Текст книги "Танец с огнем (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)
12
2012 г.
Дана перевела дыхание, выровняла сердце и открыла глаза. Стоять в холодном коридоре спиной к почти ледяной стене – то еще удовольствие. Странно, она только сейчас, снова оказавшись в тюрьме собственных воспоминаний, вдруг мучительно ясно поняла, что именно в тот серый осенний день впервые сравнила Ярова и Марата. Поставила перед своим мучителем и своим мужем знак равенства. Не осознанно, интуитивно, но к сожалению, близко к правде.
Слова Анатолия бабочкой бились в голове: Марат до сих пор не признал ее погибшей.
Значит ищет? Зачем? Закончить начатое 2 года назад?
Она медленно дошла до своей норки-комнаты и надела теплую куртку – слегка знобило. А на улице, пробиваясь сквозь чистые занавески, сияло яркое январское солнце, грея даже сейчас в разгар зимы. И вдруг женщина ощутила непреодолимое желание выйти на улицу, подставить лицо этим лучам, вдохнуть свежий запах моря и солнца. Она больше недели находилась в помещениях, пусть красивых, чистых и теплых. Пусть под неподдельной заботой, но именно сейчас ей хотелось ощутить запах свободы, доставшейся ей дорогой ценой.
Она брела вдоль берега, иногда бросая взгляд на отель – свое убежище, которое перестало быть безопасным. Что сделает Лоскутов, когда она не станет с ним говорить? Разные матери, но один отец. Различаются ли братья хоть чем-то?
Задумавшись, она не заметила бредущую ей на встречу тонкую фигурку, машущую ей рукой. А когда заметила – невольно и улыбнулась и нахмурилась.
Девушка в кедах и с корзинкой в руках выглядела как солнечный зайчик на песке, такая-же яркая и сияющая на солнце. Золотистые волосы свободно падали на плечи, отражая лучи, янтарные глаза весело улыбались. Не смотря на усталость и желание побыть одной Дана не смогла не улыбнуться и не помахать в ответ.
– Привет, – девушка подсела к ней на поваленное и вынесенное волнами дерево. – Вижу тебе лучше?
– Да, – кивнула Дана, заметив, что в корзинке у девушки остатки ракушек, мидий, раковины рапанов, вынесенных морем на песок.
Девушка проследила за взглядом и смешно наморщила носик.
– Собираю для поделок с детьми, – пояснила она и почему-то зарумянилась, словно ее поймали на детском проступке. – Люблю заниматься с детьми…. Они… такие чистые, что ли…
Она заправила за ухо прядь золотистых волос, которые ветер тут же снова вырвал на свободу.
– Ты местная? – осторожно спросила Дана. Как-то в эти дни она мимоходом спросила у Лоскутова о девушке, но тот только недоуменно пожал плечами.
– Не совсем, – призналась та. – Я живу вон в том доме, на утесе, – она вытянула руку, указывая куда-то вверх и влево.
– Я думала тот дом заброшен, – нахмурилась Дана, стараясь уловить глазами детали, пытаясь разглядеть среди скал и редких сосен старый двухэтажный дом с облупившейся голубой краской и выбитым когда-то окном на втором этаже.
– Был заброшен, – согласилась незнакомка. – Он принадлежит моей тетке. У меня сейчас… сложный период и она разрешила мне пожить там.
Она наклонилась и вытащила из-под коряги раковину довольно большого рапана.
– Ух ты, – восхитилась совершенно по-детски, – вот это красавчик.
Дана ее мнения не разделяла. Ей нравились раковины рапанов, но вот конкретно эта – черная от прилипших водорослей и ярко-бордовая внутри вызвала скорее тревожные чувства, чем восхищение.
– Он еще жив, – заметила она, – наверно вчерашним штормом вынесло.
– Ну, – рассмеялась девушка, – тогда давай вернем его домой.
Замахнулась и с неожиданной силой бросила рапана далеко в воду.
Дана снова невольно улыбнулась, радуясь, что хоть кто-то в этом мире может быть вот таким открытым, светлым.
Она снова посмотрела в корзину на дне которой лежали белесые осколки мидий.
– А это-то тебе зачем? – она запустила руку в корзину, перебирая осколки. – Они же переломанные…
– Не скажи, – хитро улыбнулась девушка. – Смотри, – достала несколько штук и разложила на ладони так, что они слегка засияли тусклым перламутром. – Видишь? Всего лишь кусочки… но если их сложить в мозаику, так, чтобы они стали частью целого, отполировать, покрыть смолой… они станут отличным материалом для инкрустаций….
Дана тихо засмеялась, где-то внутри завидуя незнакомке.
– Что? – снова заалела та.
– Ты такая… непосредственная, – не удержалась женщина. – Наверное я завидую тебе…
– Нечему завидовать, Дана, – внезапно довольно серьезно произнесла девушка. – Я стараюсь жить, хотя это не просто.
Дана прикусила язык. Незнакомка ведь сказала, что и она живет здесь не просто так – мир не вращался только вокруг самой Даны и ее проблем.
– Что произошло у тебя? – она не хотела быть любопытной, но не смогла сдержать вопроса.
– Да, наверное, как у всех, – та рассеяно пожала плечами и неуверенно улыбнулась. – Не знаю никого, у кого не случалось бы поганых дней. Поганого времени – так мама звала периоды, когда жизнь дает коленом под задницу. Вот и у меня сейчас просто поганое время, – янтарные глаза слегка затуманились.
Дана молчала, подавляя в себе внезапный порыв обнять девушку за тонкие плечи.
– Муж у меня… – начала девушка и замолчала. – чудит. Или мудит…. Тут уж как посмотреть. Разрушает себя. И меня. И всех, кто оказывается рядом.
– Ты сбежала? – по спине Даны прошла волна мурашек.
– Нет… – тут же ответила девушка. – Просто…. Не могу смотреть на то, что он делает с собой. Он был сильным, смелым, любящим мужчиной, когда я выходила за него замуж… Любил меня так, что я иногда думала – это слишком много для одного человека… – Дана ощутила как защипало в носу. – Мы часами могли говорить с ним обо всем. Дом – полная чаша – он у меня умный ведь, – в голосе против воли послышалось восхищение и неподдельная любовь. – Родился ребенок. Казалось, нам сама удача улыбается…. – на золотистых ресница повисла слеза. Девушка чертила палкой по песку, справляясь с эмоциями, – а потом все закончилось. В один день.
Дана глубоко дышала, замерев.
– Наш ребенок, Дана, умер…. Его убили. И мой муж…. Он стал другим. Совсем другим. Он умер вместе с нашей семьей…. Я видела, наблюдала как день за днем он деградирует, становится животным. И ничего не смогла с этим сделать. Убежала. Не потому что разлюбила. Не могу больше смотреть на это…. Не хочу в этом участвовать, видеть, как он умирает заживо снова и снова. Каждый день. Гниет, сгорает… Здесь я снова смогла дышать, стала кому-то нужной…. Занимаюсь с детьми… их много здесь. И не все они нужны своим родителям, сама понимаешь – городок не большой, работа есть только летом. А мне с ними легче.
Слеза упала на влажный песок, моментально став частью пляжа.
Дана обхватила девушку за плечи и прижала к себе. Та не отстранилась, напротив, обняла женщину, деля с ней слезы и боль. Прижалась к груди, как маленький котенок, крохотный и теплый.
– А ты… – шмыгнув носом, спросила девушка, – ты была замужем?
– Да, – Дана вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Была.
– И?
– Моя сказка закончилась, – призналась та.
– Ты любила мужа? – тихо спросила девушка.
– Больше, чем кого либо, – слова застряли в горле как песок, царапая и обжигая. – Я была молодой и глупой… Мне было 23, когда встретила Марата… и это было похоже на мечту. Я работала радиоведущей – мне только-только доверили вести утренние эфиры, и для меня это было счастьем. Я обожала заходить ранним утром в радиорубку, ощущать запах только что сваренного кофе. Видеть, как лучи солнца заливают все вокруг. Надевать наушники и говорить со своими слушателями. О новостях, о погоде, о пробках, о футболе, о том, как правильно варить борщ… – она невольно усмехнулась, сквозь слезы. – Приглашать гостей, задавать им вопросы, которые никто другой не решался задать. Знаешь, мне нравилось… вскрывать людей. Показывать их суть. Иногда эта суть оказывалась хуже, чем я ожидала. А иногда – намного, намного лучше. И каждый раз я думала: вот оно, настоящее. Вот ради чего я здесь.
Мне тогда казалось, что весь мир лежит у моих ног. Что мне открыты любые дороги. Что я всегда добьюсь чего хочу. Вместе с эфирами вела свою колонку в газете, училась у коллег-расследователей, иногда до бешенства раздражая их своими вопросами. А потом они смеялись, трепали меня по голове, пили приготовленный мной кофе и говорили, что если получив «Золотое перо» я забуду о них – они этого не простят…. – она замолчала, подавляя боль.
– Ты любила свою работу… – заметила девушка.
– Да. Очень, – от горечи во рту захотелось сплюнуть. – А потом на один из эфиров пришел Марат. Марат Рустамович Лодыгин. Бизнесмен, аграрий, кандидат в депутаты от одного из районов края… Человек, который строил свой бизнес… почти с нуля. Начинавший в 23 года мальчиком на побегушках в одном из только-только приватизированных колхозов и к 36 годам ставший владельцем целого аграрного комплекса. Тысячи гектаров земли, техника, люди, которые на него работали. Переработка, логистика, контракты с крупными сетями – все свое. Он умел говорить с чиновниками, с фермерами, с рабочими. Умел торговаться, умел держать слово – так мне тогда казалось.
Еще перед эфиром наши девчонки шептались про него и хихикали надо мной, обсуждая интервью. Конечно я знала, как он выглядит – самый завидный жених Кубани… Но… понимаешь, мне это было не интересно. Гораздо больше интересовала меня его подноготная: от мальчишки-сироты до серьезного бизнесмена. Коллеги постарше его не жаловали, говорили, что есть в нем что-то жестокое, хищное. Впрочем, – Дана бросила в море гальку, – а про кого из нынешних власть имущих нельзя сказать тоже самое? Деньги и власть к слабакам не идут…
Она поправила волосы, выбившиеся из простой косы, заправляя их под платок.
– Когда он пришел… я сидела в студии, пробегая глазами вопросы, многие из которых не стала согласовывать с его пресс-службой. Знала, что играю с огнем, но как иначе я могла понять, что за человек передо мной? К тому же политика нашей станции была такова, что мы не играли ни на чьей стороне. За это нас и ценили наши слушатели, любили и доверяли тому, что мы говорим. Он сел за стол напротив меня, посмотрев своими голубыми глазами.
– И ты пропала? – грустно улыбнулась девушка.
Дана коротко усмехнулась – горько, без веселья.
– Нет. Совсем нет. Это не было разрядом молнии или чем-то подобным, как в романах. На самом деле я подумала, что это будет одно из самых сложных интервью в моей жизни. Высокий, широкоплечий, по-своему красивый – даже наша секретарша, обычно невозмутимая, покраснела, когда занесла ему кофе, он производил впечатление очень непростого человека. Вещи в себе, понимаешь? Такой, который привык, что мир подстраивается под него, а не наоборот. Сухие, сильные руки. Коротко стриженные волосы, уже с легкой сединой на висках, хотя ему было чуть за тридцать пять. Никаких лишних украшений, только часы на запястье – тяжелые, металлические, с потертым кожаным ремешком. Все в нем говорило: я пришел не красоваться.
Дана опустила взгляд на песок, где ее пальцы невольно рисовали мелкие круги.
– А еще… он смотрел на меня так… словно сам хотел проникнуть в душу. Не просто отвечать на вопросы – а читать меня. Словно я была следующей задачей, которую нужно разгадать. Мне стало неуютно под его взглядом. Не страшно – нет. Просто… тесно. Как будто воздух в студии вдруг стал гуще. Я привыкла быть той, кто задает тон, кто держит микрофон и нити разговора. А тут вдруг почувствовала, что кто-то другой взял управление. И это ощущение… оно меня одновременно злило и притягивало. Сбивало с толку. И я впервые в жизни провалила интервью. Задавала сложные вопросы, не жалела его, но раскрыть так и не смогла, хотя после главный редактор назвал это интервью образцовым.
Она потерла начинающие болеть виски.
– Я задавала вопросы, он отвечал. А когда дали рекламу – наклонился ко мне, поймал глазами и тихо спросил: совсем не боишься?
– И что ты ответила?
– Рассмеялась и уточнила: это вы мне вежливо сказали, что я страх потеряла?
– А он? – не смогла сдержать вопроса девушка.
– Рассмеялся. Громко и заливисто. Очень искренне. Его веселила моя наглость. После работы он ждал меня около здания радиостанции, с букетом в руках…. Не роскошным букетом роз, а с очень изящным букетом фиалок. Потом я узнала, что фиалки – его любимые цветы.
Она замолчала, прислушиваясь ко крику чаек над головами.
– Потом он начал приглашать меня на свидания. Сначала я относилась к этому осторожно, но сложно устоять, когда тебе 23 года и ты видишь в холодных глазах искры огня, обращенного только на тебя. Я и сама не заметила, как влюбилась в него. Настолько сильно, что видела только его, думала только о нем. Он стал моим первым мужчиной и той же ночью сделал мне предложение. Оказывается, носил кольцо в кармане в того самого утра, когда давал мне интервью. Сразу после поехал и купил кольцо.
– Конечно, – после паузы продолжила она, – маме не нравилась такая спешка – мы знали друг друга всего четыре месяца. Но разве влюбленную женщину может хоть что-то остановить? И я стала его женой. Его идеальной женой, которую не стыдно показать партнерам. У меня не осталось времени на работу – жизнь с Маратом захватила целиком. Выборная кампания – я стояла рядом на всех встречах, улыбалась в камеры. Победа – я принимала цветы и поздравления. Его благотворительные проекты – я стала их лицом: детские дома, школы, больницы. Я разрезала ленточки, вручала подарки, говорила правильные слова. Его дом, его интересы, его ритм. Мне казалось, что это сбывшаяся мечта, сказка. Теперь уже не я брала интервью, их брали у меня…. У него. А я стояла или сидела рядом. И молчала.
– Знаешь… это происходит так незаметно…. Так… добровольно. Маленькая, ты не можешь совмещать работу и нашу жизнь. Маленькая, этот цвет не твой… Маленькая, моя жена не может появиться на публике в джинсах… Маленькая, я так люблю когда ты встречаешь меня в платье и на каблуках… Маленькая, не думай об этом, это не твоя проблема… Маленькая… Маленькая…. Маленькая…. – она закрыла глаза. – Маленькая….
– Умерла мама – случился сердечный приступ. И день похорон стал последним днем, когда я видела своих родных. Понимаешь… они все были из сел и станиц. Они были не моего круга…. Не круга Марата… И он ясно дал это понять. Утешал, поддерживал и…. тонко намекнул об этом. Зачем мне шумные, неотесанные родственники, зыркающие глазами, чтобы урвать после смерти мамы? Зачем мне подруги, которые завидуют моему счастью и моей жизни. Общаться надо с равными. С такими же как я сама. Когда он пришел и пах чужими духами…. Я сама себе не поверила. Думала, что это мои фантазии, мои выдумки…. И задала ему вопрос прямо. А он прямо ответил, что моя лучшая подруга хотела соблазнить его.
Дана закрыла глаза рукой.
– Я избавилась от подруги раз и навсегда. От последней подруги, с которой еще ходила вместе в детский сад. Было больно, но Марат того стоил.
Она всхлипнула.
– Он хотел детей. А я никак не могла забеременеть. Проходила обследования, лечение…. Пустое. Врачи говорили, что такое бывает, что мы молодые, что еще все получится. А я видела, как он становится все более и более недовольным. И мне было страшно. Я так сильно любила его, что запретила себе видеть все, что происходит с нами….
Девушка рядом молчала, все так же рисуя на песке палкой удивительные узоры.
– А что потом, Дана?
Женщина подавила тошноту. Подняла глаза на собеседницу и тихо сказала.
– А потом он убил меня, – в ее ушах снова раздался тот выстрел, который окончательно расставил точки над i. Заболела голова – отчаянно, жестоко. В том месте где над ее макушкой, чиркнув по черепу, пролетела пуля. В глазах потемнело точно кровь снова стала заливать лицо.
Дана смотрела на незнакомку глазами, ставшими почти черными.
13
В отель Дана вернулась в сумерках. Долго еще сидела с девушкой, которую звали Эли, на старой коряге и смотрела на море. Больше они не говорили, каждая погруженная в свои мысли. Но обеим было спокойно, точно все ужасы их жизни остались где-то там, далеко позади, отрезанные от мира пляжем и морем.
– Твой… сосед утром уехал, – заметила Эли на прощание.
– Да и скатертью дорога, – пробурчала Дана, поднимаясь с дерева. – Надеюсь, больше не вернется…
– Да как сказать, – девушка чуть наклонила голову и хитро посмотрела на подругу. – Не производит он впечатление мужчины, которого легко выгнать, – она кивнула в сторону отеля.
На кухне горел свет, и Дана громко выругалась, запахнула куртку и стремительно направилась к зданию.
– Сильно не бей! – крикнула ей вслед Эли, – и не по голове – крови много будет.
Дана обернулась, не поверив ушам, а девушка, смеясь, продолжила.
– Бей по почкам и больно и следов нет! Профессиональный совет от бывшей медсестры!
Невольно смешок вырвался и у Даны, когда она представила себе себя, налетающую на крупного и сильного мужчину.
Она злилась и смеялась одновременно, залетая на кухню, где ее тут же встретили ароматные запахи запеченного мяса, зелени и апельсинов.
– Какого черта ты еще здесь? – рявкнула она на Лоскутова, который с невозмутимым видом снимал цедру с апельсина.
– Компенсируй мне 45 000 которые я заплатил за месяц жизни здесь, плюс 15 000 – неустойки, плюс 10 000 – морального ущерба и я подумаю, чтобы съехать в соседнее здание, – невозмутимо ответил тот, поднимая на нее зеленые глаза. – Ужинать будем, беглянка? Аппетит еще не нагуляла?
Она стояла, со злостью глядя на него – спокойного, в черной рубашке с закатанными рукавами, а глаза сами собой замечали детали, которые раньше она фиксировала чисто интуитивно: комплекция, как у брата, хотя Алексей был все-таки мощнее, цвет волос, поза в которой он сидел. Различались глаза, у Алексея они всегда были темно-серыми, цвета мокрого асфальта после ливня, холодными и непроницаемыми. А здесь – яркая, живая зелень, с золотыми искрами, которые вспыхивали, когда он поворачивал голову к свету.
Она невольно задержала взгляд на его лице подольше. Красивое. Не то чтобы смазливо-киношное, а именно приятное, цельное: резкие линии скул, чуть кривоватая улыбка, которая всегда начиналась с одного уголка рта, небольшой шрам над левой бровью – тонкий, старый, почти незаметный, если не приглядываться. Все это складывалось в образ, который одновременно раздражал и… притягивал. Черт, только этого сейчас не хватало.
Анатолий, словно почувствовав, куда именно смотрит женщина, медленно поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза – спокойно, без вызова, но и без тени смущения. Потом чуть кивнул, будто подтверждая ее невысказанную мысль.
– Да, – произнес он тихо, но очень отчетливо. – Мы с ним похожи. Генетику, увы, никто не отменял. Внешность у нас обоих – от отца. Тот был… кобелиной знатной. Наплодил клонов.
Он усмехнулся – коротко, безрадостно, больше для себя, чем для нее, и отложил нож, которым только что снимал цедру.
– Не удивлюсь, если где-то по свету до сих пор бродят еще пара-тройка наших «братьев по папе». Он, конечно, всегда клялся, что мы с Лешкой – единственные, но… его клятвы стоили примерно столько же, сколько его обещания вернуться к ужину. То есть – ничего. Дана, сядь, пожалуйста, у меня шея болит смотреть на тебя снизу вверх.
Она вздохнула и села на высокий стул.
– И нечего на меня так смотреть, – проворчал он, поднимаясь, доставая из духовки мясо и накладывая его по тарелкам. – Я все равно не уеду, пока ты не будешь в состоянии меня слушать.
– Ты уже все сказал, – буркнула женщина. – Я не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоим психопатом-братом.
Лоскутов вздохнул, потирая бровь. Внезапно Дана поняла, что часто видела такое движение и у Алексея.
Он тоже потирал бровь, когда…. Психовал.
2009 г.
Он не пришел к ней ни в ту ночь, ни в следующую, ни через несколько дней. Она почти не вставала с кровати, прислушиваясь к звукам дома. К голосам снаружи, в шагам на первом этаже – все ожидала услышать как скрипят ступени под тяжестью Ярова, услышать тяжелое дыхание у себя над ухом.
Но он не приходил, словно вообще забыл о пленнице у себя в доме. Только молчаливая Ангелина приносила еду, иногда качая головой.
На третий день лежать стало невыносимо. Женщина встала, пошатываясь, и прошла в душ. Нет, не душ, в ванную комнату – большую, чистую, уютную. Пол был выложен крупной светло-серой плиткой, подогрев работал так мягко, что босые ступни едва замечали переход от холода паркета к теплу. На широких полках – стопки белоснежных полотенец, сложенных идеальными квадратами, пушистый халат цвета слоновой кости на вешалке, флаконы с гелями для душа, каждый с аккуратной этикеткой: лаванда, белый чай, сандал и бергамот, морская соль с эвкалиптом. Дорогой шампунь в матовом стекле, кондиционер, масло для тела.
Сначала просто встала под обжигающие струи воды, а потом не выдержала, села в ванную, погружаясь в горячую воду. Заработал гидромассаж – Дана едва не заплакала от ощущений. Не от боли, не от страха, а от того, насколько это было просто, человечно, нормально. Настолько забытое ощущение, что тело само начало дрожать – не от холода, а от переизбытка заботы, которой здесь, в этом доме, не должно было быть.
Она настолько позабыла о времени, что подскочила от неожиданности, когда в ванную заглянула Ангелина.
– Ты здесь почти двадцать минут, – невозмутимо сообщила женщина, быстро окидывая взглядом ванную.
– Я задумалась, – пробормотала Дана.
– Не доставляй проблем, – впервые в голосе старухи проявилось легкое раздражение, – иначе я вынуждена буду все рассказать Алексею Эдуардовичу.
– Зачем здесь ванная, если я даже не могу в ней побыть? – не выдержала Дана.
Ангелина помолчала. Потом кивнула.
– Отдыхай, – и вышла прочь, впрочем двери закрыла не до конца.
Дане вдруг стало все равно. Измученное, уставшее тело хотело отдыха.
Яров уехал из дома следующим утром. Она даже не знала, что ночью он ходил как зверь в своем кабинете, борясь с собственными демонами, которые душили его душу. А утром, стоя у окна, увидела знакомую фигуру, садящуюся во внедорожник. И почувствовала облегчение, точно даже дышать стало легче.
Его не было дней десять. И Дана даже стала выходить из комнаты. В библиотеке, огромной и богатой нашла книги, зарываясь в них от мрачных будней. Здесь были книги на русском, английском, французском; старинные издания в потертых кожаных корешках с золотым тиснением, современные тома в ярких обложках, собрания сочинений, атласы, мемуары, поэзия, даже несколько потрепанных детективов в мягкой обложке, читать которые она не стала.
Приходила сюда каждый день. Сначала садилась в глубокое кожаное кресло у окна, потом устраивалась на диване перед камином, зарываясь в плед, который нашла в одном из ящиков. Она читала жадно, взахлеб – то Достоевского, то Хемингуэя, то старую английскую классику, то случайные сборники стихов, где попадались строки, от которых вдруг перехватывало дыхание.
Иногда Ангелина приносила ей чай – крепкий, с лимоном, в тяжелой фарфоровой чашке с золотым ободком – и ставила на столик рядом, не говоря ни слова. Дана уже не вздрагивала от ее шагов. Она просто кивала – коротко, почти благодарно – и продолжала читать.
Иногда она поднимала голову, задумываясь. За десять дней в доме монстра она прочла больше книг, чем за 4 года жизни с Маратом, хотя читать любила всегда. Но ее муж редко оставлял ей свободного времени – встречи, обязанности, ведение дома… Тогда это казалось нормальным – она, замужняя женщина, которая помогает мужу. Вот только чем? Организованными приемами? Или встречами с женами таких же бизнесменов? Благотворительными проектами, в которых она не решала ничего?
Когда эта мысль впервые пришла ей в голову – острая, как осколок стекла под кожей, – Дана замерла с книгой на коленях. Захотелось завыть. Не закричать, не заплакать – именно завыть, по-звериному, долго и надрывно, чтобы наконец выплеснуть наружу всю эту пустоту, которую она четыре года называла «нормальной семейной жизнью». Сейчас, когда у нее в запасе оставались считанные месяцы жизни, она могла себе позволить понять, какой же была ее жизнь с Маратом.
Пустой.
Такой же как станет смерть.
Когда снова вернулся Яров, Дана ощутила это всем своим существом. Просто проснулась на диване, на котором читала и поняла – он дома. Вошедшая через пол часа в библиотеку Ангелина подтвердила ее ощущения.
– Алексей Эдуардович велел вам поужинать с ним в семь часов.
Одна фраза от которой холод пробрал до костей.
Дана медленно кивнула, ожидая от Ангелины дальнейших указаний. Но их не было.
Она отложила книгу и вернулась к себе в комнату. Часы показывали начало шестого.
Села на кровать, задумавшись. Марат всегда любил, когда она ужинает с ним при полном параде – легкий макияж, укладка, платье. Даже дома ужин с ним был событием, которое нужно правильно подать. Но сейчас ей никто ничего не говорил и не указывал, что одевать. Что не будет раздражать зверя? Как спуститься к нему и не вызвать всплеск его ненависти?
Ей было страшно. Она стояла перед раскрытым шкафом, скользя глазами по одежде, и никак не могла сделать выбор. Поэтому к половине седьмого переоделась в белые джинсы, простую рубашку и заплела волосы в длинную, затейливую косу, сложную – с переплетениями, тонкими прядями, которые она вытаскивала наружу, чтобы создать объем и легкую небрежность. Марат называл косы деревенской привычкой, но ей они нравились.
Яров молча ждал ее в столовой, куда и проводила женщину Ангелина. Он сидел во главе стола, в черной рубашке, ворот которой был расстегнут на верхнюю пуговицу, а рукава закатаны до локтей – неформальный вид. Выглядел усталым – по-настоящему, глубоко усталым: тени под глазами стали гуще, кожа вокруг них пожелтела, а плечи, обычно прямые и напряженные, как у человека, который всегда готов к удару, чуть опустились. Но при этом – спокойным. Бросил на нее беглый взгляд, и уголки изуродованных губ едва заметно дрогнули. Дана не поняла, было ли это одобрение или брезгливость.
Повинуясь все тем же молчаливым приказам Ангелины, она села за стол напротив него. Чувствовала его тяжелый взгляд, но не поднимала глаз. Не хотела видеть это лицо. Не хотела видеть, как шрамы двигаются, когда он говорит, как они искажают каждую эмоцию, превращая улыбку в гримасу, а гнев – в маску из кошмаров. Да и сам ужин казался фарсом, спектаклем нормальности в аду.
– Не любишь рыбу? – ровно спросил он, замечая, что она едва прикоснулась к еде.
Вопрос казался жуткой насмешкой – она в принципе не могла есть под его взглядом. Стараясь не злить маньяка, Дана поднесла вилку к губам и проглотила кусочек великолепно запеченной форели.
– Я порчу тебе аппетит, – с усмешкой констатировал он. – Да, наверное, наблюдать как я ем – тот еще квест и удовольствие. Особенно когда каждый мой глоток напоминает тебе, что напротив сидит человек, который выглядит так, будто его лицо жевала мясорубка.
Дана замерла от ужаса, понимая, что любая ее фраза теперь может вызвать приступ гнева.
– Я… – слова застряли в горле, и это было не метафорой – она действительно не могла найти слов.
– Боишься, что наброшусь на тебя… – закончил он, отпивая вина и наливая ей немного, тут же разбавляя водой. – Если не любишь что-то, достаточно сказать Геле о своих предпочтениях, – добавил все так же спокойно. – Не хочешь есть – не ешь…. Я не стану запихивать в тебя еду силком, Дана. Если только ты не решишь уморить себя голодом… тогда разговор будет другим.
Дана заставила себя взять еще один кусочек форели. Проглотила. На этот раз вкус дошел до сознания – свежий, нежный, с травяной ноткой. И еще один.
Так же не поднимая глаз от тарелки, иногда позволяла себе сделать пару глотков из бокала.
Яров снова вздохнул.
– Десерт перенесем в мой кабинет, – он подождал, пока она закончит с рыбой. – Тебе чай или кофе?
– Кофе… – едва слышно прошептала женщина, не понимая, чего ожидать дальше.
Он молча кивнул, поднимаясь и протягивая ей руку. Большую, изуродованную ладонь. Только сейчас Дана увидела, что мизинец на правой руке отсутствовал почти полностью – остался лишь маленький, аккуратный обрубок, чуть розоватый, будто кожа там так и не привыкла к отсутствию пальца. Шрамы на ладони складывались в сложный, грубый узор. Тошнота мгновенно подкатила к горлу, но она заставила себя протянуть свою руку: маленькую, холодную – и вложила в его ладонь. Пальцы сомкнулись вокруг ее ладони – не сильно, не грубо, но уверенно, как будто он знал, что она сейчас может упасть или отшатнуться.
Повел ее за собой. Они прошли через холл – длинный, с высоким потолком, потом по коридору, где свет был приглушен, а стены обшиты темным деревом. Дверь в кабинет оказалась тяжелой, дубовой, с резными панелями. Яров толкнул ее плечом, не отпуская руки Даны.
Внутри пахло книгами, кожей, легким дымом. Огонь в камине уже горел – низкий, ровный, с красными углями в глубине. На низком столике у дивана стоял поднос: две чашки кофе, серебряный кофейник, маленькие фарфоровые тарелочки с десертом.
– Садись, – кивнул он на диван, а сам расположился в своем кресле во главе большого стола. Достал из ящика маленькую игрушку – мячик на резинке и подбросил его вверх, поймав обратно.
Дана молча повиновалась.
– Я был в твоем доме, – заметил Яров и кивнул на подарочный пакет, лежавший на диване. – Забрал некоторые вещи. Там кое-что для тебя.
Женщина непонимающе подняла на него глаза.
– Открой, – велел он, выпрямляясь в кресле.
Дрожащими руками она взяла подарок и осторожно заглянула внутрь. Журналы.
«Коммерсант», «Форбс» – это выписывал Марат – первое о чем она подумала, закусив губу. Она тоже читала их, с удовольствием наслаждаясь статьями и интервью.
Но под стопкой «Коммерсанта» и «Форбса» лежали другие издания. «Новая газета» – с ее узнаваемой черно-белой обложкой и крупными заголовками, которые всегда звучали как крик. «Ведомости» – сухие, деловые, но с материалами, которые Марат называл «оппозиционной ерундой». «Независимая газета» – с передовицами, от которых у него когда-то начиналась мигрень. Все свежее: номера за последние два-три месяца. Был там и «National geographic» и еще пара международных журналов.
Она раскладывала их на диване, ощущая странную дрожь в руках, и теперь уже не от страха. Эти издания Марат не выписывал совсем, а значит Яров не мог привезти их из ее дома. Значит... покупал?
Дана подняла голову на своего мучителя. Он довольно улыбался, насмешливо попивая свой кофе.
– Давно ты заглядывала в нормальную прессу? – спросил слегка лениво.
– Давно… – женщина опустила глаза от стыда и горечи.
– Наслаждайся, – услышала ответ. – Посмотри, там внизу еще кое-что есть.
Чувствуя, как пылают щеки, Дана достала последние издания и закрыла глаза. На дне пакета в простой картонной коробке лежал радиоприемник.
