Текст книги "Танец с огнем (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)
Весела Костадинова
Танец с огнем
Часть 1
1
Я буду падать, падать, и падать... Но когда я встану – упадут все.
(Великолепный век. Хюррем Султан)
2011 г.
Волна набегала за волной на холодный, черный в сумерках пляж, тонко припорошенный снегом. Снег лежал неровно – тончайшей, едва различимой вуалью на сером, плотно слежавшемся песке и чуть более заметно белел на округлых валунах у самой кромки прибоя.
Снежинки падали медленно, нерешительно, словно бледная, умирающая мошкара. Они кружились в сыром воздухе, цеплялись за черные мокрые камни, за выбеленные солью обломки дерева, за спутанные комки водорослей – и мгновенно исчезали, растворяясь от теплого, солоноватого дыхания моря. Но на их место тут же опускались новые – бесконечные, безмолвные, упрямо белые.
Море шумело тяжело и недовольно.
Оно привыкло к ласковому южному солнцу, к золотистой ряби, к прозрачной бирюзе и ленивому шороху гальки под босыми ногами. А теперь его били холодом. Зима дышала прямо в лицо – резким, металлическим ветром, пытаясь сковать, заковать в ледяную корку, утихомирить, заставить замолчать. Но море сопротивлялось.
Волны вставали почти вертикально – на метр, полтора, – гневно рокотали, рвали тонкую пленку льда и снега, с хрустом перекатывали камни размером с кулак и побольше. Каждый удар выплевывал на берег новые трофеи: розоватые створки раковин, лохматые бороды водорослей, обглоданные морем куски досок, пластиковые обрывки, чья-то потерянная леска, скрученная в узел. Все это мгновенно покрывалось тонкой белой пылью – и тут же смывалось следующим накатом.
Снег и море вели между собой молчаливую, упрямую войну.
Наблюдающая за морем женщина холода не замечала. Она сидела совсем недалеко от того места, куда еще доставали волны, на влажном, большом куске дерева, около разведенного костра. Снег падал тихо, ласково. Мягкие хлопья оседали на ее растрепанных рыжих волосах, превращая их в седеющую от инея гриву, таяли на щеках, оставляя холодные дорожки, искрились крошечными звездами в свете огня, но она не замечала и этого. Взгляд ее был устремлен куда-то за линию прибоя, в свинцово-серую, тяжелую даль, где небо и вода сливались в одну непроницаемую стену.
Рядом с ней, у самых ног, примостилась серая, ничем не примечательная кошка – невесть откуда взявшаяся в этом пустом месте. Шерсть у нее была слипшейся от мороси и снега, но глаза желтые, спокойные. Кошка сначала просто сидела, потом бесшумно подобралась ближе к теплу. Женщина не шелохнулась, когда та осторожно вытянула нос к свертку рядом с ней – нетронутому сэндвичу, завернутому в бумагу. Кошка стянула его одним точным движением, развернула, быстро съела, облизнулась и, блаженно жмурясь, свернулась клубком на прогретом дереве, поджав под себя лапы. Хвост ее медленно покачивался в такт дыханию костра.
Женщина ничего этого не видела.
Иногда она отводила взгляд от моря и смотрела вниз – на свои руки, лежавшие на коленях. Тонкие, когда-то изящные пальцы теперь были покрыты сетью мелких морщин, потрескавшейся кожей, мозолями и заусенцами – следами холода, бесконечной воды, чистящих средств, жестких щеток, веревок, соли. Ногти были коротко острижены, местами обломаны, кожа на костяшках покраснела и шелушилась. Руки, которые выглядели старше, чем ее лицо.
Стоявший в полумраке холодного, пустого на зиму, отеля мужчина невольно любовался тонким профилем, четко вырисованном на фоне огня и серого неба. За несколько проведенных в отеле дней он изучил это лицо до мельчайших деталей: высокий лоб, фарфоровая кожа, покрытая россыпью бледных веснушек, большие серо-голубые глаза в обрамлении длинных, темных ресниц, тонкие крылья носа, поджатые, чуть бледные губы. Лицо мадонны в окружении грязи. Старая одежда – часто с чужого плеча: потертый свитер, слишком большой, рукава закатаны несколько раз, джинсы, выцветшие до белизны на коленях, куртка с облезшей молнией. Волосы – ярко-рыжие, густые, но без ухода – она заплетала их в тугую косу и крепко стягивала на затылке резинкой или просто куском веревки, чтобы не мешали, руки – израненные, потрескавшиеся, разъеденные белизной и хлоркой. Ни украшений, ни следов косметики – только усталость, въевшаяся в черты, как соль в кожу.
Она редко поднимала на него глаза, отвечала всегда односложно. Заселила в номер, выдав ключи от номера и от кухни, уточнила, что именно он предпочитает из еды. Каждые три дня она приходила убирать: тщательно, маниакально не пропускала ни пылинки под кроватью, ни пятна на зеркале, ни крошки в углу. Двигалась бесшумно, как тень, и уходила так же – не сказав лишнего слова.
Мужчина стоял у окна второго этажа, опираясь плечом о холодную стену, и смотрел вниз – на нее, на костер, на кошку, что грелась у огня, на бесконечный шум волн. А после – достал телефон и набрал заветный номер. Он не ждал ответа, отсчитал ровно три гудка и сбросил вызов. Сигнал подан – он ждал звонка.
Который последовал незамедлительно, точно тот, кто был на другом конце связи ощутил важность вызова.
– Я нашел ее, – тихо сказал мужчина, не отрывая зеленых глаз от женщины, неподвижной, как статуя.
– Уверен? – после паузы спросили с того конца. Голос звучал тихо, но эмоции мужчина считал безошибочно – страх и радость, надежда и горечь.
– Да. Это она. Живая.
Голос молчал, переваривая ответ.
– Я знал, – наконец, ответил он. – Знал. Как… – он с трудом выдавил слова, – как она?
– Плохо, – ответил мужчина, поджимая тонкие губы и нахмурившись.
Женщина за окном встала и словно во сне пошла к кромке воды.
– Да, что за нах…. – он одним движением отбросил телефон в сторону и рванул к выходу, всем своим существом ощущая, что сейчас случиться что-то непоправимое, что-то такое, что не должно случиться. Трубка надрывалась вопросами, но он не слышал, бегом спускаясь вниз, перепрыгивая через ступени.
На берегу тонкая фигурка подошла к самому краю, ее ноги в потрепанных кроссовках уже лизали морские волны. Она зашла по щиколотку, а он был еще слишком далеко. Рванул со всей силы – благо не подводило тренированное тело, но женщина сделала еще шаг и еще. Вот уже ее накрыло очередной волной, сбило с ног, потащило в море.
От ужаса хотелось кричать, но он не мог. Понимал, что шансы вытащить в такой шторм почти нулевые. Не мог поверить, что она решилась на такое.
Закричал, скорее от отчаяния, от ужаса, от бессилия.
Среди волн мелькнули рыжие волосы, растрепанные, мокрые, золотистые в пробившемся сквозь тучи луче света. Мелькнули и пропали, утаскиваемые беспощадной холодной стихией, безразличной к человеческой жизни.
Он подбежал к самой кромке, старательно вглядываясь в свинцовую серость волн. Не замечая как его самого снова и снова окатывают холодные волны шторма.
И вдруг – снова луч. Короткий, слепящий. И снова волосы. Совсем близко. Три-четыре шага – от силы пять. Шага, которые могли стоить ему жизни здесь и сейчас.
Волна отступила на миг, обнажив ее – тонкую, скорчившуюся фигуру, цепляющуюся за что-то невидимое под водой. Лицо белое, глаза закрыты или потеряны в соленой тьме. Еще одна волна накатывала уже сзади, огромная, готовая добить.
Он не думал.
Просто шагнул вперед – в воду по колено, по пояс, чувствуя, как течение сразу хватает за ноги, тянет, рвет равновесие. Руки вытянуты вперед, пальцы растопырены, как будто мог схватить воздух, расстояние, саму ее судьбу.
– Держись! – крикнул он, хотя знал, что она не услышит.
Она услышала. Распахнула большие серые глаза в которых отражались ужас и тоска. Безысходность.
Открыла рот – чтобы ответить, чтобы вдохнуть, чтобы крикнуть? – и тут же захлебнулась соленой зеленой горечью. Вода ворвалась внутрь, как наказание, как прощание.
«Зачем?» – точно спрашивали эти глаза, пока течение утаскивало ее дальше, дальше от берега, от костра, от его протянутых рук.
«Зачем?» – билось в голове, заглушая даже шум крови в ушах.
Зачем он пришел? Зачем кричит? Зачем вообще кто-то еще пытается… Ужас, боль, отчаяние и то самое равнодушие – усталое, старое, как эти волны – смешались внутри в один непреодолимый, вязкий коктейль. Он душил сильнее, чем вода. И она уже не сопротивлялась.
Только смотрела – сквозь пелену брызг, сквозь пену, сквозь слезы – на фигуру мужчины, который все еще шел вперед. Шел, когда уже не должен был. Шел, когда каждый шаг отнимал у него дыхание и равновесие.
И знала, что не успеет, не сможет.
Свинец сковал все тело, тащил на дно. Туда, где нет больше боли, нет унижения, нет страха, нет предательства. Только покой. Вода попала в легкие, грудь вспыхнула болью.
Перетерпеть. И конец. Конец всему.
И вдруг – тепло живой руки. Живое, настойчивое, невозможное тепло человеческой руки. Пальцы, крепко сомкнувшиеся вокруг ее запястья, тянули вверх – наперекор ее собственной воле, наперекор ревущему течению, наперекор тому свинцу, что уже почти унес ее на дно. Рука не отпускала. Рука не давала покоя.
Она дернулась – инстинктивно, слабо, почти рефлекторно – пытаясь вырваться, вернуться в ту тьму, где уже не нужно бороться. Но хватка была сильнее. Не грубая, не жестокая – просто упрямая. Как будто тот, кто держал, знал, что сдастся только вместе с ней.
Волна ударила снова, закрутила их обоих, швырнула вверх и вниз, но рука не разжалась.
Через мутную пелену соли и тьмы она увидела – совсем близко – лицо. Женское, сосредоточенное, миловидное.
Незнакомка крепко держала ее за руку и тянула в сторону берега с нечеловеческой силой. Боль пронзила легкие раскаленным железом, нестерпимой силой. А ее все тянули и тянули обратно. В глазах потемнело от холода и боли, она уже не осознавала где она и кто ее тащит. Тащит прочь от глубины и смерти, от холода и льда.
Колени ударились о камни берега – резко, жестоко. Потрепанная ткань джинсов лопнула с влажным треском, кожа разодралась, кровь смешалась с морской водой и снегом. Но эта новая, земная боль была последней, что она успела осознать.
Мужчина, дрожа всем телом – от холода, от адреналина, от ужаса, который еще не отпустил, – рванул ее из последних сил из безжизненных объятий моря. Выволок на мокрый песок и гальку, упал рядом на колени, не разжимая хватки. Лежал рядом, дрожа от лютого холода, даже не чувствуя, как на лицо падают хлопья усилившегося к ночи снега. И не мог поверить в чудо – ее словно вынесло к нему течением.
Солнце зашло за горизонт, окутав берег ночной тьмой.
2
Дом горел.
Не трещал – ревел. Низкий, басовитый гул, будто внутри стен работал огромный двигатель, пожирающий воздух. Пламя уже не лизало – оно выплевывало себя из дверных проемов, из щелей в полу, из разбитых стекол, превращая окна в ослепительно-рыжие пасти. Стены дышали жаром, как раскаленная печь: даже на расстоянии нескольких метров кожа стягивалась, трескалась, покрываясь мелкими волдырями еще до того, как огонь добрался вплотную.
Жар бил в лицо невидимой кувалдой – плотный, маслянистый, он сдирал влагу с глаз, выжигал ресницы в одно мгновение, оставляя короткие обугленные щетинки. Одежда не горела – она плавилась: синтетика прилипала к телу горячей коркой, впитывалась в кожу, становилась второй, мертвой кожей. Боль была везде и сразу: сначала ослепляющая, рвущая криком из горла, потом – глухая, пульсирующая, как будто кто-то медленно вдавливал раскаленные гвозди в мышцы, в кости, в саму суть. Нервные окончания на обожженных участках быстро гасли – и это было еще страшнее: там, где кожа уже почернела и лопалась, боль отступала, уступая место жуткой невесомой пустоте, а глубже продолжало жечь нестерпимо.
Дым был повсюду – живой, тяжелый, сладковато-горький, с привкусом расплавленного пластика и горелой проводки. Он стелился по полу черным текучим слоем, поднимался выше, заполнял все пространство до потолка. Каждый вдох – как глоток раскаленного ножа: гортань сжималась спазмом, трахея обжигалась изнутри, легкие отказывались принимать эту отраву. Кашель рвал грудь на части, выворачивал ребра, во рту стоял металлический вкус смешанный с гарью и собственной кровью. Слезы текли непрерывно, но глаза все равно варились: конъюнктива краснела, опухала, мир расплывался в мутно-оранжевом мареве.
А потом пришел угарный газ – коварный, без запаха, но с ощущением. Сначала – странная легкость в голове, будто кто-то чужой внутри радовался, шептал: «все хорошо, можно прилечь». В висках стучало, как молотом по наковальне, слух приглушался, превращался в звонкий гул, перед глазами вспыхивали цветные искры, туннель сужался. Хотелось просто сесть. Опуститься на колени. Лечь на горячий, уже дымящийся пол и закрыть глаза. Боль становилась далекой, приглушенной, почти приятной – как будто тело уже сдалось и отпускало душу.
Сознание мерцало: черная волна накрывала, отступала, возвращала на секунду реальность – треск лопающегося дерева, запах горящего лака, далекий вой сирен где-то снаружи, – а потом снова утаскивала в мягкую, теплую тьму. Последняя ясная мысль была почти спокойной: «уже не больно… почти».
Удар. Взлет. Падение. От грохота взрыва едва не лопнули барабанные перепонки.
А потом вдруг в легкие ворвался воздух – прохладный, влажный, ночной. Он хлынул внутрь, как спасение, обволакивая изломанное, обожженное тело с ног до головы. Кожа, покрытая черными волдырями и коркой запекшейся крови, вздрогнула от внезапного холода. Тело судорожно дернулось, сделало несколько жадных, рваных вдохов – каждый как удар ножом в грудь. Кислород хлынул в кровь, разжигая угасающее сознание.
И крик.
О боже. Они были еще живы.
Высокий, надрывный вопль Амелии – не просто боль, а чистый, животный ужас, когда голос срывается на ультразвук, режет воздух, как стекло. За ним – плач Иришки, тонкий, прерывистый, детский всхлип, который переходит в отчаянный визг: «Папа! Папа-а-а!» – и снова тонет в кашле, в удушье.
Он рванулся всем, что осталось от него: мыслями, волей, обугленными руками, которые уже не слушались, ногами, превращенными в бесформенные обрубки боли. Туда, наверх, на второй этаж, где окна теперь светились не желтым, а яростно-белым – пламя вырывалось наружу языками, жадно лизало подоконники, пожирало занавески, превращало их в летящие искры. Стекла лопались с сухим хлопком, как выстрелы, осыпаясь вниз сверкающим дождем. Дерево трещало, стонало, ломалось – крыша проседала с тяжелым грохотом, и изнутри выплескивался новый вал черного дыма, подсвеченного снизу адским оранжевым.
Но тело больше ему не принадлежало.
Оно лежало распластанным на холодной, мокрой от росы траве – трава колола спину, как иглы, но это была уже чужая боль, далекая. Тело только слушало. Слушало, как крики его жены и его дочки становятся тише, глуше – их заглушает рев огня, низкий, басовитый, всепоглощающий. Пламя на втором этаже уже не лизало – оно ревело, как живое существо, пожирающее воздух, стены, жизни. Искры взлетали вверх столбом, кружась в ночном небе, как рой светлячков-смертей.
Тело дернулось еще раз – попытка встать, ползти, крикнуть в ответ. Но мышцы обмякли, как пережаренное мясо. Из глаз катились слезы – горячие, соленые, они стекали по щекам, смешиваясь с сажей, обжигая и без того опаленную, потрескавшуюся плоть лица. Кожа на скулах лопалась с тихим треском, обнажая розовое мясо под черной коркой. Слезы не приносили облегчения – они только жгли сильнее.
И снова крик.
– Нет! Не надо! Прошу вас! Не надо!
Он силился понять, откуда исходит этот крик. Из дома? Из огня?
Из угла темной комнаты?
Там, в полумраке, сжалась тонкая фигурка. Рыжие волосы спутаны, прилипли к мокрым от слез щекам, как мокрые нити. Она пыталась закрыть руками обнаженное тело – маленькую грудь, тонкую талию, бедра, дрожащие от холода и ужаса. Кожа бледная, почти прозрачная в тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в занавесках. На шее – темные пятна синяков, отпечатки пальцев, уже пожелтевшие по краям, но все еще яркие, обвиняющие.
Глаза – огромные, серо-голубые, как зимнее небо перед бурей – смотрели прямо на него. В них не было ничего, кроме мольбы, слез и животного ужаса. Губы шевелились беззвучно, повторяя: «Пожалуйста… пожалуйста…»
А в нем – ненависть.
Черная, густая, как дым от горящего пластика. Она поднималась из груди, заполняла горло, выжигала все остальное. Хотелось шагнуть вперед, схватить эту тонкую белую шею одной рукой – и сжать. Одним движением сломать хрупкие позвонки, заглушить этот крик навсегда. Чтобы больше не смотреть в эти глаза. Чтобы не видеть в них свое отражение – искаженное, звериное.
«Остановись!» – кричало сознание где-то глубоко, слабея с каждым ударом сердца.
«Остановись! Это не ты! Остановись!»
Но тело не слушалось. Оно двигалось само – тяжелое, чужое. Он подходил ближе. Поднимал ее за шею, как тряпичную куклу. Пальцы смыкались на горячей, влажной коже. Она дергалась, хрипела, царапала его руки ногтями – бесполезно. Глаза смотрели в упор: удивительно красивые, огромные, полные слез. В них отражался он сам – монстр с пустыми глазами.
Он наклонялся ближе. Чувствовал ее дыхание – быстрое, прерывистое – на своем лице. Запах страха, смешанный с запахом ее волос. И снова поднимал руку. Тело дернулось – резко, как от удара током.
Он проснулся.
Тяжело дыша, пытаясь собраться с мыслями. Глядя в черный потолок двухъярусной кровати, наверху которой спал его сосед. Прислушиваясь к ночным звукам камеры.
Грудь ходила ходуном, сердце готово было вырваться изнутри, кровь стучала в висках. Черная футболка, подушка, простыня и одеяло пропитались насквозь его потом, а может быть и слезами. Он тяжело дышал, стараясь успокоится, прислушиваясь к темноте: с стонам, храпу, бессвязному бормотанию своих сокамерников.
Жутко, до тошноты, хотелось курить. Затянуться ядовитым, горьким дымом – чтобы выжечь из ноздрей, из горла, из памяти запах огня и боли. Запах горелой плоти, расплавленного пластика, обугленного дерева. И поверх всего – тот другой запах: дорогого шампуня с ноткой ванили и фиалок, тонких духов, которые она наносила за ушами. Запах, от которого теперь подкатывала тошнота пополам с чем-то еще, чему он не хотел давать имя.
Рука сама собой нырнула под койку, пальцы нащупали знакомую выемку в бетонном полу – холодную, чуть влажную щель. Достал телефон – старый, потрепанный, с треснутым экраном, но все еще живой. Нажал кнопку – тусклый синий свет вспыхнул, осветив лицо снизу, как в дешевом ужастике.
Лицо.
Ужасное.
Похожее на маску, слепленную из кошмаров.
Кожа на щеках и подбородке – рубцовая, стянутая, местами лоснящаяся, как запекшийся воск. Шрамы тянулись от висков вниз, пересекаясь, образуя сетку, будто кто-то пытался сшить лицо заново, но нитки были слишком грубыми. Один глаз чуть меньше другого – веко не до конца открывалось, застыв в вечном прищуре. Губы истонченные, в уголках – белесые трещины. Все это освещалось экраном снизу, делая тени глубже, а морщины – черными провалами.
Садист. Насильник.
Он смотрел на свое отражение и знал: это не просто ожоги. Это – правда, выжженная на коже. То, что огонь снаружи сделал с телом, огонь внутри сделал с душой. И теперь они совпали. Полностью.
Он смотрел в пустой экран, надеясь отыскать там хоть одно слово. Одно сообщение, которое бы дало облегчение. Но было пусто. И поднявшаяся было надежда начинала угасать. То, что едва не вернуло к жизни вечером, медленно умирало в черной, звонкой тишине спящего отряда в исправительной колонии.
Он перевернулся на бок, лицом к стене. Бетон был холодным, шершавым, пах пылью и старой краской. Он прижался щекой к нему – сильно, до боли в рубцах. Хотелось, чтобы хоть что-то снаружи уняло жар внутри.
Но внутри все равно горело.
3
Женщина с трудом открыла глаза, почувствовав на своем лице тепло от горящего в комнате камина. Отсветы пламени ложились на пол, играли на белых стенах, отражались в большом, панорамном окне гостиничного номера, за которым угасал день.
Во рту было сухо, мучительно сухо. Голова раскалывалась: каждый удар пульса отдавался в висках тупой болью, от которой хотелось зажмуриться снова. Тело трясло – мелкая, противная дрожь, будто озноб, пробирал до костей, несмотря на жар камина и толстое одеяло, которым она была укрыта. Руки и ноги казались чужими: слабые, ватные, не слушались. Она попыталась приподняться на локте и тут же тихо застонала – тело отозвалось острой болью, особенно правая нога. Из уголка глаза скатилась по щеке и тут же впиталась в подушку невольная слеза.
Женщина свернулась калачиком и снова закрыла глаза. Ей было страшно, очень страшно – она уже знала, что может последовать за таким пробуждением.
Тогда, три года назад, все было точно так же…..
2009 г.
Мучительно болела голова, набитая ватой, рыжие волосы разметались по серой, неудобной подушке. Было холодно, очень холодно – тело сотрясал озноб. Дана открыла глаза, заставив себя осмотреться. Серая, тусклая комната с минимумом мебели – только кровать на которой она лежала – старая, неудобная, скрипучая. Напротив – стул, такой же старый, как и все в этой серой комнате. На окне под самым потолком – странные тюлевые занавески, сквозь которые с усилием пробивались лучи летнего солнца, высвечивая на белой поверхности недвусмысленные тени – решетки.
Дана с трудом подняла руку и провела ею по лицу.
Она понятия не имела, как оказалась в этом месте, большем похожем на камеру, чем на комнату. Последнее, что она помнила в деталях – похороны. Похороны Марата.
Она стояла около могилы, наблюдая, как лопата за лопатой на гроб ее мужа, вернее того, что от него осталось, падают комки холодной земли. И ощущала пустоту. Полнейшую, острую пустоту в сердце и в голове. Ее сказка, та, что начиналась с романтических прогулок под звездами и обещаний вечной верности, обернулась кошмаром наяву, а счастье, казавшееся таким осязаемым и теплым, как солнечный свет на коже, превратилось в кусок обгоревшей плоти, в котором едва просматривались человеческие черты, заставляя ее задаваться мучительным вопросом: а было ли оно вообще, это счастье, или то была лишь иллюзия, сотканная из наивных надежд и обмана?
Когда-то, в далекие дни, наполненные ароматом свежесваренного кофе по утрам и тихими вечерами у камина, она любила этого мужчину всем сердцем – без остатка, отдаваясь ему душой и телом, веря, что он отвечает ей той же страстной преданностью, которая сквозила в каждом его взгляде и прикосновении. А сейчас, стоя здесь под высоким, ярким небом на кладбище, она, испытывая мучительную, раздирающую боль, которая пульсировала в груди с каждым ударом сердца, продолжала любить его – упрямо, отчаянно, – но уже давно не была уверена в его чувствах, ведь последние месяцы их жизни были отравлены подозрениями, холодными ночами в отдельных постелях и тайными звонками, которые он спешил сбрасывать при ее появлении.
Закрыла глаза, не желая видеть никого из знакомых и партеров по бизнесу мужа. Они здесь не ради него и не ради нее, они здесь, слетелись как коршуны на то, что осталось от Марата Лодыгина – его наследства: крупной аграрной компании, недвижимости, счетов. Каждый из них счел своим долгом подойти к ней и заверить в своем участии – читай желании урвать кусок пожирнее. Ведь красавица-вдова с рыжими волосами и хрупкой фигурой казалась им не более чем временным препятствием, которое легко обойти с помощью юристов и интриг.
Дана хотела остаться одна. Упасть перед могилой на колени и плакать. Выплакать наконец всю накопившуюся боль, которая жгла изнутри как кислота, весь свой ужас, все одиночество, что навалилось на нее тяжелым бременем, разочарование в иллюзиях прошлого и страх перед будущим, где она, оставшаяся без опоры, должна была бороться за выживание в мире, полном волков в овечьих шкурах.
Она слышала их шепот за спиной, когда они один за другим уходили с кладбища, уезжали на поминки, но сама даже не шевельнулась. Пусть уйдут все, тогда и только тогда она сможет, наконец, выкричать свою боль. И пусть все они неодобрительно качают головой на ее отсутствие на поминках – ей все равно.
Где-то над головой прокричала степная птица, рассматривая с высоты кучку людей, выходящих из рощи кладбища. Дана продолжала упрямо стоять перед свежей могилой, глядя на фотографию Марата на кресте. И слез не было, была только пустота. Даже оставшись одна она не так и не могла вырвать из себя ни звука.
Медленно пошла к машине, не замечая как палящее южное июльское солнце жжет ее нежную кожу. Щеки и шея уже покраснели, покрываясь мелкими капельками пота, который она не чувствовала, лоб блестел, дыхание стало тяжелым, прерывистым, но все это оставалось где-то на периферии, как чужое тело, которое она тащила за собой. Ноги двигались сами, каблуки туфель проваливались в мягкую землю, платье липло к спине, но она ничего не замечала – только шла вперед, к машине, к спасению от этого места, где все кончилось.
Медленно подошла к автомобилю и вдруг навалилась на дверцу, пытаясь преодолеть накатившую слабость и головокружение.
А дальше….. дальше – пустота. И эта страшная комната с решетками на окнах. Ее распущенная прическа – длинные вьющиеся волосы разметались по кровати. Она задела рукой руку – кольца на пальце тоже не было, как и сережек в ушах. Ее платья – черного и дорогого – тоже не оказалось. Вместо этого она была переодета в серую футболку и спортивные серые брюки.
За дверью послышались шаги – тяжелые, уверенные, приближающиеся. Ключ звякнул в замке.
Дана вздрогнула всем телом, поджимая под себя босые ноги.
В комнату вошел высокий силуэт, едва различимый в скудном свете. Широкоплечий, мощный, он показался молодой женщине огромным. Она тяжело задышала, едва справляясь с паникой.
Мужчина щелкнул включателем, и свет лампы внезапно ударил по глазам, на секунду ослепив Дану. Она зажмурилась, справляя с головной болью и тошнотой, а после заставила себя открыть глаза.
На нее смотрело чудовище.
Не человек, а кошмар.
Женщина не удержалась – крик вырвался из горла сам собой, короткий, надрывный, полный животного ужаса; она сжалась на кровати, подтянув колени к груди, машинально отползая назад, пока спина не уперлась в холодную стену, а пружины жалобно заскрипели под ее весом. Огромный, отвратительно ужасный, он стоял неподвижно, заполняя собой все пространство комнаты, и свет лампы безжалостно высвечивал каждую деталь того, что когда-то было лицом.
Лицо человека было похоже на маску ужаса – шрамы, рубцы, ни одного сантиметра здоровой кожи. Один глаз был почти полностью закрыт: веко, сморщенное и укороченное, не могло подняться выше середины, превращая взгляд в вечный прищур, полный тьмы. Второй глаз – живой, серый, пронзительный – смотрел прямо на нее, и в нем не было ни жалости, ни злобы, только холодная, выжженная пустота.
Он не сделал ни шага вперед. Просто стоял, глядя на нее сверху вниз, и в этой неподвижности было что-то еще более пугающее, чем если бы он двинулся к ней.
Губы – тонкие, бледные, испещренные белесыми рубцами и оплавленными краями – едва шевелились, когда он заговорил, и голос вышел хриплым, надтреснутым, как будто горло тоже пострадало от того же пламени.
– Что, не нравлюсь?
Женщина едва могла дышать, не то чтобы говорить. Она зажала рот обеими руками, только с ужасом рассматривая незнакомца. Его руки, открытые простой, хоть и дорогой футболкой, бугрились мышцами, однако и их покрывала сеть отвратительного вида шрамов.
Мужчина тихо хмыкнул, рассматривая в свою очередь ее.
– Любуйся. Это работа твоего мужа, – добавил он.
Дана дрожала всем телом.
– Зачем…. – едва сдерживаясь, чтобы не стучать зубами выдавила она, – зачем я здесь?
Мужчина оскалился, что выглядело еще более чудовищно.
– Не понимаешь?
Дана отрицательно замотала головой. Ей отчаянно захотелось соскочить с кровати и бросится бегом из этого места, из этой комнаты, от этого страшного человека.
– Твой муж, Дана, убил меня, – он сел на стул напротив нее, – убил мою семью, мою жену и мою дочь…
Дана отчаянно замотала головой. Это была ложь. Марат никогда не был ангелом, но и убийцей тоже не был.
– Не веришь? – усмехнулось чудовище, – и не надо. Это он, Дана, сделал со мной это. Видишь? – повернулся к ней самой изуродованной частью лица.
Дана машинально отвернулась – резко, всем телом, – но в следующую секунду мужчина одним стремительным движением подскочил к ней. Стул отлетел назад с грохотом, ударившись о стену. Он оказался рядом мгновенно – слишком близко, слишком быстро. Горячие, грубые пальцы – покрытые теми же шрамами, шершавые, как наждачная бумага, – вцепились в ее подбородок. Он заставил ее повернуть голову обратно, приподнял лицо вверх, так что их глаза оказались на одном уровне.
Близко.
Настолько близко, что она чувствовала его дыхание – горячее, прерывистое, с привкусом металла и сигаретного дыма. Видела каждую пору на его изуродованной коже, каждую трещинку в рубцах, каждую капельку пота, которая скатывалась по виску и терялась в складках шрамов. Видела зрачок единственного живого глаза – расширенный, черный, как бездонная яма, в котором отражалась она сама: маленькая, дрожащая, сломленная.
– Смотри, – прошептал он, и его голос дрогнул впервые – не от злобы, а от чего-то другого, гораздо более страшного. – Смотри на то, что он сделал. Это не просто ожоги. Это – приговор. Он и его люди заперли меня в доме. Залили бензином. Подожгли. А потом он ушел, оставив меня гореть заживо. И мою жену. И мою дочь. Они кричали, Дана. Они кричали так, что я до сих пор слышу их каждый раз, когда закрываю глаза.
Дана дрожала мелкой дрожью, ее губы дрожали, кривились, но она не смела даже пикнуть, глядя в сумасшедшие глаза.
– Он мертв… – едва выдавила она. – Мой Ма… муж мертв….
– Да, – согласилось чудовище, выпуская ее лицо. – Ублюдок оказался хитрее меня – сдох, не дожидаясь пока я приду за ним. Потому что от меня он бы такой легкой смерти – сгореть заживо – не получил. Он бы прочувствовал все. За каждый крик Амелии, за каждую слезинку Иринки…. Он умирал бы месяцами, Дана. И ты – тоже…
Женщина подавила всхлип ужаса, понимая, что этот человек приготовил для нее. Он был сумасшедшим, ненормальным маньяком, ненавидевшим все живое.
– Я…. – она пыталась собраться с мыслями, – я ничего вам не сделала…..
Он не ответил. Отошел к окну и чуть отодвинул занавеску, глядя на заходящее солнце.
– Я помню твой голос, – внезапно спокойно заметил он. Настолько буднично и спокойно, что Дана невольно вздрогнула. – Я слушал твою программу на радио тогда, четыре года назад, каждый раз, когда ехал на работу. Мне нравилось, как ты ее ведешь – остро, с юмором, с точными комментариями, бьющими прямо в цель, Дана Романова, – он назвал ее по девичьей фамилии. – Подающие надежды, молодая, наглая и острая журналистка, которая даже прогноз погоды читала так, что заставляла людей улыбаться. Мне говорили, – он обернулся к ней, – что ты пришла на работу к главному редактору, и когда тебя не взяли – стала приходить на радио каждый день. Разносила кофе, делала распечатки, участвовала в работе даже не имея трудового договора. Пока тебя не стали воспринимать своей и не устроили работать, это так, Дана?
