволочи во время раскулачивания принялись советскую власть ругать? Вы попустительствовали им бежать в горы! Вам еще отвечать придется за усиление бандитизма!

– Я с бандитами никак не связан, а вот чтоб эти люди власть ругали, этого я не слыхал.

– Не слыхал?.. Что кричал Шахгялдян, когда ребята в мешки кур упрятали? А? Кстати, чего только одна фамилия стоит – Шах-гял-дян. Ну, «гял» – это слово турецкое, интернационализм соблюден. А что значит «шах»? Сама фамилия утверждает, что под флагом интернационализма скрывается классовый враг!

– Еще какие вопросы вы обсуждаете? – вконец помрачнев, спросил Шаварш.

– Решаем, как покончить с бандитами.

– Насущный вопрос. И как же?

– Потребовать, чтобы бандиты сложили оружие!

– А если они не подчинятся?

– Должны подчиниться.

Шаварш повернулся к председателю сельсовета:

– А вы, партячейка, чем заняты?

– Да этот парень не дает нам дух перевести. Стоит задумать какое-нибудь дело, он тебе тут же десять возражений. Начинаешь ему растолковывать, объявляет тебя «контрой».

– Слышите, товарищи? – обратился Шаварш к собравшимся. – Комсомольская организация, не считаясь с партячейкой, выносит решение считать кулаком владельца двадцати одной курицы. Комсомольская организация может вынести приказ об аресте, может держать в страхе сельсовет, может обсуждать вопрос члена партии. Кто теперь может вернуть назад те две семьи, что бежали ночью в горы, к бандитам? Вы, уважаемый, – ткнул он пальцем в комсомольского секретаря, – взяли имя Маркса и Ленина, а на деле вы враг их идей. У вас в ваши годы качества профессионального авантюриста. Советская власть не карает людей за имущество. У одного может быть четыре гектара земли, но это еще не кулак, а у другого ничего не будет, но он кулак. Надо души кулацкие раскулачивать! Несколько дней назад тот же молодой человек объявил кулаком скромного учителя, который имел неосторожность приобрести в городе граммофон и керосинку. Это, мягко говоря, разбой средь бела дня. Для кого же мы тогда производили граммофоны и керосинки?

Комсомольский секретарь, взволнованный, красный, с выкаченными в страхе глазами, вскочил:

– Товарищ председатель исполкома!..

И тут Шаварш сорвался:

– Ты, сволочь, бьешь по советской власти! У человека двадцать кур! Великое дело! Я бы хотел, чтоб у него сто двадцать было! Не вынуждать людей в горы бежать надо, а в колхоз звать! Не угрожать, а разъяснять важность дела! А уж коли до него не дойдет, будет мешать жить и другим, и собственным детям, тогда бы я вынес вопрос на рассмотрение общественности, и только после этого может идти речь о раскулачивании.

Председатель сельсовета был изумлен – он словно бы родился заново и не мог скрыть своей радости:

– Так ведь и мы то же самое говорили!

– Наша цель, – продолжал Шаварш, – осуществить важнейшую задачу, поставленную советской властью, – коллективизацию. Это следует делать осторожно, без насилия, выявляя настоящего классового врага – того, кто до революции наживался на крестьянском поте и крови, а теперь мечтает вернуть былое богатство. Твои авантюры на руку нашим классовым врагам. Ты, парень, двух солдат подарил кулаку Сого. Отравил душу их детям! Заставлял коммунистов жить в постоянной тревоге! Столько вреда вряд ли сумела бы причинить целая бандитская шайка. Немедленно сдай оружие!

При этих словах председатель сельсовета подошел к секретарю комсомольской ячейки и, положив руку на его револьвер, сурово сказал:

– Сдавай оружие!

Парень протянул ему револьвер, едва удерживаясь от рыданий. Шаварш подождал, пока председатель сельсовета сядет, а потом продолжал:

– Наша ближайшая задача – ликвидировать банду. Как это сделать, товарищи коммунисты и комсомольцы?..

И он изложил план действий. Утвердили состав патрульных отрядов, решили раздать оружие и беспартийным колхозникам, преданным советской власти.

Наступали тревожные сумерки. Ущелья наполнялись подозрительными шорохами, пещеры зияли устрашающе. И кажется, на каждой дороге – засада. И неизвестно, что на уме у встречного-поперечного. Медведь вылез из берлоги, змея притаилась под камнем. Смутное время, одним словом...

Тучи, рождаясь в одной точке, расползались затем по всему небу, заволакивая горизонт. Они громоздились друг на друга, словно стог на стог.

Шаварш заторопился к машине. Увидал подметенный двор, в котором месили глину. Глядели на него. С каждого двора хоть кто-нибудь да выглядывал. Его появление принесло с собой селу радость.

– Счастливого тебе пути!..

Вдруг хлынул дождь. Дорожные выбоины заполнились тяжелой липкой грязью. Мотор болезненно зафыркал. Шаварш не ощущал ни утомительной тряски, ни ударов дождя по крыше кабины. Переживал события дня. Представил себе секретаря комсомола на посту повыше. В душе всколыхнулась злость и против него, и против председателя сельсовета – испугался ничтожного шантажа!

«Что творится вокруг нас... У нас на глазах...»

Стемнело. Впереди слабо вычерчивалась дорога. Но свет фар вторгался во мрак, и дождевые капли сверкали жемчужинами. Водитель немигающим взором смотрел на дорогу, стараясь избегать по мере возможности выбоин и колдобин. Подъезжая к селу Салли, он нарушил тишину:

– Я что-то отца Агвана не понял. Вышел, не доехав до села.

– Его сам черт не разберет, – добавил милиционер.

Шаварш не отозвался.

В свете фар мелькнуло несколько фигур – перебежали через дорогу. Машина замедлила ход.

– В ущелье какое-то движение, – встревожился шофер. И вдруг вскрикнул: – Глядите, все вооружены! Нас окружают!..

– Погаси фары, – приказал Шаварш.

Шофер выключил и фары и мотор и, воспользовавшись наклоном, повел машину назад. С выключенным мотором можно было доехать до ближайшего поворота. При наступившей тишине отчетливо послышались шаги.

Сверху скинули большущий камень, он пролетел перед самой машиной, и ущелье огласилось грохотом. За первым камнем покатились следующие. Один краем своим коснулся машины, и кабина сотряслась.