Текст книги "Танец с огнем (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)
43
Дана с трудом помнила, как они доехали до ближайшего города, как ее почти вынесли из машины санитары, укладывая на носилки, как тут же определили в больницу. Она то засыпала, то просыпалась от жутких видений и кошмаров. То снова падла с обрыва в ледяную реку, захлебываясь грязью и болью, то горела заживо в доме Марата. Иногда, он сгорал рядом с ней, она видела, как обугливается его лицо, превращаясь в сплошную маску из язв, маску монстра, чудовища, которое протягивает к ней руки. Он шептал нежно: «Алена…. Алена….», и Дана просыпалась от собственного крика, застревавшего в пересохшем горле.
Каждый раз, когда кошмар становился невыносимым, рядом появлялся Алексей.
Она не всегда видела его четко, но всегда чувствовала. Теплая, тяжелая ладонь сжимала ее пальцы. Низкий, хриплый голос тихо шептал что-то успокаивающее, даже когда она не могла разобрать слов. Иногда он просто сидел рядом, положив голову на край ее кровати, и держал ее за руку, несмотря на собственные ожоги и усталость. Иногда спал в кресле напротив кровати, положив голову на маленький столик. Иногда что-то читал, вскакивая от ее крика.
В редкие моменты просветления Дана видела его осунувшееся лицо, глубоко запавшие глаза и свежие повязки на руках. Ей хотелось сказать ему, чтобы он ушел, уехал отдохнуть, но не могла выдавить из себя ни слова.
И только на четвертый день сознание стало возвращаться. Нещадно болела голова, хотелось одновременно пить и в туалет, глаза слезились даже от тусклого света зимнего дня, проникающего в обшарпанную, платную палату местной больницы.
В кресле, слегка наклонившись вперед, спал Алексей.
Он сидел в неудобной позе, голова свесилась на грудь, руки с перебинтованными ладонями лежали на коленях. Даже во сне его лицо оставалось напряженным, брови слегка сдвинуты, будто он и здесь продолжал ее охранять.
Дана долго смотрела на него. На его измученное лицо, на седину, которая появилась у висков за эти несколько дней.
– Леша…. – прошептала едва слышно.
Но он тут же открыл глаза, быстро-быстро моргая.
– Данка…. – подался вперед, к ней.
– Я…. умру? – тихо спросила она.
– Нет…. – он чуть рассмеялся. – Нет…. Ожоги сильные, но не смертельные. Твои почки справились – это важно. Была сильная интоксикация от продуктов горения, но острый почечный повреждение удалось купировать. Сейчас показатели уже стабилизируются.
Он провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, стараясь не задеть поврежденную кожу.
– Тебе еще будет тяжело несколько дней, будут боли, отеки, но ты выкарабкаешься. Врачи говорят, что все идет лучше, чем ожидали.
– А Кира?
Он вздохнул.
– У нее все сложнее. Множественные ранения, переломы…. Но она тоже жива. Когда станет можно, Толя эвакуирует ее в Москву, в одну из частных клиник. Не бойся, девушку мы не оставим…
– Я и не боюсь, – устало выдохнула она, осматривая свое убежище – тоскливое и серое. – Я знаю…. что не оставите. Я домой…. Хочу, – в уголке глаза скопилась слеза.
– Как только тебе лучше станет, – тут же пообещал Яров, осторожно вытирая глаз.
– Езжай отдохнуть… – велела женщина тихо.
Алексей тихо усмехнулся.
– Меня глав врач с полицией выгнать не смогли, Данка. У тебя нет шансов.
– Леша….
– Дана, я прошу тебя, не выгоняй, – в голосе мужчины вдруг прорезалось отчаяние. – Не сейчас, Дана, прошу тебя. Неужели не понимаешь….
– Леш…
– Я тебя прошу. Знаю, что…. – он осекся, упираясь лбом в кровать. – Не выгоняй….
– Леш, – она коснулась пальцами мягких волос, – ты падаешь от усталости…. Приходи завтра, или…. Но тебе надо отдохнуть.
Яров упрямо покрутил головой, не поднимая на нее лица. Дана закрыла глаза и продолжила медленно перебирать пальцами его волосы, чувствуя под ними напряженные мышцы шеи. В палате стояла тишина, нарушаемая только тихим гудением капельницы и далеким шумом больничного коридора.
Она не стала больше ничего говорить.
Просто гладила его по голове – медленно, успокаивающе, снова и снова, пока ее пальцы не начали слабеть от усталости.
Через несколько дней ей стало значительно лучше, хоть боли и продолжались. Каждая перевязка заставляла тихо плакать от боли. Но поскольку Алексея перевязывали вместе с ней, оба старались держать лицо перед другим. Белели, краснели, кусали губы, но не стонали. Это и смешило и было до ужаса интимно. Порой Дане казалось, что они занимаются чем-то гораздо более личным, чем просто лечение. Будто каждый раз, когда она сдерживала стон, а он – резкий вдох сквозь зубы, между ними происходило что-то очень глубокое и молчаливое. Они словно играли в игру – кто кого перетерпит.
После очередной особенно тяжелой перевязки, когда медсестра наконец вышла из кабинета, Дана откинулась на кушетке, тяжело дыша. Запястья горели огнем.
Яров сидел рядом на стуле, бледный, с выступившей на лбу испариной. Его руки тоже были заново перебинтованы. Он посмотрел на нее, и в уголках его глаз мелькнула усталая, но настоящая улыбка.
– Мы с тобой… как два идиота, – тихо проговорил он хриплым голосом. – Соревнуемся, кто сильнее будет молчать.
Дана слабо усмехнулась в ответ, хотя даже это движение отдалось болью в избитой скуле.
– А ты думал, я тебе покажу, как я умею орать благим матом? – прошептала она. – Не дождешься.
Яров протянул руку и очень осторожно, едва касаясь, переплел свои забинтованные пальцы с ее.
– Я уже видел, как ты умеешь молчать, когда тебе очень больно, – тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. – И мне это не нравится. Дана... я...
Она вдруг приложила палец к его губам, не давая говорить. Не хотела слушать. Не здесь и не сейчас. Потому что накопленное между ними двумя лежало тяжелым грузом внутри каждого, но говорить об этом было еще тяжелее. Она сейчас хотела просто покоя, а не вскрытия старых ран.
Лоскутов приходил каждый день. Сидел с ними в палате, сообщая новости, приносил нормальную еду, которую ели втроем, словно одна семья. Впрочем, именно семьей они и были – одинокие, израненные, уставшие, потрепанные жизнью.
– Что менты говорят? – спросил Яров, разливая по больничным стаканам дорогой черный чай.
– А что они сказать могут? – фыркнул Анатолий, разрезая вишневый пирог. – Два утырка обкурились, один другого убил и сгорел сам когда из сарая выбраться не смог. Шито белыми нитками, но кому нужна лишняя головная боль? Хуже другое, ребята….
– Что? – Дана взяла из рук Алексея тарелку с мягкими пирожными.
– Мои парни обследовали территорию за домом… метрах в ста, в лесу. Нашли… – он на секунду запнулся, подбирая слово. – Могильник.
В палате мгновенно стало очень тихо. Даже шум из коридора будто отдалился.
Дана медленно опустила тарелку на стол.
Яров поставил чайник и выпрямился, напряженно глядя на брата.
– Сколько? – спросил он низким голосом.
– Пока нашли семь тел. Все – молодые девушки. Точные сроки смерти еще устанавливают, но некоторые… лежат там давно. Очень давно.
Лоскутов посмотрел на Дану, потом на Ярова. В его глазах была тяжелая, холодная ярость, смешанная с горечью.
– Они пропадали, а их даже не искали, – хмуро прошептала женщина. – Это…. За гранью. Как бы я хотела, чтобы эта тварь еще помучилась, пожила, чтоб на своей шкуре понял, что такое боль…. Чтобы….
– Нельзя оставлять таких в живых, как бы не хотелось, ты и сама это знаешь. Я только тогда успокоился, когда его труп начисто обгоревший нашел, – отозвался Лоскутов. – Но утешу – орал он еще долго, после того, как вы уехали – огонь до него не сразу добрался. Так что одной твари на земле меньше стало.
– Двумя… Альберт тоже сдох.
– Ах, да, про слона-то я и забыл, – кивнул Лоскутов, доливая себе чая. – Интереснейший персонаж, кстати.
– Я в него три раза скальпель воткнула, а он даже не поморщился!
– Да, у него была врожденная анальгезия – он почти не чувствовал боли. Как правило, это состояние сопровождается еще кучей диагнозов – физиологических и психиатрических – и такие дети редко доживают до взрослого возраста. Но тут получилось исключение. И да, психиатрические диагнозы у Альберта в наличии были – полный, мать его, комплект. К слову о мамочке этого урода…
Дану передернуло от слов Лоскутова, в памяти сразу всплыли слова Лодыгина об этой женщине.
– Она жива?
– Увы, – кивнул Анатолий. – Милая, приятная старушка, проживающая в своем домике на берегу моря…. Заслуженный работник образования с грамотами и наградами на стенах. И… организатор ОПГ. Точнее, поставщик молодых кадров в уже существующие группировки. Дамочка работала в приюте, где рос Марат, отсеивала таких как он волчат, натаскивала их, а после – пристраивала в молодежные банды.
Дана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она медленно отодвинула от себя тарелку с недоеденным пирожным – аппетит пропал окончательно.
Яров молча сжал ее руку.
– По нашим предварительным данным, через ее руки прошло не меньше сотни «перспективных» мальчиков за 90-тые. Кто-то из них сгинул в перестрелках и передозировках, кто-то опустился на самое дно, став расходным материалом для криминальной машины, но многие со временем перековались в респектабельных бизнесменов, владельцев компаний и даже депутатов местного уровня, устроив своей «мамочке» весьма комфортную и обеспеченную старость. Марат был одним из самых удачных и любимых ее проектов. К слову, Альберт – ее родной сын.
– Что с ней будет?
Лоскутов долго смотрел Дане в глаза.
– Честно?
Она кивнула.
– Нам, скорее всего, не удастся доказать ее юридическую виновность в том, что произошло с тобой и остальными девушками. Старая сука оказалась чрезвычайно хитрой и осторожной – все концы обрублены задолго до сегодняшнего дня. Но…
Он почесал кончик носа и слегка прищурился.
– Оставлять ее в живых мы не собираемся. О смерти Марата и Альберта она еще не знает и уже никогда не узнает. Завтра утром она тихо скончается в своем уютном домике на берегу моря от острого сердечного приступа. Никаких следов, никаких подозрительных обстоятельств. Ни к чему будоражить остальных ее «сынков», которые до сих пор считают ее святой.
Он замолчал, устремив тяжелый взгляд в серое, затянутое низкими тучами окно палаты. За стеклом медленно кружился редкий снег. В этот момент Дана вдруг остро поняла, что здесь и сейчас, в этой обшарпанной больничной комнате, Анатолий приоткрыл ей и своему брату часть своей работы, о которой почти никогда не говорил вслух – самую темную, безжалостную сторону, где решения принимались не в кабинетах и не в судах.
Лоскутов повернулся к ней, и его глаза, обычно холодно-спокойные, теперь смотрели с непривычной тяжестью.
– Дана, – тихо произнес он, – я взломал ноутбук Марата. Там действительно оказался его архив. Очень страшный архив. Видео, фотографии, переписка, подробные отчеты… все, что он собирал годами. Кроме того, там полный доступ ко всем его банковским счетам и приложениям. теперь уже к твоим. Он успел вывести почти восемьдесят процентов своего имущества за границу, оформив все на твое имя. Он даже свой дом заложил. И поскольку перед зарубежными регуляторами ты остаешься абсолютно чистой… сейчас ты, Дана, очень богатая женщина.
Яров вздрогнул. Дана это даже не увидела – почувствовала. И по его потемневшему лицу все поняла. То ли намеренно, то ли случайно но Анатолий поставил их снова по разные стороны стены, которую они возводили годами. Стены, за которой прятались годы взаимных обид, недоверия и невысказанных вопросов. Все то, что на время отступило под натиском адреналина, страха и совместного преступления, теперь вновь поднимало голову.
Алексей отошел к окну, не говоря ни слова.
– Ты сейчас где живешь? – глухо спросил он у брата.
– Снял дом на окраине, – как ни в чем не бывало отозвался Анатолий, допивая свой чай. – Избавь меня бог селиться в местной гостинице. Там даже тараканы выглядят депрессивно.
В его голосе не было ни вызова, ни извинения – только привычная, слегка усталая деловитость. Он словно не замечал, какую рану только что невольно вскрыл.
– К слову, мальчик и девочка, вам двоим там места тоже хватит, – продолжил он. – тебя, Лех, главврач давно проклял за самодеятельность. Ты вообще можешь в Москву вернуться, если хочешь. Дана, тебе бы еще какое-то время побыть здесь. Кира… – он вдруг запнулся, – еще в тяжелом состоянии, хоть в себя и пришла…
– Я знаю, – хмуро ответила Дана, стараясь не смотреть на Алексея. – К ней пока меня не пускают.
– Завтра пустят, если хуже не станет девочке, – серьезно отозвался Лоскутов. – И как только будет возможно, я вас обеих отправлю в Москву. Ты же без нее не полетишь?
– Нет, – согласилась Дана.
– Ну примерно так я и думал. Если устала от больницы – давай перевезем тебя в нормальный дом. Перевязки и капельницы можно и там делать. Что скажешь, Леш?
Яров, так и не обернувшись, кивнул. Дане отчего-то мучительно захотелось плакать. Не от боли и не от усталости, а от внезапного, острого чувства одиночества, которое накрыло ее с новой силой.
44
Задержались в Карелии они намного дольше, чем планировали. Дана вернулась в снятый братьями дом вместе с ними – не могла и не хотела больше лежать в больничной, серой, обшарпанной палате. Тем более – в одиночестве, ведь судя по настроению, Алексей не собирался больше дежурить у ее кровати. Они вообще мало стали говорить. Теперь она жила в небольшой, но уютной комнате на втором этаже коттеджа, слушая как потрескивает камин в углу, наблюдая за кружащимися в воздухе снежинками через большое панорамное окно. Порой читала, но пока еще глаза уставали от мелких букв, или смотрела фильмы, или слушала новости из большого мира.
Понимала головой, что пора бы решать насущные проблемы, но все время оттягивала и оттягивала этот миг. Иногда ей казалось, что если она будет достаточно долго и неподвижно лежать, то весь внешний мир просто перестанет существовать.
Она постоянно волновалась не уедет ли Алексей, но он, вопреки предложению брата и ее опасениям остался. Они часто пересекались во время еды, иногда он заходил к ней в комнату, проверить камин, спросить все ли в порядке. Иногда приходил и ночью – когда Дана просыпалась с хриплым криком, захлебываясь в кошмарах, где Марат все еще тянул к ней обугленные руки и шептал ее имя, Алексей был рядом. Он садился на край кровати, молча обнимал ее дрожащее тело и держал крепко, пока сердце не переставало биться как у загнанного животного. Только в эти ночные часы, в полумраке комнаты, освещенной лишь тлеющими углями камина, она позволяла себе быть к нему ближе. Позволяла себе прижиматься лицом к его груди, вдыхать его запах, цепляться пальцами за его футболку и не отпускать. Позволяла себе чувствовать все то, что днем тщательно прятала.
А утром, когда серый зимний свет проникал в комнату, она снова отстранялась. И оба делали вид, будто ничего не произошло.
И все трое продолжали делать вид, что все так и должно быть.
Лоскутов тоже никуда не спешил. Он обосновался в доме надолго, заняв комнату на первом этаже, и вел себя так, будто эта затянувшаяся карельская зимовка была вполне естественным продолжением их жизни. Однако Дана быстро заметила, что каждый день, ближе к полудню, он садится в один из внедорожников и уезжает в больницу.
Возвращался он всегда с новостями о Кире.
Саму Дану с собой Анатолий не брал – врачи строго запретили ей длительные поездки и любые нагрузки: даже короткая прогулка по дому часто заканчивалась головокружением и тошнотой. Поэтому Лоскутов каждый раз рассказывал подробно, почти дословно передавая слова врачей. Вот только сами эти отчеты звучали странно. Слишком отстраненно. Слишком сухо и аккуратно. Он говорил о стабильных показателях, о переломах, которые срастаются «в пределах нормы», о том, что Кира уже начала садиться в кровати и самостоятельно есть. Но в его голосе не было ни тепла, ни настоящей тревоги – только ровный, почти протокольный тон человека, который сознательно держит дистанцию.
Дана слушала эти ежедневные сводки, сидя в кресле у окна, и все сильнее чувствовала: что-то он недоговаривает. Что-то важное. То ли состояние Киры было тяжелее, чем он описывал, то ли между ними происходило что-то еще, о чем Лоскутов предпочитал молчать. Пару раз она замечала и приподнятые в немом вопросе брови Ярова, который, судя по всему, тоже замечал странности. Порой они даже переглядывались, задавая друг другу вопрос глазами, ответа на который не было.
В начале декабря Анатолий приехал не один. Осторожно припарковал машину у самого крыльца, выпрыгнул с водительского сидения и открыл пассажирские двери, помогая выбраться тонкой фигурке в теплом пуховике. Девушка на секунду замерла, жадно вдыхая свежий морозный воздух, ее светлые волосы, выбившиеся из-под шапки, заискрились в слабых лучах тусклого зимнего солнца, словно тонкое серебро. Она была заметно бледнее, чем раньше, движения – осторожными и скованными, но в том, как она подняла лицо к небу и закрыла глаза, ощущалась настоящая жажда жизни.
Лоскутов что-то тихо сказал Кире, поддерживая ее под локоть, и они медленно направились к крыльцу. Каждый шаг девушки давался ей с видимым усилием, но она шла сама, упрямо отказываясь от большей помощи.
Алексей, сидевший на диване, стремительно поднялся навстречу спутникам но они справились без помощи.
Сняв пуховик, Кира настороженно обвела глазами большую, светлую комнату. Когда ее взгляд остановился на Дане – едва заметно, вымученно улыбнулась. Когда же ее глаза встретились с взглядом Алексея, улыбка стала ярче – неожиданно теплой, почти детской. В этот момент Кира вдруг сделалась значительно моложе, трогательнее и красивее. В ней мелькнуло что-то хрупкое и светлое, от чего у Даны внутри неприятно сжалось.
Она тут же подавила в себе острый, необоснованный укол ревности и мысленно обругала себя последними словами. Она перехватила Киру у Толи и они медленно прошли в небольшую спальню на первом этаже, которую заранее подготовили для Киры. Дана помогла девушке переодеться в мягкую домашнюю одежду, осторожно, стараясь не задеть еще не до конца зажившие места, и помогла лечь в кровать.
Кира устало откинулась на подушки, но не отпустила руку Даны. Ее пальцы были холодными и чуть дрожали.
– Спасибо, Алена… – прошептала измученная девушка. – Спасибо за все….
– Меня зовут Дана, – отозвалась женщина, погладив девушку по мягким волосам. – Я… была женой Марата, Кира. И он почти убил меня…. Алена – имя, которое дал мне Толя… но оно не настоящее. Ты ведь не знала об этом, да?
– Нет, – все так же тихо прошелестела Кира.
– Почему же ты именно мне отправила те…. Данные?
– Я тебя запомнила, А… Дана, – девушка открыла глаза. – Ты была на похоронах Алинки. Ты стояла там, немного другая, словно после болезни, но это была ты. И ты была потрясена, шокирована. Смотрела на Линку, и едва не плакала. Точнее плакала, но внутри, страшно, без слез. У меня хорошая память на лица…. – она устало сглотнула. – А потом я увидела тебя в офисе Марата. И увидела, как он на тебя смотрит. Как волк на добычу. Но ты… ты была идеальна. Каждый твой шаг, каждое слово, каждый взгляд сдавливал удавку на его горле все сильнее. Он так сильно хотел тебя, что под конец вообще перестал называть меня Кирой… Он звал меня только Аленой.
Девушка замолчала на несколько секунд, собираясь с силами.
– Все, что он хотел делать с тобой… он делал со мной. Каждый раз. Доводил меня до оргазмов так, что я иногда кричала от стыда и ненависти к себе. Ненавидела его. Ненавидела себя. Но ничего не могла сделать. Я была для него… репетицией. Тренировкой перед тобой. И тогда я поняла, что… ты не просто так около него. Ты журналистка, ты знала Алину, и ты единственная, кто не купился на все его приемы, на все его ухаживания, кто гнул свою линию, заводя его все сильнее и сильнее, доведя до того состояния, когда он начинал делать ошибки одну за другой. Я нашла в его ноутбуке несколько видео. Скачать смогла только два… но записала имена. Знала, что ты разберешься. Не знала только, что ты и Яров…. Что вы работаете вместе…. Что он…. Любит тебя.
Дана чуть дрогнула от этих слов.
– Я только хотела, чтоб ты знала, что Марат не только женщин убивает…. Возможно, вышла бы на Ярова, которому я отправила другие документы…. В общем…
– Ты все сделала правильно, девочка, – Дана погладила ее по голове. – Ты все сделала абсолютно правильно…
– Я спала с ним… – лицо Киры вдруг наморщилось и стало совсем не красивым, – я спала с ним…. Кто я теперь? Как на меня теперь посмотрят….
– Как ты сама решишь, – хмуро ответила Дана, чуть прищурив глаза, но не озвучивая догадку вслух. – А что до секса… я замужем за ним была четыре года. И поверь, в кровати мы не сказки друг другу рассказывали. Ты взрослая и независимая женщина, которая имеет право на свои решения! А если кто-то этого не поймет – это проблемы тупого, непробиваемого, упрямого дятла! А не твои!
Кира распахнула глаза.
– Ты сейчас кого имеешь ввиду? – вдруг спросила она.
– А ты кого? – моргнула Дана.
– Э-э-э… – Кира чуть порозовела. – Я гипотетически….
Дана почувствовала, как внутри нее поднимается неприятное, колющее чувство – словно тонкая, острая заноза медленно вонзается под ребра. Она постаралась сохранить спокойное выражение лица, но дыхание все равно сбилось.
– Угу…. Я тоже…. В общем это…. Отдыхай. Я позже зайду, если что-то надо будет…. – она поднялась с кровати, направляясь к дверям.
Вышла из комнаты и перевела дыхание. Мысль, которая только что родилась и теперь набирала обороты, была ей крайне неприятна. Цепляющая, ревнивая, совершенно неуместная – и от этого особенно болезненная.
