Текст книги "Танец с огнем (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

11

Сука! Тварь! Ублюдочная тварь!

Марат вылетел на паркинг перед офисом и сам вскочил за руль, оттолкнув водителя. Надавил по газам – до упора. Вылетел на забитые улицы Москвы, не включая поворотники, не глядя в зеркала. Красный свет? Плевать. Пешеходы? Пусть бегут. Пробка на Садовом? Он вильнул в соседний ряд, подрезав кого-то так близко, что услышал визг тормозов и мат через открытое окно. Перед глазами расстилалась красная пелена злобы и ярости – густая, липкая, как кровь.

Руки сжимали руль, а он представлял как сожмет хрупкую тонкую шею женщины, как хрустнут под его пальцами нежные позвонки, почти слышал этот звук, а оказалось – хрустят его зубы, сжатые до спазма.

Выскочил на шоссе и помчался к точке, указанной начальником службы безопасности, молясь, чтобы его люди добрались до суки раньше, чем он сам – иначе он ее просто убьет.

Женщина прижала к себе малыша, утыкаясь носом в шелковистые светлые волосенки. Мальчик пах детским шампунем и чем-то совершенно нежным, как могут пахнуть только дети. Он испуганно прижался к матери, не очень понимая, что происходит.

Она пришла к нему в комнату, выгнав няньку и сказала шепотом, что им нужно уезжать. Куда? Зачем? Мама ничего не сказала. Только глаза у нее были красные и заплаканные, и пахло от нее неприятно. Горько и кисло.

Но это была мама. Его мама, которую он любил. Которой доверял. Поэтому он не стал возражать, не стал спрашивать про папу, его он побаивался.

Они выехали за пределы роскошного поселка и оставили машину – просто бросили, даже не заперли. Перебежали дорогу под фонарем, сели в рейсовый автобус – старый, пахнущий бензином и мокрой одеждой. Мама купила билеты у водителя наличными – смятыми сотками из кармана. Автобус был почти пуст: несколько старушек с сумками, парень в капюшоне, спящий у окна, женщина с ребенком помладше. Никто не смотрел на них.

Мальчик опустил голову на мамины колени. Она гладила его по волосам – медленно, дрожащими пальцами. Он закрыл глаза. Автобус тронулся – мягко, с тяжелым вздохом.

Мама тихо заплакала – без всхлипов, просто слезы катились по щекам и падали на его макушку. Он не спрашивал, почему она плачет. Просто прижался ближе.

– Мой хороший, – шептала женщина, пряча под платком серебристые волосы, – мой малыш… Мы уедем… мы больше не нужны твоему отцу…. Мы уедем от него подальше.

Слеза капнула на растрепанные светлые волосы, женщина откинулась на спинку автобусного кресла. Она не очень понимала, что делать дальше, она не очень знала, как быть и куда ехать. У нее было немного денег, тяжелая от похмелья голова, тошнота, которая теперь сопровождала ее повсюду.

Раз Марат предал, бросил ее – он не увидит ни ее ни сына. Может тогда он поймет, что потерял семью. Свою семью. Тех, кто его по-настоящему любил.

Променял на сиськи и жопу молодой нахалки.

Он еще пожалеет. Она это точно знала. Пройдет год или два – и он найдет их. Сделает все, чтобы вернуть. Может, даже встанет перед ней на колени, поняв, что потерял. Ведь за каждым успешным мужчиной стоит его женщина. Она всегда была его тылом. Всегда прикрывала его. Терпела сложный характер. Помогала, чем могла. А теперь…

А эта вертихвостка… Она его бросит. Зачем он ей – молодой и красивой? Ему уже сорок шесть – он на двадцать лет старше этой мерзавки! Нужен ей только из-за денег. Из-за статуса. Из-за того, что можно повесить на руку в дорогом ресторане и сфотографироваться для сторис. А когда деньги перестанут быть бесконечными или когда она найдет кого-то моложе и с большим счетом – бросит. Как бросила бы любую другую игрушку.

Надя была уверенна.

От усталости и напряжения последних дней ее клонило в сон.

Все у них будет хорошо. Она приедет в другой город, найдет работу. Она снова станет такой красивой как и была, на нее снова станут оглядываться другие мужчины, моет даже дарить подарки. За ней обязательно будут ухаживать – она ведь еще так молода. А Марат… он будет сгорать от ревности, не зная где она и главное – с кем.

Автобус дернулся и остановился резко, с тяжелым вздохом пневматики. Женщина по инерции завалилась вперед, ударившись лбом о спинку переднего сиденья – боль вспыхнула мгновенно, острая, как укол. Она резко проснулась, хватая ртом воздух, и первое, что увидела – черные тонированные джипы, прижавшие автобус с двух сторон, как клещи. Огромные, матовые, без номеров, с мигалками на крыше, которые сейчас не горели, но все равно кричали о власти.

Сердце Нади заколотилось – от страха и странного, болезненного восторга. Марат нашел их. Так быстро. Слишком быстро.

Двери джипов открылись одновременно – четко, синхронно. Из машин уже выбегали похожие друг на друга крепкие парни в черных куртках и балаклавах, натянутых до бровей. Двигались молча, без криков, без лишних слов – как люди, которые делают это не в первый раз.

Они ворвались в автобус через обе двери – переднюю и заднюю, отрезая пути. Пассажиры замерли: старушки с сумками вжались в сиденья, парень в капюшоне у окна спрятал телефон, женщина с ребенком прижала малыша к себе так сильно, что тот захныкал.

Надя даже не пыталась бежать. Просто сидела, обхватив сына руками, чувствуя, как его маленькое тельце дрожит. Ванечка проснулся окончательно, испуганно завертел головой, вцепился в ее свитер.

В первом из вошедших она сразу узнала Самбурова – огромного, голодного, похожего на злобного пса, который наконец-то учуял добычу. Он прошел по салону тяжелым шагом, не глядя на остальных пассажиров. Остановился перед ней. Наклонился – так близко, что Надя почувствовала запах его одеколона: резкий, с нотой металла и пота.

– Надежда, – прошипел он сквозь зубы, голос низкий, как рычание. – На выход.

Он подхватил сонного Ванечку на руки – одним движением, без церемоний, как будто мальчик был свертком. Ванечка пискнул, дернулся, но Самбуров уже шел к выходу, крепко прижимая ребенка к груди.

Один из парней – молодой, с короткой стрижкой и пустыми глазами – схватил Надю за локоть. Пальцы впились в кожу сквозь свитер, как тиски. Она тихо застонала от боли, но он даже не посмотрел на нее – просто потащил наружу, как куклу.

Бабки в салоне смотрели осуждающе, поджимая губы, перешептывались: «Господи, что ж это такое…», «Бедный мальчик…». Но никто не вмешался. Никто не крикнул. Никто не встал. Только проводили взглядами – испуганными, осуждающими, но бессильными.

Как только они оказались на улице, автобус тронулся, унося с собой свидетелей, оставляя испуганную женщину один на один с псами любовника.

Автомобиль Марата Надя узнала сразу. Он подъехал и затормозил на такой скорости, что поежились даже охранники.

Выскочил из машины – широкоплечий, яростный, красивый, злой. Его глаза горели от ярости и бешенства. Надя внутренне улыбнулась – дорога, она по-прежнему дорога ему, раз его так разозлил ее поступок.

Он подошел к ней, все еще почти висевшей в жесткой хватке безопасников.

А потом размахнувшись ударил по лицу.

Не ладонью. Кулаком.

Так бьют не женщину, так бьют боксерскую грушу.

В лице что-то хрустнуло. От жуткой, непереносимой боли Надя завыла, заскулила как щенок, которого пнули жестокой ногой.

Она дернулась, ноги подкосились, но охранники не дали ей упасть. Марат смотрел ей прямо в глаза, и впервые в жизни Наде стало страшно.

Не просто страшно, что он уйдет, что бросит ее. Нет. Это был животный, первородный ужас жертвы перед своим охотником. Он смотрел на нее не как на человека, не как на любовницу или любимую женщину. Он смотрел на нее выбирая место для удара.

И снова ударил. Теперь в живот. Коротко и быстро – профессиональный, выверенный удар, без лишнего замаха. Кулак вошел под ребра, как нож в масло, выбивая весь воздух из легких. Надя задохнулась – не крикнула, а именно захлебнулась, рот открылся, но звука не было. Мир сузился до черных кругов перед глазами, до судорожных попыток вдохнуть хоть глоток воздуха, до тошноты, которая подкатила к горлу волной. Она согнулась пополам, ноги подкосились и на этот раз она все-таки упала – прямо на горячую, пыльную землю, которая тут же забила ей нос и горло.

Марат стоял над ней – дыхание ровное, даже не сбилось. Костюм чистый, манжеты не запачканы. Только костяшки правой руки чуть покраснели.

– Что с сыном? – голос Марата был абсолютно без эмоциональным, как будто спрашивал о погоде.

– Он в машине, Марат Рустамович, – тут же отрапортовал Самбуров, равнодушно глядя на корчившуюся в грязи женщину. – Не пострадал, только маленько испугался.

– Хорошо, – Марат был по-прежнему равнодушен. – Везите его домой.

– А эту куда? – кивнул Самбуров на Надю.

Марат медленно повернул голову к своему безопаснику. Взгляд – мертвый, пустой, но уже с той самой искрой, которая появлялась перед тем, как он отдавал окончательный приказ.

– В подвал суку. На цепь. Без еды и воды.

Он произнес это спокойно, без крика, без злобы в голосе – просто факт. Как будто говорил о том, куда поставить машину или где оставить документы.

Развернулся и направился к автомобилю – широким, уверенным шагом, не обращая внимания на скулящую от ужаса любовницу, до которой, наконец, дошли его страшные слова.

12

Капли падали на холодный бетонный пол как метроном, отсчитывая одно им известное время.

Кап-кап-кап.

Падали, разбивались, превращались в маленькую лужу, которая стекала куда-то в темноту, сводила с ума, доводила до исступления.

Кап-кап-кап.

Женщина, прикованная к бетонной стене за шею, тяжело сглотнула. Цепь была короткой – ровно настолько, чтобы она могла сидеть, но не встать полностью. Металлический ошейник врезался в кожу, натирал до мяса, но она уже не чувствовала боли – только тупое, постоянное давление.

Нечем. Ни слюны не осталось, ни воли.

Сначала она кричала, потом плакала, потом угрожала, потом умоляла. Все было без толку. О ней забыли.

А потом она начала умирать.

Пересохли губы – трескались, кровоточили, каждый вдох отдавался резкой болью, как будто по ним водили наждачкой. Резало желудок – пустой, судорожно сжимающийся, будто кто-то внутри выкручивал его наизнанку. Кружилась голова – медленно, тошнотворно, стены качались, потолок приближался и удалялся, как в кошмаре.

Она уже не знала, сколько прошло времени.

Час? День? Два?

Свет в подвале не выключался никогда – тусклая лампочка под потолком горела постоянно, безжалостно, выжигая глаза. Ни окна, ни щели, ни намека на день или ночь. Только капли.

Кап-кап-кап.

Дотянутся бы, достать немного воды… только губы смочить… только…

Нет, цепь слишком короткая. Не дотянутся, не достать, только силы уйдут. А нужно дожить. Ей принесут воду-только несколько глотков, но принесут.

Чтобы она умирала подольше.

Она знала это.

Кап-кап-кап.

Сколько она здесь?

Дни? Месяцы? Годы?

Нет уже разницы. Нет уже ее. Только оболочка.

Только оболочка.

Тело – высохшее, легкое, как сухая трава. Кожа на руках и ногах натянулась, обтягивая кости, как пергамент. Ребра торчали под грудью так, что каждый вдох отдавался болью. Волосы – спутанные, грязные, слипшиеся от пота и крови – падали на лицо серыми прядями. Глаза ввалились, губы потрескались до мяса, язык распух и лежал во рту чужеродным куском.

Она больше не кричала.

Не плакала. Не умоляла.

Только слушала.

Кап-кап-кап.

Марат удовлетворенно вытянулся на прохладных простынях, медленно поглаживая изящное тело девушки рядом лежащее рядом с ним. Тоненькая талия, высокая, но маленькая грудть, помещавшаяся в ладони, тонкая шея с трогательным пушком, переходящим в волосы на затылке. Маленькие ушки, которые он только что целовал. Пальца пробежались по позвонкам и лопаткам, останавливаясь на синеющем на фоне белой кожи синяке. Погладили, стерли капельку крови.

Второй рукой Марат так же бережно погладил еще один свой след – на плече.

– Прости, маленькая, – прошептал на ухо девушке, из глаза которой выкатилась слеза. – Прости… я перестарался….

Кира повернулась к нему, невольно шмыгнув носом – совсем как девочка.

– Я каждый твой шрамик вылечу, – он наклонился над ней и заглянул в глаза, осторожно убирая прядь светлых волос с ее лица. – Сорвался… хотел тебя… слишком сильно.

– Ничего, – прошептала девушка, задевая дрожащей рукой его красивое лицо. Голос был хрипловатым от слез и криков, которые она пыталась сдерживать. Она постаралась найти позу, в которой было бы не так больно, но каждое движение отдавалось между ног – тупой, пульсирующей болью, смешанной с эхом того, что было всего несколько минут назад.

Марат положил горячую руку на низ ее живота.

– Надя совсем спятила, – тихо пожаловался он, устраиваясь на подушках рядом. – Она мне всю душу вымотала. Кира… тяжело видеть как мать твоего ребенка сходит с ума. Невероятно тяжело.

Она молча кивнула, робко пристраиваясь на его плече. От одной мысли, что сейчас ей придется встать, одеться и ехать домой, становилось дурно – сегодня Марат себя не сдерживал. Как бы Кира себя не готовила, к настолько жесткому сексу она готова не была. Тело болело везде – от шеи до бедер, от синяков на запястьях до саднящей кожи между ног.

– Может… – она вздохнула.

– Что, маленькая? – Марат повернулся к ней.

– Может… отправить ее на лечение?

– В психушку? – нахмурился он, поглаживая тонкое плечо и глядя на яркие огни Москвы за огромным окном. – Малышка… это сложное решение, понимаешь?

Она кивнула, понимая и это. Они редко разговаривали после секса, Марат не делился с ней своими планами, своими мыслями. Но не в этот раз.

На его душе лежал камень, и она хотела помочь снять его.

– А разве бывают простые в такой ситуации? – задала девушка тихий вопрос. – Она закатывает скандалы, пьет, Марат Рустамович, она может испортить тебе свадьбу… или, – голос стал еще тише, – сорваться на Ванечку. Он так похож на тебя, она может… – девушка замолчала, прикусив губу от страха за ребенка.

Марат вздохнул, наклонился и поцеловал Киру в губы, его рука скользнула у нее между ног, погладив все еще влажные складки.

Кира напряглась, тело не было готово к продолжению. Но Марат и не настаивал, только гладил, нежно и осторожно. Ему нравилось чувствовать ее напряжение, страх и влажность. Потом нехотя убрал руки и сел на кровати.

– Что там с этой журналисткой? – голос стал более деловым и сухим. – Пресс-служба не сообщала, когда следующая встреча?

Кира устало перевела дыхание. Если он встал, значит нужно вставать и ей – тело запротестовало. Она медленно села, придерживаясь за край кровати. Простыня прилипла к влажной коже, оставляя ощущение липкости и холода.

– Она прислала проект статьи, – но ответила девушка незамедлительно. – Он у вас на столе.

Марат замер, мышцы спины напряглись.

– То есть, она не стала назначать новую встречу?

– Насколько я знаю – нет.

– Насколько ты знаешь? – он круто развернулся к любовнице.

– Она прислала сопроводительное письмо на электронку, – быстро отозвалась Кира. – Поблагодарила за выделенное время и отправила статью для ознакомления. И все.

– Не звонила? Не… – он осекся на полуслове, а потом усмехнулся, вспомнив грациозное тело хищницы. Серо-стальные глаза, ленивую улыбку. Длинную причудливую косу.

Кира сидела потупив глаза. Он откинулся на подушки, заложил руки за голову, глядя в потолок. В полумраке спальни его профиль казался высеченным из камня – резкие скулы, тяжелая челюсть, шрам над бровью, который всегда становился заметнее, когда он злился или… хотел.

– Статью мне завтра положи на верх среди документов, – наконец отдал приказ. А потом долго смотрел на любовницу, погладил по щеке, снова провел пальцами по свежему следу своих зубов на плече. Рука добралась до затылка и слегка сжала ее голову, направляя туда, куда он хотел. Ниже.

К плоскому животу и горячему комку желания.

Кира не сопротивлялась. Она знала, как он любит и что именно любит. Знала ритм, знала силу, знала, когда нужно замедлиться, когда ускориться, когда просто замереть и дать ему почувствовать полную власть. Она приняла полностью – губами, языком, дыханием, – доводя мужчину до края, чувствуя, как его бедра напрягаются, как пальцы в ее волосах сжимаются сильнее, как дыхание становится рваным. И лишь на секунду замерла, когда он выдохнул сквозь стиснутые зубы имя.

– Алена!

А потом продолжила, как ни в чем не бывало.

Кап-кап-кап.

Капли били в голове, врезались в сознание, застревали там. Она уже не знала кто она, откуда и где находится. Боль исчезла. Остались только капли и жажда – такая, что горло казалось раскаленным железом, а язык – сухим комком земли.

Она хотела одного – воды. Отсчитывала стук капель до следующего визита ее бога, который давал ей несколько глотков.

Кап-кап-кап.

Глухие шаги по бетонному полу. Скрип дверей.

Ботинки на уровне глаз.

Он пришел. Ее божество. Ее спасение.

Сил не было даже открыть глаза. Поднять голову.

Кап-кап.

На лицо упали несколько капель. Она слизала их жадно, собирая грязными руками. Нет, ни одна капля не должна пропасть – прижалась ртом к грязной поверхности бетонного пола, вылизывая и его. И ботинки, что стояли рядом с ней. Холодные, пахнущие кожей.

Ее бог присел перед ней, поднимая лицо за подбородок. Посмотрел в грязные, мутные глаза. Поморщился от запаха грязи и мочи, которые исходили от нее.

Снова капнул на ее лицо водой.

Она зарычала, увидев бутылочку в его руках.

– Как есть сука на цепи, – брезгливо заметил Марат, убирая руку и выпрямляясь.

Сука… она сука…. Пусть так, только дай воды….

– Полай, – приказал он.

– Гав… – тут же отозвалась она, слабо, насколько позволяло сухое горло, – гав….

Вышло скорее рычание, вернее, скулеж.

Марат смотрел на нее – долго, без улыбки. Потом наклонился, поднес бутылочку к ее губам. Дал три глотка – маленьких, медленных, как будто кормил из пипетки. Вода была теплой, с привкусом пластика и металла, но это была вода.

Она пила – жадно, давясь, кашляя. Хотела бы плакать, но это было роскошью.

– Самбуров, – услышала она голос хозяина, – похоже моя Надя совсем с ума сошла… нужно принять меры, пока она не убила себя.

– Понял, – к Марату подошел его безопасник, с брезгливостью наморщив нос – от Надежды несло. – Все будет как вы приказали.

– Эх, – вздохнул Марат, поднимаясь, – Надя, Надя…. Жаль, что ты окончательно спятила. Но не волнуйся, родная, за тобой присмотрят.

– Воды… – прохрипела она.

– Вода, еда, добрый персонал, – спокойно кивнул он. – Ты же будешь хорошей девочкой? Хорошей собакой, да?

Она закивала и залаяла, как он того хотел.

– Напоите, помойте, – приказал Марат своим людям, – и пусть ее забирают. Самбуров, я о ней слышать больше не желаю.

Надя последних слов уже не слышала – припала к брошенной рядом бутылке, пила, рычала, гавкала и кусалась как положено собаке.

13

– Значит она окончательно спятила, да? – задумчиво спросила Эли, подливая подруге чай из прозрачного чайничка. – Пей давай, а то вон, почти прозрачная стала за эти дни. Данка, мне не нравится твое состояние – сама вся белая, а щеки горят огнем.

Дана досадливо отмахнулась, покрутив браслет на запястье, и, прищурившись, подставила лицо июньскому солнцу, проникавшему через широкое окно кофейни, которую облюбовали они с Эли вот уже два года как. Маленькая, очень неприметная и уютная, с всего тремя столиками и вкусным чаем и кофе, она стояла в одном из переулков Москвы – тихих и закрытых. Создавала странное ощущение уединения, спокойствия, комфорта.

Зимой они пили здесь глинтвейн с корицей и апельсиновой цедрой, летом – чай и кофе. Пожилая женщина – то ли хозяйка, то ли родственница хозяев – всегда подливала девушкам побольше напитков, приносила то домашние пирожки с капустой и яйцом, то сладкие пончики с сахарной пудрой, то просто свежий хлеб с маслом. И все время ворчала на Дану за ее хрупкость: «Да ты же ветром сдует, деточка, ешь давай, ешь, а то одни кости остались».

– Да, – согласилась Дана, отпивая чай, – там полная клиника, по слухам. Я так поняла, что в тот день когда он меня бросил что-то случилось из ряда вон. Ты бы его лицо видела – дикое и злое. Неужели она что-то с ребенком решила сделать?

– Не знаю, – потянула Эли, кутаясь в шарф тончайшей вязки, напоминающий паутинку, мерцающую на свету. Любому другому эта шаль или шарф придавали бы вид деревенский, но только не ей. – Мне кажется ни одна нормальная мать, Дана, в каком бы состоянии она не была, своего ребенка не обидит. Сама за него жизнь отдаст…. – лицо молодой женщины потемнело, словно от воспоминаний. И Дана вдруг поймала себя на мысли, что подруга ни на миг не постарела с момента их знакомства. Ни единой седой прядочки в золотистых волосах, ни малейшей морщинки даже вокруг янтарных глаз. Но вот тоска в них – она никуда не ушла.

– Она много пила, – пожала плечами Дана, – ты сама знаешь, как алкоголь отравляет голову. Надя сильной никогда не была, – в голосе против воли прозвучала грусть. – А Марат умеет ломать. Медленно, но верно. Сначала любит так, что ты голову теряешь, а потом наизнанку выворачивает, – она вспомнила свою жизнь с мужем.

Обе молчали, глядя за окно, где кружил назойливый тополиный пух, как снег.

– Он больше с тобой не связывался? – спросила Эли, подвигая подруге блюдце с апельсиновым пирогом.

Дана поморщилась.

– Нет.

– Ну, – выдохнула Эли, – оно и к лучшему.

– Говоришь, как Лоскутов…

– Или, – хитро улыбнулась девушка, – как Яров. Уверенна, он тоже не в восторге от твоей инициативы.

Дана снова поморщилась.

– Они вообще от меня не в восторге…

– Они боятся за тебя…

– Они не верят в меня, Эли. Они думают, что я не смогу довести свою роль до конца. Говорят, что у меня другая задача, а по факту хотят, чтобы я отсиделась в стороне и просто наблюдала. Яров зубами скрипел, когда я не поехала в Европу, теперь же оттирает меня от этой истории подальше. Он думает, что ему одному больно, что ему одному тяжело… Он думает, что он один все потерял.

– Он не знает, Дана, – тихо заметила Эли. – Ты ведь ему так и не рассказала….

– И не расскажу, – буркнула женщина, отламывая приличный кусочек пирога.

– А ты не думала, что они просто хотят для тебя другой жизни, Дана? Оба. И Лоскутов и Алексей? Чтобы ты работала, жила, училась, смеялась…. Любила… Не пачкала себя в дерьме Марата, а начала все заново? Ты ведь такая красивая, умная…. Страх за тебя делает Лешу слабым, подозреваю, это его и раздражает и беспокоит….

– Как, Эли? Как это сделать? Как мне перестать в каждом мужчине видеть мужа, который наставляет на меня оружие? Как научится снова доверять? Как не думать о том, что за всеми этими красивыми словами может скрываться фальшь? Знаешь… я даже просто переспать ни с кем не могу…. Не хочу… – она покраснела. – Когда на меня мужчина смотрит, я все время думаю…. Ощущаю себя… вещью, что ли. Вижу интрес, желание, а внутри все молчит. Не реагирует. Однажды…. Думала получится, но….

Эли внимательно посмотрела на подругу. Очень внимательно.

– Лоскутов?

– Да, – кивнула та, ощущая, как начинают гореть уши и щеки.

– И он отказался, да?

Дана просто кивнула, сделала большой глоток чая, не глядя подруге в глаза.

– Только с ним и могла бы…. – призналась тихо.

– То есть у тебя секса не было… уже пять лет?

Дана снова кивнула.

– Я только в нем Марата и не вижу….

– Только? – приподняла Эли бровь. – Только в нем?

Дана упрямо молчала, поджимая губы, а потом взорвалась.

– Да! В Ярове тоже! Но…. Господи, Эли! Чем дальше от меня этот человек, тем мне легче! Да, он не Марат, но он – не лучше! Я помню… понимаешь, я все время помню его слова. Как он бил меня ими. Как унижал. Как показывал мне снова и снова что я лишь вещь. Вот и выбор у меня, Элька…. – с горечью заметила она, – или Толя, который меня не хочет. Или…. Этот урод обгорелый…

Эли передернуло от слов подруги, но она промолчала. Дана тоже не хотела говорить, ощущая горький привкус во рту.

– Кто лучше меня знает Марата? – она перевела разговор со скользкой темы. – Его вкусы, его привычки, что его цепляет, что его бесит? Кто лучше может предугадать его шаги?

– Люди меняются, – покачала девушка головой, – сильно меняются. Он за эти годы, судя по всему, стал гораздо более опасным, Данка. У него больше денег, больше власти, больше возможностей. Это все людей меняет и не в лучшую сторону. Каждый раз, когда все сходит ему с рук, он становится все более и более безжалостным и изощренным. Алину вспомни. Она из-за него себе вены перерезала…. Что он с ней сделал? Как ее ломал? Чем угрожал? Ты говоришь, что знаешь его, расставила ему ловушку, но прошло десять дней, а он в нее так и не попал.

Дана досадливо прикусила губу. В этом Эли была права: она точно знала, как вести себя с Маратом, чтобы зацепить. Отыграла свою роль как по нотам, видела интерес, желание в его холодных глазах. Но с момента интервью прошло десять дней, а он не подал ей ни малейшего знака, сигнала. Холодно отправила ему материал, но снова не было ответа, кроме как сухого письма пиар службы, что спорных моментов нет.

Казалось, проблемы с Надей прочно вышибли интерес Марата к ней, Алене.

Это злило, хотя она не сомневалась, Яров и Лоскутов довольны таким исходом событий.

– Еще не вечер, – пробормотала она, посмотрев на подругу. – И я не стану отступать.

– Дана… – покачала Эли головой.

– Не прошло с интервью, я пойду с другой стороны.

Девушка приподняла бровь в немом вопросе.

– Через две недели выставка-аукцион дизайнерских украшений в «Гоголь-центре». Моя коллега отдала мне приглашение – она отпуск запланировала на эти дни, а обозревать надо. Там будет вся Москва – от чиновниц до жен олигархов. И Виктория Фурсенко тоже.

– Почему ты так уверенна, что Виктория там будет?

– Разве она пропустит такое событие? – улыбнулась Дана. – Шутишь? Коллекции представят как известные ювелирные дома, так и молодые дизайнеры. Викуся никогда не пропустит такого. А Марату придется ее сопровождать. Там и увидимся.

– Дана, ты играешь с огнем.

– Я давно к этому готова, Эли. Я хочу этого, понимаешь? Не Яров, не Лоскутов, не Марат решают на этот раз, а я сама.

Она тревожно замолчала, глядя на лучик света, скользящий по деревянной столешнице.

– Завтра поеду в ПНИ, – вдруг призналась она подруге.

– Зачем? – удивилась Эли.

– Смотри, – Дана вздохнула, – Марат последнее время своими благотворительными проектами лезет в том числе и в один из подмосковных ПНИ. Зачем? Тема, мягко говоря, табуированная, нигде ее особо не любят поднимать. А он вдруг решил спонсировать. В благие намерения ни на секунду не верю….

– Думаешь… Надя… Дана…

– Если слухи верны, если ее куда-то и отправил Марат, то туда. Она исчезла из всех соц. сетей, хотя раньше вела их даже пьяная. У нее вообще какой-то бзик на этом. Да и по компании такие слухи ходят – источник Толи подтвердил.

– Но почему… ПНИ? Почему не частная закрытая клиника? Не психиатрический диспансер? Это ведь было бы логичнее…

– Да. Логичнее, – кивнула женщина и посмотрела подруге в глаза. – Ты себе хоть представляешь, что такое ПНИ? В частной клинике ее можно найти, Эли. Да и лечить ее Марат бы не стал, ему это на хрен не надо. А там…. почти без шансов. Я почти уверена, что она там.

– Хочешь поговорить с ней?

– Хочу посмотреть на нее. Если получится.

– Тебя вряд ли дадут это сделать. ПНИ – закрытые учреждения….

– У меня есть редакционное задание. На правах социальной рекламы, так сказать. Буду в трех согласованных, последний – тот, что находится в зоне интересов Марата. Вчера дали добро в министерстве.

– Там… – Эли поморщилась, – много дерьма, Данка.

– Знаю, – кивнула женщина. – Наши из-за этого все и отказываются. А я – согласилась. Это как знак, Эли. Возможность увидеть Надю, которая упала неожиданно. Не могу этим не воспользоваться.

– Понимаю, – согласилась девушка. – И желаю удачи. Потому что там – ад, которого не заслужил никто.

Красное, кирпичное трехэтажное здание, построенное буквой «Н», вызывало тоску. Когда-то, наверное, в семидесятые или восьмидесятые, его покрасили в бодрый алый цвет – казенный оптимизм советской эпохи. Теперь краска облупилась местами до серого кирпича, пятнами проступала копоть от выхлопов или просто от времени. Пластиковые окна – белые, относительно новые– смотрелись чужеродно на фоне обшарпанных стен, как заплатки на старом пальто. Некоторые рамы уже пожелтели, кое-где стеклопакеты запотели изнутри, а на подоконниках виднелись потеки от конденсата.

Высокий металлический забор – серый, с частыми прозрачными секциями и наверху старой, поржавевшей колючей проволокой – окружал эту территорию тоски и безнадежности. Через прутья виднелись голые дорожки, несколько скамеек с облупившейся краской, редкие деревья, которые казались здесь лишними. Все вместе напоминало заброшенный лагерь или старую больницу из советских фильмов.

Дана припарковала машину на стоянке перед территорией ПНИ, но никак не могла заставить себя выйти из нее, молча наблюдая со стороны. Она уже побывала в двух таких заведениях. Первое – огромное, подмосковное, с бесконечными серыми коридорами, где запах хлорки смешивался сладковато-гнилостным запахом людского горя и въедался в одежду, волосы, кожу. Второе – в области, поменьше, но еще более удушливое: там даже дневной свет казался серым. Уже после первого посещения ей стало абсолютно понятно, почему коллеги с такой радостью спихнули эту «сомнительную честь» именно ей. Никто не хотел возвращаться туда второй раз. Никто не хотел дышать этим воздухом дольше необходимого. Никто не хотел писать об этом по-настоящему – честно, без розовых очков и дежурных фраз про «реабилитацию» и «гуманизацию».

Остро захотелось выпить кофе – пусть даже самого дешевого, растворимого. Просто ощутить на языке вкус чего-то настоящего, не связанного с такими местами – она уже знала, что кофе в ПНИ – редкость, привилегия, дефицит.

И все же заставила себя выйти, жмурясь от ярких лучей солнца и подойти к будке КПП, на ходу доставая удостоверение.

Ее пропустили без лишней волокиты, сразу направив к парадному входу и объяснив как найти главврача. Стараясь меньше привлекать к себе внимание прогуливающихся людей, Дана прошла внутрь, сразу набрав в грудь воздуха – как в воду нырнула. Хотела как можно дольше не вдыхать этот запах – хлорки, еды, человеческого пота, масла…. Безнадежности.

Мимо быстрым шагом пробежала санитарка, бросив на женщину удивленный взгляд – наверное, подумала, что ей почудилось.

Дана зашла на административный этаж и сразу направилась к приемной, где ее уже ждал высокий мужчина с усталым лицом – Лукьянов Валерий Александрович.

– Алена Богдановна, – он протянул ей руку. – Вы опоздали.

– На десять минут, – согласилась Дана, – простите, пробки. А вы далеко от центра находитесь.

– Не все хотят нас рядом видеть, – сухо отозвался мужчина, садясь за свой широкий стол. – Мы, знаете ли, не в почете.