Текст книги "Танец с огнем (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

– Допивай свой кофе, – приказал Яров, – забирай подарок и иди наверх. Мне еще нужно поработать. – Тон его стал сухим и жестким.

Дана выпила чашку почти залпом, а после, поспешила выполнить приказ.

Когда ночью он пришел к ней, то не стал раздевать. Прилег рядом на одеяло, обняв. Одна рука легла ей на талию – поверх одеяла, не проникая под него. Другая скользнула к ее лицу: сухие, чуть шершавые пальцы коснулись щеки, повернули голову к себе. Дана замерла, дыхание остановилось в горле.

Он наклонился медленно. Сухие губы нашли ее рот – сначала осторожно, словно проверяя, не оттолкнет ли она. Потом поцелуй стал глубже, но все еще мягким: он целовал ее губы, уголки рта, подбородок, щеки, веки – медленно, методично. Дыхание его было горячим, чуть неровным, но он не торопился. Не хватал. Не требовал.

Дана лежала, как натянутая струна: мышцы сведены, сердце колотилось так громко, что казалось – он слышит каждый удар. Она ждала боли, ждала насилия, ждала того, что всегда следовало за его появлением в ее комнате. Но он просто целовал.

Язык скользнул по ее нижней губе – ласково, исследующе. Потом в рот – мягко, без напора, просто обводя контуры, пробуя вкус. Она почувствовала, как его язык касается ее языка – осторожно, робко, – и от этого неожиданного нежного движения по телу пробежала дрожь.

Он отстранился от губ, перешел к шее. Поцелуи стали легче, но горячее: сухие губы прижимались к коже, потом язык – влажный, теплый – проводил по пульсирующей жилке под ухом. Дана невольно выдохнула – коротко, резко. Он замер на секунду, словно запоминая реакцию, потом продолжил: целовал мочку уха, потом за ухом, потом спустился ниже, к ключице. Рубашка на ней была тонкой, хлопковой – он не стал ее срывать, просто отодвинул воротник губами, открыл шею полностью и прошелся по ней языком – медленно, от основания до мочки, оставляя влажный след.

Мурашки пошли по всему телу – мгновенно, волной. Кожа покрылась ими от шеи до кончиков пальцев ног. Дана закусила губу, чтобы не застонать – не от удовольствия, пока еще нет, а от того, как неожиданно ее тело отреагировало на эту ласку. Он почувствовал. Конечно, почувствовал.

Его рука – та, что лежала на талии, – медленно скользнула выше, под одеяло, но не грубо: ладонь легла на ребра, большой палец провел по нижнему краю груди через ткань. Он целовал теперь грудь – поверх рубашки, через тонкую ткань, губами и дыханием, потом приоткрыл верхнюю пуговицу – одну, вторую – и язык нашел кожу между грудями, прошелся по ложбинке, потом по внутренней стороне одной груди, обводя ареолу, не касаясь соска. Только дразня. Только исследуя.

Дыхание Даны сбивалось. Она крепко зажмурилась, мечтая, чтобы все закончилось быстро – как всегда. Но Яров на этот раз был терпелив.

Его дыхание тоже стало тяжелее, неровнее – она чувствовала, как напрягается его тело рядом, как мышцы живота подрагивают от сдерживаемого желания. Возбуждение было невозможно скрыть: твердость, прижатая к ее бедру сквозь ткань брюк, жар, который шел от него волнами, легкая дрожь в пальцах, когда он касался ее кожи.

Его губы снова нашли ее шею, потом ключицу, потом вернулись к груди. Язык обводил сосок кругами – не кусая, не щипая, просто дразня, пока тот не затвердел окончательно. Дана невольно выгнулась. Рука скользнула вниз, по ребрам, по животу – ладонь широкая, горячая, чуть шершавая от старых мозолей. Пальцы рисовали круги вокруг пупка, потом опускались ниже, к краю трусиков, к внутренней стороне бедра.

Потом он приподнялся на локте, стянул с себя рубашку одним движением – ткань зашуршала, упала на пол. Кожа его груди коснулась ее – горячая, чуть влажная от пота, с грубыми рубцами, которые она чувствовала даже сквозь тонкую рубашку на себе. Дана не поняла, в какой момент ее собственная рубашка оказалась расстегнутой до конца. Не поняла, когда он сдвинул ее вниз по плечам, когда его губы нашли живот, когда язык прошелся по чувствительной коже под пупком. Все происходило медленно, как во сне, где время растягивается.

Ласкал живот губами и языком, опускаясь все ниже. Но когда она инстинктивно дернулась, послушался, снова вернулся к груди. Дана не заметила, в какой момент ощутила его голую кожу на своей, и когда послушно развела ноги, чтобы он мог войти в нее.

Он скользнул внутрь осторожно, стараясь не причинить боли. Целуя лицо, глаза, слизывая с них слезы. Не двигаясь, позволяя привыкнуть к себе. Дана боялась пошевелиться. Когда он начал движения не было ни боли, ни дискомфорта.

Чувствовала, как он дрожит, заполняя ее собой, как едва сдерживает себя, как пальцы зарываются в ее волосы, как жадно приникает к ней его рот.

А потом он захрипел, содрогнулся и замер.

Не отстранился сразу – лежал, прижавшись лбом к ее лбу, тяжело дыша.

Осторожно вышел, перекатился на бок, но не уходил. Лежал, выравнивая дыхание, прислушиваясь к ней. И только минут через десять поднялся и все так же молча, в полной тишине и темноте покинул ее кровать.

Только подушка все еще пахла его запахом – табака, пота и дыма.

14

Дни текли за днями – странной жизни, больше похожей на спектакль. Дана жила как во сне, где один день мало чем отличался от другого. Жила рядом со своим чудовищем в его придуманном мире. Читала книги, принесенные издания, которые появлялись регулярно на столике в библиотеке, не только узнавая новости, но и откровенно наслаждаясь отличной журналисткой работой. Часто рассматривала фотографии – скорее по привычке, Марат любил фотографию – у них дома была целая коллекция снимков. Но сейчас ее привлекали не специально созданные, постановочные или пойманные мастером редкие кадры, ее интересовали снимки самой жизни.

Она сидела в библиотеке часами, раскладывая страницы на коленях. Вот пожилая женщина в платке стоит у разбитого окна в каком-то маленьком городке, держит в руках фотографию сына – глаза сухие, но рот искривлен так, что понятно: слез уже не осталось. Вот подросток в капюшоне на фоне горящего покрышки – не герой, не злодей, просто мальчишка, который оказался в кадре в тот момент, когда мир вокруг него взорвался. Вот очередь у поликлиники в провинции – люди стоят сутуло, кто-то курит, кто-то смотрит в телефон, кто-то просто смотрит в никуда; лица усталые, обыкновенные, живые.

Эти снимки не были красивыми. Они были честными. В них не было постановки, не было света от профессионального софтбокса, не было ретуши. Только жизнь – сырая, неидеальная, иногда страшная, иногда трогательная до слез. Дана проводила пальцами по глянцевой бумаге, будто могла почувствовать запах дождя, дыма, мокрого асфальта, пота и надежды, которые застряли в этих кадрах.

В середине октября, читая колонку Олега Кашина*, она вдруг поймала себя на мысли, что снова хочет писать. Смешно.

О чем она могла бы написать?

О чем вообще можно писать женщине, которая уже несколько месяцев живет в доме, где каждый день – это одновременно клетка и странный театр одного актера?

Может, об ужинах с чудовищем, к которым она почти привыкла? Теперь она даже не отводила взгляд, когда он подносил вилку ко рту – чуть боком, с легким поворотом головы, потому что шрамы тянули кожу и мешали нормально открыть рот. Она замечала это движение каждый раз – маленькое, почти незаметное, но упрямое, как будто он до сих пор воевал с собственным лицом. И это уже не вызывало отвращения.

Или может о том, как смотрит на нее? Насмешливо, иногда зло, с раздражением, но всегда – внимательно. А порой, словно ждет от нее что-то: может быть разговора – обычного, спокойного, человечного. Словно хочет, чтобы она спросила как прошел его день или поинтересовалась своей судьбой.

Или рассказать, как она молчит, а он тоскливо опускает глаза, так и не услышав от нее ни одного живого слова?

Или описать их ночи? Не такие частые, как в кошмарах первых месяцев, но странные, похожие на долгий, молчаливый ритуал. Он приходил без слов – иногда за полночь, иногда раньше, – ложился рядом поверх одеяла или сразу под него, и начинал с того же: сухие губы на ее виске, на шее, на ключице. Ласки становились все более откровенными – уже не осторожные, исследующие, а уверенные, знающие. Он экспериментировал: менял позы, как будто искал ту единственную, в которой ее тело наконец-то забудет про страх и просто ответит. Иногда ставил ее на колени перед собой – не грубо, а медленно, давая время привыкнуть к ощущению его ладоней на бедрах. Иногда ложился сзади, обнимая так крепко, что она чувствовала каждый рубец на его груди своей спиной. Иногда сажал ее сверху и просто смотрел – не отрываясь, не моргая, в полной темноте, которая надежно скрывала его лицо – пока она не начинала двигаться сама.

Или может написать, что все чаще ее тело начинало откликаться? Что порой острые волны жара накрывали ее с головой и она закрывала глаза, плача от понимания собственного падения. Ниже некуда. А он чувствовал, он улыбался – она знала это, даже не видя улыбки. И запоминал каждый момент, который заставил ее откликнуться на него. Изучал, приручал, как приручают волчиц. И она ничего не могла с этим сделать, понимая, что в один день, точнее в одну ночь сдастся полностью.

Что будет потом – она не знала. У нее потом не было.

Она не заметила, как белый лист бумаги покрылся быстрым, летящим почерком. Мысли, эмоции, желания вылились на страницу.

Которую она старательно уничтожила. Разорвала на части и сожгла в камине в бильярдной, даже не опасаясь уже, что он зайдет туда со стороны своего кабинета.

Лежала ночью, глядя в потолок и ругалась сама на себя.

Яров создавал видимость семейной жизни, а она участвовала в этом. И иногда забывала, где грань между его спектаклем и ее жизнью.

Через неделю она написала короткий рассказ. Ни о чем. Воспоминания о детстве, точно прочитанное когда-то «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Перечитала, не понимая, к чему все это и снова поспешила в бильярдную. На этот раз рука дрогнула рвать лист, она просто смяла его и занесла руку над камином.

И была перехвачена другой рукой.

Он с силой сжал ее запястье, забирая комок бумаги. Сердце Даны заколотилось как бешенное, когда Яров развернул лист и, достав из кармана очки, внимательно вчитался в строки.

Захотелось ударить, отнять силой, она мысленно ругалась и на себя и на него, но ничего не сделала.

Он вздохнул, снял очки и посмотрел на нее.

– Разменять талант на дерьмо…. Дана… это надо было постараться, – и вернул ей лист, разворачиваясь и уходя обратно в кабинет.

Кровь бросилась в виски так сильно, что женщина, не выдержав, громко заматерилась.

После этого сожгла рассказ и не писала несколько недель.

А если и писала, то украдкой, в ванной, закрываясь, включая воду и четко отсчитывая десять минут. Пряча исписанные листы под ванной, в самом углу. Не хронику своего плена, а то, что у нее еще оставалось своего – сказки, которые когда-то придумывали они с мамой, сажая так нелюбимую ей рассаду на солнечном подоконнике. Сказки, которые она когда-то мечтала сохранить и читать своим детям. Они точно отпечатались у нее в памяти, ложась на листы бумаги ровными строчками. Перенося ее из ужаса повседневности в сказочные, далекие миры, неподвластные жестокости жизни.

Незаметно пролетел и декабрь.

Накануне Нового года Яров уехал из города. Просто взял и уехал, Дана все 31 декабря пробродила по второму этажу, вслушиваясь в звуки снизу, но ничего не услышала. Не приехал ни днем, ни вечером. И женщина даже не знала, что происходит.

До срока вступления ее в наследство оставались считанные дни. Что будет дальше – она не имела ни малейшего понятия. Когда Ангелина принесла ей праздничный ужин и бокал шампанского – едва не разревелась – это казалось горькой насмешкой над жизнью. Залпом выпила алкоголь, чтобы хоть немного на сердце стало теплее, но это не помогло. Разве что разболелась голова.

Она лежала в кровати, слушала праздничный эфир «Нашего радио» и позволила себе тихо плакать в подушку.

 
Перекрестки миров открываются с боем часов,
Слышишь ты голоса и тревожные звуки шагов,
О бетонные стены домов разбивается твой крик,
От желания уйти до желания остаться лишь миг.
Снова будет плыть за рассветом рассвет.
Сколько еще будет жить в тебе мир, которого нет?
И молчанье в ответ,
Лишь молчанье в ответ.**
 

Он вошел так же неслышно как обычно. Не включая света сел на ее постель, положив руку на плечо. Повернул на спину и вытер ее слезы губами, выпил их, касаясь поцелуями мокрых глаз. Встал и ушел, оставляя после себя только едва заметное тепло.

Дана не могла в это поверить. Не тронул. Не лег рядом. Просто ушел.

Приподнялась на локтях, вслушиваясь в глубокий голос Кипелова и тишину дома.

На столе что-то стояло.

Не одеваясь она спустилась босыми ногами на пол и подошла к столу, обнаруживая на нем подарочный пакет. Не удержалась, открыла, выкладывая содержимое на стол.

Большой, удобный блокнот в твердой обложке с золотым покрытием – не дешевый ежедневник, а настоящий, с плотной кремовой бумагой, которая приятно шуршала под пальцами. И футляр – узкий, бархатный, темно-синий. Внутри – ручка с золотым пером и ярко-фиолетовым камнем в огранке на колпачке.

Больше ничего.

* российский журналист и политический обозреватель, признанный «иностранным агентом»

** песня В.Кипелова «На грани»

15

2012 г.

Анатолий громко хмыкнул на ее слова, посмотрев исподлобья, насмешливо.

– Ты-то может и не хочешь, Данка, вопрос не в тебе, а в том, оставят ли тебя в покое, – длинные, красивые пальцы быстро нарезали овощи для салата и побросали их в глубокую тарелку. Закончив, Лоскутов молча подвинул тарелку к себе, положил себе внушительную порцию мяса и овощей, потом небрежно пододвинул вторую тарелку к Дане. Сам сел напротив, широко расставив локти, будто занимая все пространство кухонного стола.

Дана осторожно надрезала кусочек мяса. Снаружи корочка была золотисто-хрустящей, а внутри – розовое, почти прозрачное, оно истекало горячим соком. Аромат ударил в нос так сильно, что она невольно сглотнула, хотя старалась делать вид, что ей все равно.

– Твое призвание – готовить, – ядовито заметила она. – Психолог из тебя никакой.

– Я во многом хорош, – самодовольно заметил Лоскутов. – Когда нечего жрать, Данка, и из скорпионов деликатес сделаешь.

Он не просто видел – пробовал на вкус всю ту грязь, страх и безысходность, о которых большинство людей предпочитает даже не думать.

Она положила вилку.

– Как ты оказался на службе? – внезапно спросила, устав ругаться.

– Как все, – пожал он плечами, – хорошая наследственность, умная голова, лучшее образование, какое только можно было выторговать, выучить или купить. И, конечно, закрытые московские элиты, где тебя с пеленок учат: кто ты, кому принадлежишь и как правильно падать на колени, не пачкая штанов. Ешь, пожалуйста, пока не остыло. На тебя смотреть без слез невозможно, – добавил он.

Она послушалась, разрезая мясо на кусочки.

– У меня, Дан, выбор был не особо большой, – продолжал Лоскутов. – С детства меня готовили на дипломатическую службу: языки, умение улыбаться, говорить одно – делать другое…. Многое еще. Потом МГИМО, потом… – он усмехнулся, – стажировка, где я проявил себя. Забавно, – он посмотрел на отрезанный кусочек у себя на вилке, – пока Леха злился на отца из-за своей матери, я злился на Леху из-за его свободы выбора.

Дана разжевала горошек перца, ощутив горечь во рту. Невольно поморщилась, но Лоскутов этого словно и не заметил.

– Отец и его пытался заставить пойти своим путем, а Леха встал в позу. 16-тилетний шкет дал папаше такой отпор, что все в доме уши прижимали. Ох и орали они тогда… – зеленые глаза засверкали от воспоминаний. – И он отстоял свое мнение, а отец сказал, что и пальцем больше для Лехи не пошевелит. Тот пожал плечами, собрал манатки и вечером на поезде уехал обратно к матери.

Дане хотелось сказать, что она не хочет ничего слышать об этом, но беда была том, что хотела. А Лоскутов замолчал, полностью переключившись на еду.

– Он не любил интриги, Дана, – тихо сказал Анатолий, – он хотел для себя другого. С детства воспитанный на земле дедом и матерью, он любил свой дом, свой край, свою землю. Дед его по матери занимал высокую должность еще при советах, управлял целым районом. Потом приватизировал многое, но не разбазарил, а преумножил. И был рад, что внук пойдет по его стопам. Отцу пришлось смириться, хотя он всегда кривил губы, понимая, что со своим потенциалом Алексей куда большего бы добился в Москве. Тот закончил сельхозакадемию, с каждым годом увеличивал свои владения, создавая крепкий агропромышленный комплекс. Но делал это спокойно, без криминала, договариваясь. Его уважали фермеры, он стал местным депутатом, но выше не лез – знал, что такое власть не понаслышке. Женился…. – в голосе Анатолия послышалась неподдельная боль. Такая, что Дане последний кусочек поперек горла встал.

– Они с Ами приехали в Москву. Тогда с отцом он уже худо-бедно помирился. Ждали внучку, а папаша эту девочку очень уж ждал – крыша на старости лет поехала по семье. Понял, блядун, что дороже семьи ничего нет. Я тогда тоже приехал… нужно было восстановиться. И увидев Амелию…. Возненавидел Леху. Ее невозможно было не любить, она на ангела была похожа…. И такая же добрая, – голос стал мягким, с тоской в каждом слове. – Ее и беременность не портила. Она видела наши натянутые отношения, пыталась примирить нас. И в ее руках мой упрямый брат становился как воск. Он любил ее, Дана, любил, пожалуй, больше всего на свете. А я … уехал подальше. Потому что и она любила его. Совсем юная девочка 21 года, которой еще жить и жить, всем нам – взрослым, циничным, битым – преподала самый простой и самый жестокий урок любви.

Он замолчал, глядя в темное окно, за которым вышедшая луна отражалась от моря, оставляя на нем длинную дорожку.

– Я уехал так далеко, как только смог. А Ами родила девочку, Иришку. Вышла на учебу – она училась на врача, а Леха… он ей во всем помогал. Дана, у них была счастливая семья. Он мог и на работу с Иришкой приехать, плевав на чужое мнение – она была его светом, его душой, его девочкой.

У женщины от тоски и боли сжалось сердце. Они оба знали, чем закончилась эта история. И оба молчали, не желая говорить.

– А потом появился Марат, – наконец, нарушил молчание Анатолий. – Волчара, недоносок…. У него, в отличие от Лехи, ничего святого в душе не было. Прости Дана, может тогда ты считала иначе, но это – правда. Выращенный в приюте отморозок, он таким был и таким и остался….

– Я знаю, – перебила женщина, снова, как там, на пляже, почувствовав острую головную боль. – Я знаю!

Лоскутов зацепил ее глазами и поджал губы, кивнув.

– Ты можешь кричать на меня, Данка, можешь ненавидеть, как ненавидишь Леху – и есть за что. Но ты не можешь не признать, что не Яров загнал тебя сюда. Алексей сидит и пока ничего предпринять не может вообще…. Да и не стал бы против тебя…

– Почему он сидит? – перебила Дана.

– Потому что пора ему кое-что в своей дурной башке пересмотреть. Приоритеты, так сказать. Охладиться – слишком многое уже запорол. Посидит несколько лет, подумает.

Дана невольно нахмурилась.

– Его Марат посадил…?

– Нет, – тут же покачал головой Лоскутов. – Его посадил я. Марат его бы убил. Больше такой ошибки, как оставить Ярова в живых, Лодыгин бы не совершил. Ему не нужны враги за спиной, Дана. Как и мой брат, Марат далеко не глуп. Но в отличие от моего брата границ у него нет и не будет. Человек, которому все равно на всех вокруг, кроме себя. Ты думаешь, он Наденьку любит? – Анатолий брезгливо поморщился, – Нет. Все для него – только пешки. Не люди – ресурсы. Мне ли тебе об этом рассказывать….

– Ее, – голос Даны звучал глухо, – он вывел из-под удара…. Пожалел….

По спине прошел озноб, точно возвращалась лихорадка. Лоскутов налил горячего чая в керамическую кружку и поставил перед Даной. Подумал. Снял с себя теплый свитер и набросил на сгорбленную спину.

– Не ее он выводил, а свои деньги, – спокойно ответил на вопрос. – Свои деньги и своего ребенка. А тебя он списал в утиль задолго до того, как нашел Леха.

Дана спряталась за кружку, не отвечая.

2010 г.

Яров не приезжал домой почти весь январь. Дана не знала как к этому относится, но чувствовала одновременно и страх, и облегчение и смутную тревогу. Первые дни нового года она и в руки не брала подаренную записную книгу и ручку, но в конце концов сдалась.

Какое ей дело, кто прочтет записи после ее смерти? Или даже до. Может быть, избавившись от ненужного балласта, Яров перед тем как уничтожить записи прочитает их. И может даже зло ухмыльнется. Или сохранит, как трофей. В любом случае рано или поздно ей будет все равно, так зачем же отказывать себе сейчас, пока еще можно хоть как-то успокоить себя? Хоть как-то убежать от страшной реальности.

Он вернулся в начале февраля. Злой, раздраженный. Она слышала как подъехал к дому его внедорожник, слышала его тяжелые шаги внизу дома. Обреченно закрыла глаза, ожидая неизменного приглашения к ужину и ночи. Но не последовало ни того, ни другого.

И на следующий день тоже.

По хмурому лицу Ангелины Дана поняла, что приближается гроза. Не просто плохое настроение, а что-то по-настоящему плохое.

Когда через день Ангелина передала, что он хочет ее видеть, и не в столовой, а в кабинете – Дана побелела. Спускалась вниз на негнущихся ногах, понимая, что сейчас может произойти все, что угодно.

Яров сидел за своим столом, в очках, в простой серой футболке, открывающей руки до предплечья. Шрамы были везде. Она знала это и так, но раньше он старался не показывать ей, максимально скрывая их. Даже ночами когда они занимались сексом, он брал ее в полной темноте. Только в первые дни…. Заставлял смотреть в лицо.

На звук шагов поднял голову, его холодные глаза горели огнем.

– Садись, – коротко приказал он. – У меня для тебя кое-что есть.

Дана повиновалась, боясь произнести даже слово. Села на край кресла, напротив его стола, сложив руки на столе.

Перед ней внезапно упала папка с документами.

– Что это? – едва слышно спросила женщина.

Яров подошел к окну и глядя на темный сад взял со стола стакан, на дне которого плескалась янтарная жидкость. На памяти Даны он пил первый раз. Раньше она даже запаха алкоголя от него не чувствовала, разве что позволял себе бокал разбавленного вина на ужин.

А сейчас сделал глоток – медленный, задумчивый. Потом повернулся к ней боком, глядя куда-то в темноту за стеклом.

– Открой, – приказал тихо.

Женщина повиновалась, сразу наткнувшись глазами на документы, контракты, договора. Их было довольно много, папка была толстой. Разные годы, разные имена, названия, фамилии, объекты… странная подборка для не менее странного вечера.

– Я не понимаю….

– Ну еще бы, – он отошел от окна и сел на край стола, довольно близко от нее. Но не предпринимая никаких действий. – Хорошо жить дурой, да? Даже если таковой не являешься, верно, Дана?

Она опустила голову. За пол года столько раз выслушала о себе столько эпитетов, что одним больше, одним меньше было уже все равно.

– Ты же журналист, Дана, – продолжил Яров, вращая в руках полупустой стакан. – Возьми папку с собой, почитай. Подумай. Можешь сделать выписки, если тебе нужно. Ухвати идею, Дана. Суть. Пойми, чего тебе не хватает для получения дальнейшей информации.

Она моргнула, не веря. Он что… правда отпускает ее? Просто так? Дал папку и велит идти думать?

Яров, словно прочитав ее мысли, чуть наклонил голову.

– Иди, – поторопил он, и в этом «иди» не было ни угрозы, ни ласки – только сухая деловитость. – У тебя весь вечер и вся ночь впереди. Может, твой мозг хоть немного заработает.

Она медленно поднялась с кресла, дрожащими руками забирая документы. Он одним глотком допил коньяк даже не поморщившись.

– Завтра мы едем в офис, – тоже встал со стола. – Будь готова к десяти часам. Там… и обсудим все. Если у тебя голова еще есть. И без фокусов, Дана!

С этими словами отвернулся от нее, молча подошел к шкафчику напротив и налил себе еще пол стакана. Дана, не дожидаясь повторного внимания, быстро вылетела за двери.

В комнате разложила на кровати документы. В основном это были документы о переходе права собственности. От частных лиц – пожилых фермеров из станиц и хуторов Краснодарского края – и от небольших ООО и КФХ к одной и той же структуре: «Лодыгин Групп». Иногда просто «ЛГ», иногда через цепочку промежуточных фирм с типичными названиями вроде «Агро-Юг Плюс», «Земельный Альянс Кубань» или «Кубань-Актив» – все эти фирмы были связаны с «ЛГ» – она знала это. Права требования по долгам, уступки прав по кредитным договорам, договоры купли-продажи земельных долей и целых массивов, несколько актов приема-передачи техники и зернохранилищ. Часто цены, указанные в договорах были на порядки ниже рыночных, это было заметно невооруженным глазом даже ей – все-таки за годы жизни с Маратом она научилась немного понимать его бизнес. Слушала его разговоры с партерами и чиновниками и запоминала. Не специально, так получалось.

Много бумаг касалось слияний и поглощений: присоединение убыточных КФХ к более крупным, добровольно-принудительные допэмиссии акций, после которых мелкие акционеры, оказывались с ничтожными долями, а потом и вовсе вымывались через выкуп у «несогласных». Были и решения арбитражных судов – о признании должников банкротами по искам мелких кредиторов, которые потом вдруг оказывались аффилированы с «Лодыгин Групп».

Все документы датировались 2002–2008 годами, но наибольший пик пришелся на 2005–2006 годы. Год ее свадьбы с Маратом.

Среди документов она внезапно обнаружила и документы о выкупе 90 % доли агропромышленного комплекса «Рассвет», генеральным директором которого значился Алексей Эдуардович Яров, на торгах после банкротства компанией «Кубань-Актив». Сердце гулко застучало, в груди стало больно. Она снова и снова пробегала глазами судебные акты, протокол торгов и приложенный список активов, и понимала, что Марат захватил «Рассвет» почти не потратив на это средств. Компания Алексея не была мелким хозяйством – это был один из крупных независимых игроков в районе, с обширными земельными участками, с более чем 300-ми работниками и более чем 30-ю единицами техники, стабильным доходом и репутацией.

Она отложила эти документов и занялась изучением других. Физические лица, часто в довольно пожилом возрасте – их активы покупались за копейки. Не большие хозяйства, фермы и ООО, имена, фамилии, активы...

Под утро голова гудела от данных, а блокнот, подаренный Яровым заполнили фамилии и названия компаний. Дана понимала, что в этой папке – далеко не все, что в недрах «Лодыгин Групп» скрываются еще множество свидетельств преступного и подлого отъема земель и активов.

Но почему Яров выбрал из всех именно эти? Что хотел сказать? Раскрыть глаза на махинации Марата?

Это ему удалось.

Она упала на подушку и закрыла глаза.

Если бы она узнала об этом до того, как умер ее муж, что бы она сделала тогда?

Женщина закусила кулак и тихо застонала, признавая то, что никак признавать не хотела.

Ничего.

Она ничего бы не сделала.

Пожала бы плечами – бизнес есть бизнес, и отпила бы шампанского из хрустального бокала, принимая очередной пустой комплимент от партнера мужа.

И все же почему именно эти документы дал ей Яров?

Так и пролежала до восьми утра не в силах ни уснуть, ни понять. И главное, признавая в душе, что в словах ее мучителя было слишком много правды.